Жанр: Драма
Рассказы
...ой трубе.
- Митька! - угрожающе позвал он. - Ты что ж, стервец?
Пакостить вздумал? Вылезай сей минут!
- Пров Кириакович, миленький, родимый, не сердитеся.
Я б сам рад, да не можу, истинный хрест. Совсем руку свернул, - услыхал
он в ответ слабый, приглушенный металлом голос.
Быков налился кровью.
- Ты мне комедь не ломай, окаянный черт! Вылазь, говорю, не то всю
морду размолочу!
В трубе заплакало.
- Лучше убейте, не можу больше мучиться. Ой, больно!
Пров Кириакович почесал в затылке.
- Ишь ты!.. И впрямь застрял, пащенок... Треба веревкой за ноги взять и
вытягивать.
Лейзер осторожно приблизился сзади к Быкову.
- Такое несчастье, такое несчастье... Мы уже пробовали - не
вытаскивается... Господин машинист говорит - нужно залить смазочным
маслом, тогда таки будет скользко...
- Брысь, жидюга! - отрезал Быков. - Без тебя знаю. Скажи гличанам, чтоб
несли масло.
Широкоплечий канадец-кочегар с ножовым шрамом через всю щеку принес
ведро с густым маслом. Пров Кириакович сбросил люстриновый пиджак и с
размаху выплеснул масло глубоко в трубу.
- Швабру! - крикнул он испуганному Лейзеру и, выхватив швабру из рук
кочегара, стал пропихивать в трубу.
- Еще ведро!
Второе ведро выплеснуло в трубу скользкую зеленоваточерную жижу.
- Петька! Лезай, сволота, с канатом. Вяжи его за ноги!
Петька полез в трубу. По его грязным щекам катились капли пота и слез.
Ему было страшно и жаль "Крысу". Вскоре он выбрался обратно, весь черный и
липкий от масла.
- Завязал, - прохрипел он, отплевываясь.
Пров Кириакович навертел конец веревки на руку и, перебросив через
плечо, потянул. Труба взвыла отчаянным воплем.
- Цыть! - взбееился Быков. - Барин нашелся. Терпи, чичас вытяну!
Он вторично налег на веревку, и кочегарку пронизало нестерпимым криком.
Прежде чем Пров Кириакович успел потянуть в третий раз, О'Хидди схватил
его за плечи и отшвырнул в угол кочегарки на груду шлака.
- Скажите ему, что я не позволяю мучить мальчугана! - крикнул он
Лейзеру.
Быков поднялся, сине-пунцовый от ярости.
- Ты!.. Передай этому нехристю - ежели так, пущай сам копается. А не
хочет - придется трубу выламывать.
Лейзер, оцепенев, перевел.
О'Хидди тряхнул головой.
- Хорошо! Я пойду доложу капитану.
Он взбежал по трапу и исчез в люке. Пров Кириакович хотел потянуть еще
раз, но канадец со шрамом угрожающе поднял стиснутый кулак, и Быков
остался недвижим.
В люке снова появилась голова О'Хидди.
- Мистер Цвибель, поднимайтесь и попросите с собой мистера Бикофа.
Капитан желает говорить с вами.
Пров Кириакович плюнул, чертыхнулся и полез наверх.
Капитан Джиббинс стоял у люка и смотрел на Быкова холодными
прищуренными глазами. Он попросил объяснить ему, что случилось, и,
выслушав рассказ Лейзера, сказал неторопливо и скучающе:
- Выломать трубу я не могу позволить без согласия владельцев груза и
хозяина. Я пошлю сейчас срочную телеграмму в Нью-Орлеан. А пока пробуйте
так или иначе освободить мальчишку. v
Быков в бешенстве полез вниз. В трубу лили еще масло, пробовали тянуть
то быстрыми рывками, то медленно и осторожно, но каждое дерганье причиняло
Митьке невыносимую боль, и кочегарка снова оглашалась дикими воплями.
Митька рыдал и просил лучше убить его сразу.
Так тянулось до вечера. Вечером Быков, исчерпав весь запас ругани, ушел
на берег. Кочегары тихо переговаривались, прислушиваясь к глухим
всхлипываниям.
- Он долго не выдержит, - мрачно сказал канадец, - я говорю, что надо
распиливать трубу ацетиленом.
- Джиббинс не позволит, - отозвался другой кочегар.
- Сволочь! - хрипнул канадец и ударил кулаком по трубе!
8
Утром капитан Джиббинс получил ответ на срочную телеграмму.
Он прочел его у себя в каюте, и лицо его каменело с каждой строчкой.
Хозяин телеграфировал, что он не допускает никакой задержки из-за
какого-то паскудного русского мальчишки и возлагает всю ответственность за
последствия опоздания на Джиббинса.
"Мы всегда найдем в Америке капитана, который сумеет более преданно
соблюдать интересы фирмы", - кончалась телеграмма.
Капитан Джиббинс закрыл глаза и, как наяву, увидел жену и двоих ребят.
Его лицо дернулось. Резким движением он разодрал листок телеграммы и вышел
на палубу. Там перед О'Хидди стоял Быков и, размахивая руками, что-то
горячо объяснял Цвибелю. Цвибель увидел капитана и впился в него жалким,
оробелым взглядом.
- Мистер капитан, вы уже имеете ответ из Америки?
- Да, - сухо ответил Джиббинс, - переведите мистеру Бикофу, что я не
задержусь ни на один час. Сегодня вечером топки должны быть зажжены, а
завтра утром мы уйдем. Если по вине мистера Бикофа этого не случится - ему
придется оплатить все убытки компании и мои.
Быков стиснул кулаки и пустил крепчайшую ругань.
- А ты ж, треклятый ублюдок! Хоть бы ты сдох в трубе, сукин сын.
Лейзер отшатнулся.
- Что такое вы говорите, Пров Кириакович, что даже совсем страшно
слушать. Разве на ребенке есть какая вина, чтоб он помер в таком нехорошем
месте?
- Пошел ты к черту! - рявкнул Быков.
Капитан Джиббинс хотел уйти в каюту, но его остановил кочегар со
шрамом, вылезший на палубу из машинного люка.
- Извините, сэр, - сказал канадец, - люди просят разрешения разрезать
трубу. Больше ждать нельзя, мальчик едва дышит. Мы...
Бритые щеки Джиббинса слегка порозовели. Не повышая голоса, он ответил:
- Запрещаю.
- Но это убийство, сэр, - угрожающе надвинулся канадец, - мы этого не
допустим. Мы разрежем трубу без вашего согласия.
- Попробуйте! - еще тише сказал Джиббинс. - Вы знаете, что такое бунт
на корабле, и знаете, что по этому поводу говорит закон. Прошу вас... Я не
дам двух пенсов за вашу шкуру. Понятно?
Шрам на щеке канадца налился кровью. Он обжег Джиббинса горячим
взглядом, круто повернулся и скрылся в люке.
- Приглядите за людьми, О'Хидди. Вы отвечаете за машинную команду, -
зло бросил механику Джиббинс и ушел в каюту.
Быков и Цвибель спустились в кочегарку. Митька уже не отвечал на оклики
и только чуть слышно стонал. Колокол позвал команду к обеду. Кочегарка
опустела. Быков нагнулся к трубе и долго прислушивался. Потом выпрямился и
решительным движением надвинул картуз на брови.
- Идем к капитану, - приказал он Цвибелю и полез наверх.
Капитан Джиббинс жевал бифштекс и уставился на Быкова и Цвибеля
спокойными, бесстрастными глазами.
- Вытащили? - спросил он, отрезав кусок сочащегося кровью мяса.
- Ничего не выходит, мистер капитан. Ой, какой страшный случай, - начал
Лейзер, но Быков оборвал его. Он оперся руками на стол, и бурачное лицо
его внезапно побледнело.
- Ты скажи ему, Лейзер, - заговорил он тихо, хотя-никто не мог понять
его, кроме Цвибеля, - скажи ему, что вытащить стервенка нельзя, а я
платить протори не могу. Откудова ж у меня такие деньги? - Быков
остановился, шумно вобрав в грудь воздух, и с воздухом глухо выдохнул: -
Пусть затапливает топки с им вместе.
Лейзер охнул:
- Ой, Пров Кириакович! Разве можно такие шутки? Как я скажу такое
американскому капитану, чтоб убить ребенка жаром? Лучше вы сами делайте
что хотите, а я не могу. От меня и детей моих бог откажется за такое дело.
Быков перегнулся через стол.
- Слушай, Лейзер, - прошипел он, - я не шутю с тобой.
Я не хочу пойти по миру из-за выскребка. Вот мое слово: если не скажешь
капитану, кладу крест, расскажу господину приставу, как ты в запрошлом
году ходил по Дерибасовской с красным флагом и кричал против царя.
Лейзер почувствовал холодное щекотание мурашек, пробежавших по спине,
но попытался еще сопротивляться.
- Ну и что такое? - сказал он с жалкой и больной улыбкой. - Господин
пристав ничего не скажет. Какой еврей тогда не ходил с красным флагом и не
кричал разные глупости?
- Глупости? Про орла забыл? Думаешь, я не знаю.
Лейзер отшатнулся. Это был оглушительный удар. Значит,
Быков знает об этом. О том, что Лейзер тщательно скрывал все время и
думал, что это поросло травой забвения. О том, что он, Лейзер Цвибель,
вместе с разгоряченными студентами сорвал лепного орла с аптеки на
Маразлиевской и в забвенном исступлении топтал ногами его черные крылья.
Это было гораздо страшнее красного флага. Лейзер закрыл глаза, а Быков
продолжал шипеть:
- А Шликермана помнишь?
Цвибель простонал. Он вспомнил изуродованное тело Шликермана, до смерти
забитого городовыми в участке, горько и глубоко вздохнул и решился.
- Грех вам, Пров Кириакович... Ну хорошо... Я скажу капитану.
Пока он переводил капитану Джиббинсу слова Быкова, у него тряслись руки
и дрожали губы. Джиббинс выслушал молча. Ни одна черточка не шелохнулась
на его гладком лице. Он вынул изо рта трубку и медленно ответил:
- Скажите мистеру Бикофу, что это его дело. Мальчишка его и предприятие
его, Пусть устраивается, как знает... если сумеет сохранить все в тайне от
моей команды и как-нибудь обмануть людей. Я ничего не слыхал и ничего не
знаю. Но вечером топки будут зажжены.
Быков поджал губы и вышел с Цвибелем на палубу. Бирюзовые тени вечера
ложились на штилевой рейд. Стояла вечерняя тишина, разрываемая только
криками чаек, дерущихся на воде из-за отбросов. Быков повернулся к Цвибелю
и, наливаясь кррвью, прошептал дико и грозно:
- Если одно слово кому - запомни: со света сживу.
В кочегарке не было никого, кроме мальчишек. Американцы еще не
вернулись с обеда. Мальчишки, перешептываясь, стояли около трубы, в
отверстие которой засунул голову Петька.
Быков схватил Петьку за оттопыренный на спине брезент и рванул к себе.
Петька вытаращил в испуге глаза, белые, как пуговицы, на черном лице.
- Ты чего тут засунулся, стервец? Опять лайдачите? Всех поубиваю к
чертовой матери! - зарычал Пров Кириакович, приподняв Петьку на воздух.
- Дак мы пошабашили, Пров Кирьякич! - взвизгнул Петька. - Зараз все
трубы кончили, ей-же-ей. Кабы не "Крыса", все б раньше часу сробили.
Пров Кириакович оглянулся на квадратную дыру люка вверху, над которой
синело небо, подтащил Петьку к себе и забормотал:
- Чичас полезай в трубу к "Крысе". На, завяжи веревку себе на ногу и
полезай. Как гличане с обеда придут, я тебя тащить оттеда буду, а ты кричи
в голос. Неначе ты не Петька, а "Крыса".
- Зачем, Пров Кирьякич?
- Ты еще поспрашивай!.. А как вытащу - реви коровой, будто с радости.
Ну, марш! А то в два счета к чертовой матери! А вы - молчать в домовину,
бо десять шкур поспуекаю! - крикнул он трем остальным.
Петька исчез в трубе, из которой свисала веревка. Отверстие люка
наверху потемнело, и по перекладинам трапа загремели шаги спускающихся
американцев.
Цвибель шумно вздохнул и осмелился притронуться к локтю Быкова.
- Пров Кириакович, - выдавил он, дрожа, - ужели ж вы себе хотите так
загублять невинное дите?
Быков взглянул на него.
- И до чего ж вы жалостливая нация! - сказал он с презрительным
недоумением. - Должно, с того вас и бьют во всех землях... - И вдруг
вскипел злобой, прикрикнул: - Твой, что ли? Твое какое дело? Я его нашел -
я за него и ответчик. Все одно у него никого - бездомный, никто не
спросит. А спросят - скажу: сбег, уехал с гличанами. Пшел!
Лейзер отпрянул. Спустившиеся кочегары приблизились к трубе. Быков,
крякнув, ухватил веревку и, натужась, потянул.
Петька в трубе завыл. Веревка стала подаваться.
- Тащи!.. Тащи! - заорал Быков, и кочегары, поняв, тоже ухватились за
конец. Показались Петькины ноги, зад, и наконец выскользнуло все тело.
Растопырив руки, Петька грохнулся лицом в железный пол, усеянный острыми
комьями шлака.
Он сильно расшиб лоб и разревелся уже непритворно. Кочегары, загалдев,
подхватили его и поволокли по трапу на палубу.
Канадец платком стер кровь с расшибленного Петькина лба и хотел
вытереть все лицо, покрытое жирным черным налетом смазки, но Быков вырвал
мальчика из его рук и потащил к сходне. По дороге он наткнулся на
вышедшего на шум О'Хидди.
- Что случилось? - спросил механик.
Канадец, торопясь, объяснил ему, что мальчика удалось вытащить.
О'Хидди подошел к Быкову. Ему захотелось сказать спасенному что-нибудь
ободряющее и ласковое. Он прикоснулся ладонью к слипшимся Петькиным
волосам. Петька повернул голову, открыл рот, и механик увидел черные
испорченные зубы, нисколько не похожие на блестящий частокол зубов Митьки.
О'Хидди отнял руку и с недоумением проследил за Быковым, стремительно
сбежавшим на пирс, таща за собой Петьку. Когда тот скрылся за углом
пакгауза, механик отошел от борта и спустился в кочегарку.
Мальчики, собрав инструмент, тоже собирались уходить.
О'Хидди подождал, пока они взобрались наверх, взял багор и глубоко
просунул его в трубу. Багор наткнулся на мягкое препятствие, и О'Хидди
услыхал чуть слышный звук, похожий на жалкое мяуканье.
Он отбросил багор и в несколько прыжков одолел трап. На палубе он
умерил шаги и постучался в дверь капитанской каюты.
Джиббинс удивленно посмотрел на механика, на бледное лицо с
расширенными васильковыми глазами, на капли пота на лбу.
- Что с вами, Дикки? - спросил он.
Механик задыхался.
- Фред!.. Совершено преступление. Этот негодяй Бикоф обманул нас. Он
вытащил из трубы другого мальчика. Тот остался там. Он уже почти умер, он
не может даже ответить...
Капитан Джиббинс вертел в руке трубку. Лицо его стало очень неподвижным
и тяжелым.
- Я так и думал, - медленно произнес он.
Механик отшатнулся.
- Как? Вы знаете это?
- Не знаю, но я предполагал. - Джиббинс зажал трубку в зубах и, чиркнув
спичкой о подошву, медленно разжег табак. - Но это все равно. У нас нет
выхода. Мы должны уйти завтра утром, как только погрузим последний мешок
жмыха.
В десять вечера вы разожжете топки.
- Вы с ума сошли! А ребенок?
Капитан Джиббинс поднял голову. Глаза у него стали
зеленовато-холодными, как кусочки льда.
- Выслушайте меня, приятель! Если я не исполню приказа хозяина, меня
вышвырнут и занесут в черный список. Ни одна компания не возьмет меня на
работу. Вы холостяк. У меня есть дети и жена. Я знаю, что совершено
преступление, если смотреть на вещи с точки зрения общей морали. Но в
данном случае я смотрю с точки зрения личной морали. Я человек и не хочу,
чтобы моя семья подохла под забором. Мне дороги мои дети. Может быть, вы
не поймете этого, но, когда я думаю о том, что будет с моими детьми, я
принимаю на себя ответственность... И вы не захотите сделать моих детей
такими же отщепенцами и нищими, как этот мальчишка...
- Но команда...
- Команда не узнает ничего, если вы ей не скажете. А вы не скажете
потому, что не захотите смерти моим детям. Мальчика все равно уже не
спасти. Еще два-три часа, и он задохнется... В десять мы засыпаем уголь в
топки. Это приказ!
О'Хидди стиснул виски. Ему показалось, что голова у него раздувается,
как резиновый шар, и сейчас лопнет.
- Хорошо!.. Я буду молчать. Да простит господь мне и вам, Фред!
"Мэджи Дальтон" вышла из одесской гавани ровно в полдень, взяв полный
груз. На пирсе было пустынно, и только у пакгауза жалась скорченная фигура
в длинном потертом сюртуке. Лейзер Цвибель пришел проводить пароход,
потому что у него было девять голодных детей и жалостливое к детям, никому
не нужное сердце. Кргда "Мэджи" свернула за выступ мола, он ушел с пирса,
унося на согбенной спине никому не видимый страшный груз.
"Мэджи" благополучно прошла Босфор и Гибралтар. Машины работали хорошо,
взятый в Одессе уголь был отличного качества, люди работали превосходно, и
только старший механик О'Хидди с утра напивался дo одурения и лежал у себя
в каюте опухший и страшный.
За Гибралтаром "Мэджи" вступила в Атлантику на путь, проложенный пять
веков назад упрямым генуэзцем, и в первую же ночь механик О'Хидди на
глазах вахтенных матросов прыгнул со спардека за борт. Погода была свежая,
ветер гнал тяжелую волну, и шлюпки спустить было рискованно. Капитан
Джиббинс отметил этот печальный случай короткой записью в вахтенном
журнале.
Одиннадцать дней "Мэджи" резала океанскую волну и на двенадцатый встала
у родного причала в гавани Нью-Орлеана.
Хозяин вместе с главой фирмы Ленсби, сухим джентльменом в белом
цилиндре по летнему времени, взошел на палубу поблагодарить капитана
Джиббинса за удачный рейс и образцовую службу.
- Мы даем вам, кроме премии, еще специальную награду, и мистер Ленсби,
со своей стороны, тоже нашел нужным премировать вас за усердие... Кстати,
как вы развязались с этой заминкой в Одессе?
Капитан Джиббинс поклонился.
- Благодарю вас. Это пустяк. Не стоит и вспоминать, - ответил Джиббинс.
На нем, как всегда, была синяя фуражка с галунами и в зубах капитанская
трубка с изгрызенным мундштуком. Лицо капитана Джиббинса было гладким и
спокойным.
Ночью, когда отпущенная команда съехала на берег и на пароходе остался
лишь один вахтенный, капитан Джиббинс спустился в кочегарку. Задраив люк
на все барашки, он взял длинную кочергу и запустил ее в отверстие трубы.
Он долго ковырял ею в глубине трубы. На железный решетчатый пол выпало
несколько обгорелых костей, потом с гулким и пустым стуком вывалился
кругляшок маленького черепа. Запущенная еще раз кочерга выволокла что-то
звонко упавшее на пол.
Джиббинс нагнулся и поднял небольшую железную коробочку, в каких
упаковываются дешевые леденцы. Коробка была покрыта темным нагаром.
Капитан вынул нож и, подсунув под крышку, открыл коробку. На дне ее лежало
несколько медных пуговиц и черный от огня доллар. Джиббинс захлопнул
коробку и сунул ее в карман. Потом опустился на колени, разостлал платок и
собрал в него кости и череп. Выйдя на палубу, он подошел к борту и бросил
связанный узлом платок в черную, чуть колышущуюся воду.
В каюте он подошел к столу, взял бутылку виски, налил полный стакан и
поднес ко рту, но не выпил. Постоял минуту, провел рукой по лицу, как
будто стирая дрожь мускула под скулой, и, подойдя к открытому f
иллюминатору, выплеснул Таиски за борт.
Утром, съехав на берег, капитан Джиббинс зашел к знакомому ювелиру и
попросил впаять темный обожженный доллар в крышку своего серебряного
портсигара.
- Откуда у вас эта штука, Джиббинс? - спросил ювелир, вращая доллар в
пухлых пальцах.
Капитан Джиббинс нахмурился.
- Мне не хочется об этом рассказывать. Неприятная история. Но я хочу
сохранить эту монету на память.
Он вежливо простился с ювелиром и вышел на улицу. Он шел домой, радуясь
тому, что сейчас увидит жену и детей и осчастливит семью известием о
премии, полученной за срочный фрахт. Он был спокоен и уверен в завтрашнем
дне и твердо шагал среди шума и грохота улицы мимо домов, за зеркальны. ми
стеклами которых, прикрытыми до половины зелеными шелковыми занавесками,
закипала сухая, щелкающая костяшЭами счетов, размеренная
работа-человеческой жадности.
Сочи, август 1925 г.
ЛАВРЕНЕВ Борис Андреевич (1891 - 1959). Срочный фрахт. Впервые
опубликован в "Красном журнале для всех", 1925, № 12. В 1952 году автор
внес в текст рассказа некоторые изменения и создал новый вариант финала, в
котором более остро зазвучала тема морального разложения Джиббинса,
бесчеловечности империалистических законов жизни, Печатается по изданию:
Лавренев Борис. Собр. соч. в 6-ти т.. т. 1. М..
Художественная литература, 1963.
Закладка в соц.сетях
