Жанр: Драма
Рассказы
Борис ЛАВРЕНЕВ
РассказыСРОЧНЫЙ ФРАХТ.
ВООБРАЖАЕМАЯ ЛИНИЯ.
Борис ЛАВРЕНЕВ
ВООБРАЖАЕМАЯ ЛИНИЯ
Первым и единственным камнем преткновения в красноармейской службе для
Скворцова был горизонт.
Было это в те дни, когда новенькая фуражка ядовито зеленела пушистым
ворсом верха, как поемный луг после спада разливных вод, шинель не
облежалась еще на круглых плечах и торчала острыми углами затверделого
сукна, а казарма казалась оглушительным складом нерассортированного шума.
Словом, в те дни, когда Скворцов только-только начал привыкать к мысли,
что он уже не житель села Ракитина, а боец Рабоче-Крестьянской Красной
Армии и что это новое положение в корне меняет его жизнь.
Решительное столкновение Скворцова с горизонтом произошло на первом
занятии по топографии. Исход борьбы оказался неопределенным.
Скворцов считал себя победителем, но, если бы горизонт мог иметь свое
мнение, он, вероятно, также не признал бы своего поражения.
- Горизонтом называется воображаемая линия, на которой для взгляда
наблюдателя, смотрящего вдаль, земля сходится с небом, - сказал
преподаватель, плавно поведя перед собой рукой на уровне груди.
Преподаватель был взводным командиром из сверхсрочных одногодичников.
Он был очень юн, румян, как девушка, но старался быть очень положительным
и официальным.
- Понятно, товарищи? - спросил он, оглядывая взвод.
Товарищи молчали, но по особенному, учащенному сопению, шуршанию свежих
гимнастерок на крепких спинах и напряженным, блестящим взглядам
преподаватель сделал для себя неутешительный вывод, что объяснение его
требует дополнительного толкования.
Горизонт еще не овладел молодыми, неискушенными умами. Он скользил по
их поверхности, не проникая в глубину мозговых клеточек. Нужно было
сделать понятие горизонта реальным, материализовать его, довести до
степени такого же удобнопонятного предмета, как обеденная каша с салом,
ибо для пограничника горизонт - вещь серьезная.
- Хорошо, товарищи, - впрягся снова преподаватель в горизонтальную
проблему, - попробуем объяснить отвлеченное понятие наглядным примером.
Большинство из вас жило в деревне и чаще видело горизонт, чем горожане, от
которых он скрыт архитектурными деталями (преподаватель любил иногда остро
научные термины, как южные народы - красный перец).
Вы каждый день видели горизонт, но не обращали на него внимания как на
естественное явление. Так вот - представьте себе, что вы вышли на полевую
работу. Перед вашими глазами открытое пространство, где нет ни леса, ни
гор, а только ровная, как поле, нива. И вы видите, что на некотором
расстоянии от вас нива кончается, соприкасаясь с небом. Воображаемая линия
соприкосновения неба с нивой и называется в науке горизонтом. Теперь
понятно, товарищи?
Сопение утихло, и напряженный блеск погас. И робкий еще, но уже
осознающий первую победу в учении голос из угла отозвался:
- Понятно, товарищ командир.
Преподаватель облегченно поправил пояс на френче и хотел уже продолжать
возню с горизонтом для изъяснения практической важности этого явления, как
другой голос (он принадлежал Скворцову) опять выбил почву из-под его ног.
- Товарищ командир, - Скворцов говорил решительно и хмуро, сознавая,
что идет наперекор начальнику, наверное съевшему собаку в горизонтах. -
Это неправда, что земля с небом сходится.
- То есть как неправда? - возмутился уязвленный преподаватель.
Скворцов оробел, но не сдавался.
- У нас на селе старики говорили, точь-в-точь как вы, что земля до неба
касаема и можно по лестнице на небо залезть.
Я в те поры подпаском был, и дюже меня интерес взял до того места дойти
и на небо заглянуть.
Сдержанный смешок за спиной Скворцова колыхнул взвод, и Скворцов
медленно налился краской.
- Вот и пошел я раз по полю... Еще подметил на том месте - куст прямо в
небо торчал. Дай, думаю, до него доберусь - и до неба рукой подать... Иду,
а поле от меня все уходит. До куста дошел, а за им опять поле, и до неба
не допрыгнешь. Ну, плюнул - и назад. Ясное дело - враки. Ничего не
сходится, и линии не видать.
Взвод уже откровенно грохотал. Преподаватель криво усмехнулся.
- Товарищ, - сказал он, - я же вам и говорю, что линия эта -
воображаемая. На самом деле ее нет.
- А на что ж воображать, коли ее нет, - уже сердито сказал Скворцов, -
только людей зря путать.
Преподаватель призвал на помощь авторитет науки:
- Потому, что- условное понятие горизонта дает нам возможность самым
простым образом, без всяких вычислений и инструментов, доказать, что земля
не плоская, как думали раньше, а имеет форму шара. Понятно?
Скворцов помолчал и мрачно ответил:
- Може и так, а но-моему, можно и без врак доказывать.
И хмуро сел под общий хохот. То, что рассказывал преподаватель дальше,
было вполне понятно Скворцову и не вызывало в нем никаких сомнений, но с
горизонтом он долго оставался во вражде. И часто, закрывая глаза, пытался
представить себе эту, неизвестно к чему воображаемую линию, но не мог.
Его не смущали и не ставили в тупик такие сложные понятия, как
"экономика", "эксплуатация", "капитал", "социализм", - все это было вполне
понятно и реально и вызывало совершенно определенные чувства симпатии или
вражды. А воображаемая линия горизонта оставалась в сознании каким-то
туманным, расплывчатым призраком, не имеющим реальной ценности.
И только через год он понял горизонт с предельной остротой и ясностью,
когда попал в пограничную заставу. Приведенный впервые отделкомом на пост,
он оглядел лежащее перед кустом, за которым ему предстояло стеречь
советский рубеж, болотистое пространство. Здесь должна была быть граница.
Границу он хорошо знал по карте Союза. Советская земля была отделена от
земель, точивших на нее клыки штыков, жирной черной чертой.
И Скворцов думал, что на местности граница помечена либо насыпанным
валом, либо вырытой канавой. Но ничего шь добного не было видно в мшистом,
дымящемся осенним туманом болоте. Оно лежало рыжее, ровное, мокрое и
противное. За ним синел такой же перелесок, как и на советской стороне. Но
там были чужие, - Скворцов знал это. Чужая земля, чужие деревья, чужие
люди.
- А где ж граница, товарищ Садченко? - недоуменно спросил он у
отделкома. - Как мне ее разобрать?
- От чудак, - ответил Садченко, - не иначе ты думал, что тебе тут
флажки на веревках навешаны, как лису загонять...
От - болото видишь?.. Ну, посередь болота и есть граница...
Она ж воображаемая линия.
Скворцов глянул на болото, и в сознании его все сразу стало ясным. Он
реально увидел границу. Она пролетела в его мозгу резко очерченной линией.
По эту сторону лежали свободные поля, дымили свободные фабрики, и землей
правили такие же бесчисленные Скворцовы и Садченки, над которыми не-висела
ничья палка. По ту сторону Скворцовыми и Садченко, носившими чуждо
звучащие имена, помыкали хозяева. Оттуда тучей ползли к советской земле
ложь, предательство, вражда, насилие. И, раз поняв воображаемую линию
границы и ее высокую условную правду, Скворцов понял и воображаемую линию
горизонта. Это была такая же граница, но лишенная социального смысла и
потому для Скворцова второстепенная.
Стекла заставы тонко и жалобно звенели от ударов метели.
Двое суток она бесилась разъяренной, визгливой, вздорной ведьмой и
только в ночь, исчерпав весь запас злобы и остервенения, стала затихать.
За это время она успела намести сугробы до половины окон, засыпать двор
и ворота конюшни, к которым пришлось прорывать дорогу между пушистыми
голубоватыми стенами снега.
В ночь ударил мороз, и к томительному стону стекол прибавилось сухое
потрескивание бревен. К рассвету окна заткало пышным лапчатым узором. На
восходе оранжевая теплота ламп смешалась с густо-бирюзовым холодком
оконного света, и в заставе стало зябко. Дневальный подбросил в печи по
охапке лайковой березы и стал будить утреннюю смену.
Скворцов вскочил, сунул ноги в валенки и побежал в сени умываться...
Ледяная вода щекочуще обожгла лицо и шею, стало свежо и весело.
До отвала нахлебавшись обжигающего чаю, Скворцов стал собираться на
пост.
Взял из пирамиды винтовку, вынул затвор и, повернув винтовку прикладом
к окну, заглянул в ствол. Ствол сиял, как ледяной. От сизого оконного
света по нарезам трепетал холодноватый голубой блеск.
Винтовка была в отменном порядке. Скворцов аккуратно обернул ноги
суконными обвертками и, снова надев валенки, потоптался на месте, пробуя,
все ли ладно, не жмет ли, не попала ли какая неловкая складка, которая
помешает ходить и разотрет ногу.
Раскрыл подсумок, вынул обоймы, чтобы пересмотреть патроны - нет ли
помятостей и трещин в гильзах, но в это время услышал голос дневального:
- Скворцов... Начальник зовет.
Скворцов бережно сложил обоймы в подсумок и, подтянув пояс, пошел в
комнату начальника заставы.
Начальник сидел за столом в расстегнутой гимнастерке.
Он только что кончил пить чай. На распаренном лице проступили мелкие
капельки пота - начальник любил чай, как пьяница водку, и выпивал по семи
стаканов зараз.
Маленькая, востроносенькая, похожая на ручную белку, жена начальника
сидела на постели, кормя грудью ребенка и, когда Скворцов вошел,
повернулась спиной, стыдясь красноармейца, так как только первый месяц
наслаждалась материнством и еще не успела привыкнуть к нему.
- Здравствуйте, товарищ начальник, - сказал Скворцов, переминаясь у
порога.
- Здорово, Скворцов, - весело ответил начальник и добавил тихо и
серьезно: - Маленький разговор будет.
Скворцов пристально посмотрел на красное лицо командира.
- Сейчас пойдете на пост, так глядите в оба. Есть у меня думка, что
сегодня может быть "случай".
Скворцов насторожился. Он знал привычки и словечки начальника и знал,
что на его языке "случаем" называется попытка перехода границы. Если
начальник говорил "может быть", - значит, он знал это наверное, значит, у
него были проверенные сведения, и, следовательно, ему, Скворцову,
предстоит сегодня серьезный боевой день. Тело его напряглось, и в ушах
зашумела кровь.
- Поняли, товарищ Скворцов? Вы хороший пограничник, и я на вас
полагаюсь. Дело серьезное, и птичка отличной породы. Главное дело, если
заметите, не спугните не вовремя. Дайте перескочить и забирайте живьем.
Оружие применять только в самом крайнем случае. Соображаете?
- Соображаю, товарищ начальник, - ответил Скворцов.
- Ну, ладно - идите. Полагаюсь на вас.
Скворцов вернулся в казарму. Постовая смена уже одевалась.
- Скворцов, поторопись, - окликнул Садченко. - Где тебя носило?
- Начальник звал, товарищ Садченко, - ответил Скворцов, присел на
постель и, подумав минуту, решительно сбросил валенки и потянулся к
шкафчику за сапогами. Когда он натягивал их, Садченко подошел к постели.
- Зачем валенки скинул? Непорядок... Такой мороз...
Скворцов не дал ему договорить. Подняв голову и взглянув прямо в глаза
отделкома, он раздельно и с напором сказал:
- Может, бежать много придется, товарищ отделком... В валенках
неспособно...
Глаза договорили остальное, и старшина понял мысль красноармейца. И уже
больше для формы сказал:
- Не застудись только.
В сенях поверх тулупов постовые напялили белые холщовые балахоны с
капюшонами, помогая друг другу завязывать сзади тесемки. Смена тронулась
на посты.
Противный рыжий пустырь болота сиял незапятнанной белизной, плотно
прикрытый полуметровым покровом снега.
Ни одного пятнышка не было на всем открывающемся взгляду пространстве,
мерцающем матовым сахарным блеском, только кое-где, протыкая снег, как
штыки, торчали острые стебли осоки.
Ни впадинка, ни горбик не нарушали скатертной ровности пустыря, и тем
не менее Скворцов отчетливо видел воображаемую линию границы. Она
пересекала болотный пустырь ровно посредине, она горела, красная и живая,
как кровь.
Скворцов присел на знакомый пенек за кустом, положил винтовку на колени
и, слегка потопывая ногами, приминая пухлую снеговую перинку, погрузился в
думу о чужой земле.
Что нужно тем, которые властвуют на этой чужой земле?
Какая злобная ненависть кидает их, как волков, к советской границе,
острит их штыки, закладывает обоймы в магазины маузеров, заставляет
подстреливать из-за угла часовых советской земли, таких же, как он,
Скворцов, пограничников, молодых, жизнерадостных парней?
"Вот мы же, - думал Скворцов, - не лезем к ним. Стоим и бережем свою
границу и никого не трогаем. А они, как звери, кусаются. Должно быть,
оттого, что силенки за собой не чуют. Силенки нет, а злобы хоть отбавляй.
Силом взять не могут, так хоть пакостью душу отводят. Вон на соседней
заставе неделю назад стоял на посту Гриньков. И вдруг из-за дерева - трах!
и нет парня. В висок пуля и навылет, - всю голову разворотила. А за что? А
у Гринькова в деревне старики остались, калеки. До Советской власти, гады,
дострелить не могут, так по крайности в Гриньковых стреляют. Вот
сволочи!.."
Скворцов озлобленно плюнул в снег и смотрел, как плевок пробил круглую
ямку в зернистом снежному пуху и медленно застыл.
Потом поднял голову, глянул вперед, дрогнул, подался и медленно, как
зачарованный, не отводя глаз от мелкого переплета веток чужой рощицы за
болотом, сполз с пенька в снег и вытянулся на животе, подбирая к боку
винтовку.
За ветками рощицы метнулось что-то желтое. Как будто лисица пробежала,
а может быть, и не лисица... Глаза в руки, товарищ Скворцов, и замри!
Из напряженных глаз потекли слезы, и Скворцов несколько раз часто
мигнул ресницами, смахивая мешающие смотреть капли. Ветер пронесся над
поляной, качнул ветки деревьев, стряхивая с них невесомые белые глыбы.
Ветер примчался издалека с моря и свистал, как боцман.
Здоровый кусок снега свалился на голову Скворцову, засыпал лицо -
Скворцов только слегка передернулся, чтобы стряхнуть колющие снежинки,
двигаться сильней было нельзя.
Он, не отрываясь, смотрел в чащобу чужой земли, туда, где метнулось
желтое.
"Нет... верно, и в самом деле лиса", - подумал он и только успел
подумать, как вновь возникло отчетливое желтое движущееся пятно, и
Скворцов сразу понял: человек!..
Холодея, Скворцов осторожно вытянул руку вдоль пояса и пощупал
подсумок, точно испугался: на месте ли он. Но твердая кожаная коробочка
крепко.держалась на поясе и хранила свинцовое зерно. Скворцов снова
перевел взгляд на рощу. Человек - теперь Скворцов видел его совсем ясно -
в желтой бобриковой куртке с меховым воротником сторожко, как волк,
переползал от кустика к кустику, пробираясь к опушке. На его спине
горбился вещевой мегаок с новенькими ремнями. Вот он добрался до крайних
березок, выпрямился во весь рост, поглядел из-под руки. Теперь Скворцов
видел его лицо, длинное, с резким подбородком, со стрижеными усами.
Минуту человек постоял неподвижно, потом медленно, мягко ставя ноги в
валенках, двинулся вперед. Он, видимо, как и Скворцов, хорошо чувствовал
воображаемую линию границы.
Он не дошел до нее двух шагов, остановился, взглянул исподлобья,
усмехнулся и нахально достал из кармана коробку папирос. Чиркнула спичка,
легкий дымок всплыл и исчез, на лету украденный ветром.
У Скворцова рот переполнился слюной от злости и зависти.
Захотелось курить до боли под ложечкой.
Человек стоял вполоборота, выпуская периодически клочки дыма, которые
также мгновенно воровал ветер.
Щелкнув зубами от злости, Скворцов припал к прикладу винтовки и
медленно поднял ствол на уровень груди человека.
Черные пуговицы на куртке были ясно видны. Мушка подползла под вторую
пуговицу, оставалось только легко дернуть спуск, но Скворцов знал, что
этого делать нельзя. Он просто успокаивал себя этой забавой сознания своей
власти над жизнью этого человека, может быть, того самого, который неделю
назад пустил из-за дерева предательскую пулю в висок пограничника
Гринькова.
Человек как будто ощутил опасность. Он сделал два быстрых шага назад,
огляделся, бросил папироску и стал неторопливо прохаживаться по болоту
вдоль линии границы, делая каждый раз, с точностью часов, пятнадцать шагов
вперед и потом пятнадцать шагов назад. Несколько раз он улыбнулся, и
Скворцов с каждой его улыбкой все больше и больше наливался едким ядом
озлобления.
"Гуляешь, стерва?" - прошептал он с ненавистью.
Человек явно испытывал скворцовское терпение, если подозревал
присутствие пограничника, и Скворцов понял, что он делает это нарочно,
чтобы вызвать его на какое-нибудь движение, окрик, чтобы показать, что
здесь опасность.
"Не дождешься, сука не нашего господа", - прохрипел Скворцов.
Лежать становилось трудно и неудобно. Снег засыпался в рукава
тулупчика. Руки и ноги начинали коченеть. Скворцов пожалел на мгновение,
что снял валенки. Руки полбеды. Пальцами можно было все-таки шевелить.
Даже можно было по очереди засовывать руки под тулуп, в теплую овчину.
Ногам приходилось хуже.
Нельзя было ни переменить положения, ни похлопать сапог о сапог - это
моментально выдало бы пограничника. А в ступнях уже начиналось неприятное
покалывание. Сейчас бы встать только на две минутки, побегать по снегу,
высоко взбрасывая ноги, пригнать к ним кровь, а там опять можно лежать
хоть час, хоть полтора. Но не только встать - переменить позы нельзя, пока
этот черт торчит там на болоте.
Скворцов взглянул на человека и обрадовался. Он повернул и пошел к роще.
"Сдрейфил, - решил Скворцов, - смывается".
Но человек, как будто издеваясь, дошел до деревьев и присел на пень.
Достал новую папироску, покурил, бросил, развязал мешок. Скворцов видел,
как он достал хлеб, вскрыл ножом консервную банку, намазал содержимое на
ломоть и стал есть, медленно жуя, искоса посматривая в сторону Скворцова.
Он явно испытывал терпение Скворцова.
Ветер опять рванул ветви над головой пограничника и, сорвав большой ком
смерзшегося снега, обрушил его на ноги Скворцову. Скворцов с испугом
почувствовал, что ноги не ощутили удара, как будто они были деревянные. Он
попытался пошевелить ногами, передвинуть их вбок, и при этой попытке
ледяная боль прошла от ступни до колена.
"Застудил, - подумал Скворцов и почувствовал приступ ослабляющей
тошноты. - Дурак! Надо было валенки оставить, а коли бежать - сбросил бы
валенки и босиком погнал бы".
Но жалеть о сделанном было бесполезно. От боли и злости Скворцов
вцепился зубами в рукав халата, заглушая стон.
Человек снова завязал мешок и, неся его на руке, подошел к середине
пустыря. Немного постоял, прислушиваясь, откинулся, сильно размахнулся и
швырнул мешок в сторону Скворцова. Мешок взвился в воздух, упал в снег и,
кувыркаясь, обрастая белыми комьями, как снежная баба, лег сбоку
Скворцова, шагах в десяти.
Боль в ногах мгновенно забылась. Скворцов весь напрягся.
"Провокацию делает, гад... Пробует на арапа взять мешком.
Авось польстятся..."
И еще глубже врылся в снег.
Человек послушал, наклонив голову набок. Потом решительно пошел на
Скворцова. Воображаемая линия границы была перейдена. Скворцов трясущимися
руками навел винтовку.
Десять... пятнадцать шагов... Человек остановился. Скворцов открыл рот
крикнуть, но в эту минуту человек круто рванулся и большими скачками
побежал назад. Палец Скворцова истерически заплясал на спуске. Нажать - и
вся мука кончена. Но в памяти встала комната начальника, самоварный пар,
женщина на постели, кормящая ребенка, и голос командира: "Живьем бери".
Можно было бить в ноги, но выстрел наделает шума, набегут пограничники
с той стороны, черт знает, что может выйти.
С пробитыми ногами можно переползти рубеж, и тогда все насмарку.
Скворцов закусил губы. Ему хотелось плакать. Перебежав заколдованную
линию, человек остановился, повернулся и поглядел назад. Потом повторил ту
же проделку еще и еще.
После пятого раза, точно убедившись в том, что путь свободен, он
засунул руки в карманы куртки и уже совсем другим шагом, легким звериным,
волчьим ходом пошел напрямик, чуть уклоняясь в сторону от куста, за
которым лежал Скворцов.
Скворцов, не отпуская, вел дулом винтовки. Мушка прочно вцепилась в
облюбованную пуговицу. Вот человек перешел пустырь, вот он равняется с
кустом, смотря в другую сторону...
вот нагнулся за мешком.
И, когда он выпрямился, сдавленным от волнения и боли голосом Скворцов
крикнул:
- Стой!
Человек выронил мешок и взвился, как пружина. Руки его метнулись к
карманам, взгляд в сторону окрика, и руки медленно, как вытягиваемые
посторонней силой, поднялись над головой. Скворцов видел, как побелело его
лицо и затряслись усы.
Неслыханная ненависть потрясла все тело Скворцова, смешиваясь с болью и
жалостью к себе, к своим закоченевшим ногам.
- Кидай оружие, гад, - прокричал Скворцов, плача и не сдерживая слез. -
Кидай, тебе говорю.
Человек, с испуганным удивлением глядя на залитое слезами,
исковерканное лицо пограничника, осторожно опустил руку в карман. Черный и
блестящий, как ворон, пистолет отлетел в сторону и зарылся в снег.
- Все кидай, - крикнул опять Скворцов, захлебнувшись злобным всхлипом.
- Больше нит, - ответил человек по-русски, но странно выговаривая слова.
- Ложись! - приказал Скворцов, и человек послушно лег ничком. Скворцов
попытался приподняться, но ноги так резнуло, что он с протяжным стоном
опустился на снег. Человек исподлобья глядел на Скворцова одним глазом, и
во взгляде была мутная ненависть пойманного волка. Он чуть пошевелился.
- Тихо лежать! - заорал Скворцов и подумал: "Доходился? Не на такого
напал. Я тебя, как лису, стерег, я за тебя ноги загубил, - теперь не
выпущу. Носит вас, гадюк, нет вам спокоя".
Левой рукой Скворцов достал из-за пояса свисток и, не спуская глаз с
лежащего нарушителя, вставил кончик свистка в рот. Скрежещущая трель пошла
по лесу. Человек дернулся всем телом, но под черным зрачком винтовки затих.
- Ты что лежишь? За компанию, что ли? Чтоб пе скучно было? - услыхал
Скворцов за спиной голос Садченко.
Через силу он повернулся к отделкому и двум товарищам.
- Берите, - выдавил из себя тупым стылым голосом, протягивая руку в
сторону задержанного, и добавил хмуро: - Не могу встать-, товарищ
отделком. Ноги застудил.
Когда двинулись на заставу, задержанный шел впереди.
Винтовка Садченко упиралась ему в спину. Сзади Садченко пограничники,
просунув винтовки в рукава снятой с задержанного куртки, несли на ней, как
в кресле, Скворцова, обнявшего их за шеи.
- Молодец парень, - обронил на ходу Садченко, - чисто сработал. Дельный
пограничник.
Скворцов колыхался на руках товарищей, закрыв глаза.
Ноги щемило, все тело ныло от лежки. Но горячая радость переполняла его
и, казалось, оттаивала и отмороженные ноги. Он бессильно улыбнулся и
проговорил, как в бреду:
- Горизонт есть воображаемая линия, на которой небо сходится с землей...
Красноармейцы переглянулись. Им показалось, что Скворцов "свихнулся".
Они не знали, что он просто вспомнил свое первое столкновение с
воображаемой линией, которая теперь не вызывала в нем никаких сомнений.
ЛАВРЕНЕВ Борис Андреевич (1891 - 1959). Воображаемая линия.
Впервые опубликован в журнале "Залп", 1933, № 2 - 3. Печатается по
изданию: Лавренев Борис. Собр. соч.: В 6-ти т. Т. 2. М.: Художественная
литература, 1963.
Борис Лавренев
СРОЧНЫЙ ФРАХТ
В Константинополе, едва "Мэджи Дальтон" отдала якорь на середине рейда
и спустила с правого борта скрипящий всеми суставами ржавый трап, к нему
подвалил каик. Турецкий почтальон, у которого засаленный хвостик фески
свисал на горбатый потный нос, поднялся по дрожащим ступенькам и подал
телеграмму.
Капитан Джиббинс сам принял ее на верхней площадке трапа, черкнул
расписку, сунул почтальону пиастр и направился в свою каюту. Там он, не
торопясь, набил трубку зарядом "Navy Cut", разжег, пыхнул несколько раз
пряным дымом и разорвал узкую голубую ленточку, склеивающую края бланка.
Телеграмма была от хозяина, из Нью-Орлеана.
Хозяин извещал, что компания "Ленсби, Ленсби и сын", которая
зафрахтовала "Мэджи", настаивает на быстрейшей погрузке в Одессе и
немедленном выходе обратно,- так как предвидится быстрый спрос на жмыховые
удобрения, за которыми и шла "Мэджи" в далекую Россию.
Капитан приподнял плечи, пыхнул особенно густым клубом дыма, перебросил
трубку в другой угол рта и выцедил сквозь сжатые губы медленное:
- Goddam! [Черт возьми!]
Он вспомнил, что хозяин, пожалев два лишних цента на тонну, набил
угольные ямы парохода таким панельным мусором, что при переходе через
Атлантику "Мэджи" еле ползла против волны и ветра и с трудом держала
минимальное давление пара.
При таком положении вещей рассчитывать на скорость не приходилось, но
приказ был получен, капитан привык исполнять приказы л, позвонив стюарду,
велел позвать старшего механика О'Хидди.
Спустя минуту в каютную дверь просунулась остриженная ежиком рыжая
голова, оглядела каюту и капитана добродушными васильковыми глазами и
втащила за собой сутулое туловище в футбольном свитере и купальных трусах.
- Что вам вздумалось тревожить меня, Фред? - спросила голова ленивым
голосом. - Я издыхаю в этом треклятом климате и не вылезаю из ванны. Когда
мы вернемся домой, я потребую у хозяина перевода на какую-нибудь северную
линию. - О'Хидди подтянул трусы на впалом животе и добавил: - Когда имеешь
несчастье родиться в Клондайке и провести полжизни в меховом мешке, трудно
примириться с этой адской температурой.
- Тогда я обрадую вас, - ответил капитан, - я рассчитывал простоять тут
до воскресенья, чтобы дать команде возможность спустить денежки в
галатских притонах и подкрасить борты перед Одессой, но вот телеграмма
хозяина... Торопит! Значит, снимемся к вечеру. Одесса не Аляска, но все же
в ней прохладнее.
- А почему такая спешка? - спросил О'Хидди, пабивая свою трубку
капитанским табаком.
- Ленсби хотят поскорее получить жмыхи. На рынке спрос.
Механик в раздумье похлопал ладонью по голой коленке.
- А вам известно, Фред, что в Одессе нам придется застрять для чистки
котлов? - сказал он с равнодушным злорадством.
С лица капитана Джиббинса на мгновение сползла маска безразличия и
сменилась чем-то похожим на любопытство. Он вынул мундштук из губ - Это
еще что? Мы произвели генеральную чистку в ппедыдущий рейс. К чему опять
затевать пачкотню, когда от нас требуют спешки?
О'Хидди плюнул в пепельницу и ухмыльнулся.
- Можно подумать, что вас еще не распеленала нянька, до того наивные
вопросы исходят из ваших уст. Вы видели уголь, которым мы топим?
- Видел, - сухо ответил капитан.
- О чем же вы спрашиваете? Смесь такого качества можно найти только в
прямой кишке бегемота: От нагара половина труб уже не тянет. Без хорошей
чистки мы не дойдем обратно, особенно с грузом.
- Это невозможно. Мы можем потерять премию. Кончайте возню в кратчайший
срок. Нам нельзя терять ни минуты.
- Попробую. На счастье, в Одессе есть мистер Бикоф. За деньги он
сделает невозможное.
Капитан удовлетворился ответом, и снова мускулы его лица застыли в
спокойном безразличии.
- Ладно! Полагаюсь на вас. Только предупредите команду, чтоб к шести
вечера все были на местах. Если кто-нибудь опоздает - ждать не буду. Пусть
попрошайничает в Галате до обратного рейса. Нужно выйти в Черное море до
захода солнца, прежде чем проклятые турки выпалят из своей сигнальной
пушки. Иначе придется ждать утра.
- Хорошо! - ответил механик. - Будет сделано.
"Мэджи Дальтон " прошла узкие ворота .Босфора на закате, когда верхушки
волн отливали розовым золотом, и, резко повернув, взяла курс на север.
Капитан Джиббинс стоял на мостике, нахлобучив на лоб синюю фуражку с
галунами и заложив руки в карманы.
По морским путям мира в час, когда волны отливают розовым золотом,
проходят тысячи пароходов. Старые, зализанные солеными поцелуями всех
морей и океанов грузовозы и транспорты, быстрые стимеры и великолепные
шестиэтажные трансатлантические пассажирские колоссы, перед форштевнями
которых с угрюмым гулом расступается вода, подавленная их огромностью.
Днем и ночью, под мерцающими узорами звездных сетей, пересекают они
морские дороги, вглядываясь в мировую тьму цветными огоньками
электрических глаз.
Их движет и гонит через зеленые хляби воля банков, контор и пароходных
компаний, жестокая, не знающая пощады и промедления деловая воля капитала.
На голубом мареве морского горизонта вырастают миражи сказочных стран.
В сказочных странах ждут горы нужного банкам и конторам груза. Под ругань
и свист бичей желтые, коричневые, черные рабы грузят в гулкие железные
чрева пароходов материи и пряности, хлопок и руды, плоды и каучук,
добытые, выращенные, собранные такими же рабами под такой же свист бичей.
В грохоте лебедок тела пароходов оседают в стеклянную глубь, пока вода не
закроет черту грузовой ватерлинии.
Сквозь туманы и волны, сквозь звездные сети и разнузданные вопли
ураганов пароходы бережно несут свою ношу в далекие порты, чтобы не
переставала кипеть cyxaHv щелкающая костяшками счетов таинственная работа
на грохочущих улицах за зеркальными стеклами, до половины закрытыми
зелеными шелковыми занавесками. За этими занавесками царство жадности.
Свисающие на шнурах лампы струят ровное мертвое сияние на высокие
конторки, на лысины,- на землистые лица в очках, склоненные над
гроссбухами и ресконтро. Обладатели этих лиц так же жестки и сухи, как
бумага конторских книг, и, когда они шевелят-губами, кажется, что губы
шелестят, как переворачиваемые страницы. На бумаге растут колонки и
столбики цифр.
Они управляют судьбой везомых пароходами грузов, хранящих в шелковистой
на ощупь рогоже, обволакивающей тюки, странные дразнящие ароматы сказочных
стран, цветущих за голубым маревом горизонтов.
Люди банков и контор не слышат этих запахов. Они знают единственный
аромат хрустящих цветных бумажек, на которых скучными узорами ложатся
цифры и короткие слова на всех языках земли.
Люди банков и контор обращают проведенные ими по страницам книг грузы в
цветные бумажки и звонкие металлические кружки. Они спешат совершить это
волшебное превращение, чтобы цифры, которые ежедневно пишет мелом на
черной доске биржи бесстрастная рука маклера, оставались на спокойном
уровне благополучия.
И снова, подчиняясь коротким, лающим приказам жадности, машины
пароходов напрягают стальные мускулы, гнут облитые смазочным маслом колени
и локти рычагов, трубы плюют в свежее океанское небо отравленной копотью,
быстрее рокочут винты, и капитаны чаще спрашивают у вахтенных показания
лага.
Капитаны опытны и спокойны, как капитан Джиббинс. Равнодушно стоят они
на мостиках, нахлобучив синие с галунами фуражки и засунув руки в карманы.
Прищуренными глазами они видят незримый другим путь, пролегающий между
седыми лохмотьями пены.
Капитану Джиббинсу ясно виден путь от плоских зеленых берегов
Нью-Орлеана до ярко-желтых рыхлых скал одесского приморья. И ему так же
ясен путь превращения его груза в цветные бумажки и металлические кружки,
часть которых переходит в оплату за труд капитана и матросов. Капитан
откладывает большую долю этих бумажек для обеспечения своей семьи на
черный день. Матросы, которым нечего откладывать, спускают свои деньги в
приступах яростной тоски портовым кабатчикам и жалким размалеванным
девкам. Деньги, совершив предначертанный кругооборот, возвращаются в
банки, проходят по страницам книг и превращаются в новые грузы.
Пароходы принимают их в трюмы и снова идут морскими путями, коварными и
зыбкими, полными неожиданностей, грозящих и капитану и матросам гибелью
или потерей работы. Последнее страшнее гибели.
Поэтому ночью капитан Джиббинс трижды ъыходил на палубу, запахиваясь в
короткое непромокаемое пальто, и спрашивал у вахтенного показания медной
вертушки, меланхолично отзванивающей на корме над вспененной мерцающей
влагой.
За переездом через рельсовые пути, свитые змеиным клубком под
бревенчатыми пролетами эстакады, залегли по крутой улице низкие дома из
ноздреватого-закопченного камня. Днем и ночью их обдает грохотом и копотью
от проходящих бесконечными вереницами кирпично-красных поездов,
принимающих и подающих грузы к известняковым плитам причалов, о которые,
шурша, трется мутно-зеленая вода.
Над дверью одного из домов золотые, облупленные буквы:
"Контора по ремонту и чистке пароходных котлов П. К. Быкова".
Втсонторе за письменным столом сам Пров Кириакович Быков. Он один
обслуживает свое предприятие и с утра до вечера неподвижно восседает на
широком кресле. Кроме него, в конторе никого, если не считать двух
портретов: императора и самодержца всероссийского Николая II и святителя
Иоанна Кронштадтского.
На портрете самодержца две дырки. Случилось это два года назад, в дни,
когда приходил в Одесский порт восставший броненосец "Потемкин". Простояв
двое суток в порту, нагнав неслыханного страху на власти и вызвав в городе
могучую вспышку революционной бури, броненосец ушел к югу. Опомнившиеся от
паники сатрапы залили Одессу кровью баррикадных бойцов и мирного
населения, а разъяренные черносотенцы организовали кровавый, звериный
погром. Тогда в контору к Прову Кириаковичу ввалились громилы и пьяная
босячня просить царский портрет, чтобы погулять всласть по улицам под
прикрытием повелителя. Царь должен был освятить своим ликом резню и грабеж.
Но случилось иначе. Погром принял такой размах, что грозил перекинуться
из районов городской голи в богатые кварталы и захлестнуть не только
еврейские жилища. Вторично напуганные, власти отдали приказ любыми мерами
прекратить погром, и, едва осатанелая орда отошла от конторы за угол,
железно лязгнули три залпа. Пров Кириакович видел, как мимо окон
пронеслись обезумевшие погромщики и один из них бросил портрет на камни
мостовой.
Когда проскакали драгуны и все утихло, Пров Кириакович выполз, как
барсук из норы, и внес портрет обратно. Стекло высыпалось из рамы, а
самодержец был изуродован двумя пулями.
Одна оборвала ухо, другая влезла в ноздрю. Двое неизвестных стрелков,
зажатых в тиски дисциплины, отвели душу хоть на царском портрете.
Пров Кириакович горько вздохнул. Приходилось покупать новый портрет, но
тратиться было жалко, и, приглядевшись, он решил, что дело поправимо.
Дырку в ноздре вовсе не заделывал - все равно и в природе там дырка, а ухо
заклеил бумажкой и подчернил под цвет карандашиком.
Так и повис самодержец вдыхать конторскую пыль одной натуральной
ноздрей. А быковские мальчишки-котлоскребы, что всегда толклись во дворе
конторы, подглядели в окошко и непочтительно прозвали портрет: "Колька
Рваная Ноздря".
Дело у Прова Кириаковича большое, известное всем в порту. Приходят в
Одесский порт во все времена года сотни пароходов из разных чудных мест. У
иного на корме название и портовая отметка написаны на таком языке, что
даже спившийся студент-филолог Мотька Хлюп, который зимой ходит в
навязанных на ноги войлочных татарских шляпах вместо ботинок, и тот
прочесть не сумеет.
Долго ходят пароходы по морским путям, и засариваются у них от нагара и
копоти дымоходные и котельные трубы. Чтобы отправиться дальше, нужно
пароходу полечить свой желудок, прочистить желе.зные кишки, соскрести с
них всю нагарную дрянь, р док из-за такой мелочи становиться нет расчета,
частят на плаву, и тут-то и приходит на помощь больным пароходам котельный
доктор Пров Кириакович.
Для этого у него целая рота мальчишек.
Узкие трубы еще уже становятся от нагара и накипи, взрослому человеку
никак не справиться, а мальчишке по первому десятку в самый раз. Скользнет
вьюном в больную трубу и лезет с одного конца до другого в тесноте, духоте
и гарной вони и стальным скребком, а где надо - и зубилом, отбивает
толстые пленки нагара и накипи с металла.
Пров Кириакович набирает своих мальчишек в самых нищих логовах города -
на Пересыпи, Ближних и Дальних Мельницах, на Молдаванке. Только там можно
найти охотников мучиться за пятиалтынный в день, на своих харчах.
Приходят к дверям быковской конторы механики больных судов всех наций.
Быков принимает заказы, записывая их каракулями в торговую книгу. Натужно
ему писать, грамоте обучился с трудом. Выводя буковки, сопит от усердия,
размазывает чернила по бумаге мохнатой бородой карлы Черномора. А принявши
заказ, открывает форточку во двор и орет всей глоткой:
- Сенька, Мишка, Пашка, Алешка!.. Гайда, байстрюки, на работу! Не
копаться! Жив-ваа!
О'Хидди в новеньком чесучовом костюме и сверкающих - оранжевых
полуботинках, с камышовой тростью в руке, спустился по широкой одесской
лестнице с бульвара, где истребил груду мороженого, и побрел по грязной,
засыпанной угольной пылью улице, сопровождаемый комиссионером Лейзером
Цвибель.
Лейзера знали все капитаны и механики, хоть раз побывавшие в Одесском
порту. Он выполнял всевозможные поручения, начиная с внеочередного ввода в
док океанских гигантов и до поставки веселящимся на твердой земле морякам
беспечных и непритязательных минутных подруг.
Лейзер знал все языки, насколько это было необходимо для портового
комиссионера в пределах названных обязанностей. Все языки он немилосердно
коверкал, но все же ухитрялся заставлять понимать себя и был для морских
людей, теряющихся на улицах чужого города, спасительной нитью Ариадны,
выводящей из путаницы лабиринта. Только иногда, когда Лейзер бывал
взволнован, он пускал в- ход все языки сразу, и тогда понять его было
окончательно невозможно.
Сейчас Лейзер провожал О'Хидди в контору Прова Кириаковича. Механик
нашел бы дорогу и сам, он не в первый раз в своей бродяжной жизни гранил
синие плитки лавы на одесских тротуарах, но объясниться с Быковым
самостоятельно не сумел бы. Пров Кириакович знал по-английски только
матросскую ругань, О'Хидди же мог произнести лишь три насущных, как хлеб,
русских фразы: "Здрастэй", "Как живьош" и "Ти красивэй девуш, я льюблю
тибэ". Но для деловых переговоров этого было недостаточно.
Пров Кириакович солидно привстал перед механиком и протянул пухлую, в
черных волосиках, короткопалую лапу. О'Хидди энергично тряхнул ее. Лейзер
торопливо и с осторожностью притронулся к кончикам быковских коротышек.
- Как себе живете, Пров Кириакович? - спросил он, ласково улыбаясь
тревожной, настороженной улыбкой запуганного и забитого человека.
- Живем помаленьку. А ты как, ерусалимская курица?
- Ой, что значит курица? Если б я таки да был курицей, так я каждый
день носил бы домой по зернышку и кормил бы деток. А то я не курица, а
даже сказать совестно... пфе... Вот, может, сегодня заработаю, потому что
таки да привел вам клиента... Ой, какого клиента, чтоб он долго жил. Так
он даст мне немножко, и так вы себе дадите бедному еврею.
- А какая работа? - осведомился Быков, раскрывая книгу заказов.
- Ой, что за вопрос? Царская работа, чтоб ей легко икалось. Нужно
вычистить мистеру котлы в два дня, потому что мистеру нужно торопиться до
своей Америки и у него такой срочный фрахт, какого у меня никогда не будет.
- Два дня? За два дня и заплатить придется, как за два Дня, - сумрачно
отозвался Быков.
- Так разве я что говорю? Что мистеру стоит? Он же немного богаче
старого Лейзера. Он согласен платить.
- Согласен так согласен. Скажи ему, что будет стоить...
Быков почесал нос и назвал головокружительную цифру.
Цвибель вздрогнул и побледнел.
- Ой-ой! - прошептал он. - Это же совсем страшная цена.
Разве ж я могу выговорить такую?
- А не хочет - не надо, - ответил, не меняя тона, Быков, - время
горячее. Клиентов хватает. Не он - другой найдется.
Лейзер развел руками и робко повторил механику цифру поанглийски. К его
удивлению О'Хидди даже не поморщился и ответил коротким: "Very well!"
[Прекрасно!], добавив, что если работа не будет кончена за двое суток, то
за каждый день просрочки с Быкова будет удерживаться двадцать пять
процентов.
- Нехай, - сказал Быков, записывая заказ, - ничего они не удержат, бо
сделаю в срок, коли берусь.
Механик положил на стол задаток, взял расписку и кинул Цвибелю пять
долларов за комиссию. Пожав еще раз руку Быкову, он вышел из конторы,
оставив Цвибеля договариваться о деталях.
На тротуаре он остановился, привлеченный криками и смехом.
Пятеро чумазых, оборванных мальчишек играли на мостовой в классы,
бросая битки и прыгая за ними на одной ножке.
О'Хидди не видел никогда этой игры и глядел с любопытством.
Один из мальчишек, маленький и вихрастый, скакал ловчее всех и задорно
хохотал, радуясь своей удачливости. Выбросив ловким боковым движением
ступни битку из очерченного мелом квадрата, он поднял голову и увидел
механика. Губы его растянулись смехом, открыли два сверкающих ряда ровных,
молочно-белых зубов. Он подбежал к О'Хидди, протягивая маленькую лапку, от
копоти похожую на обезьянью, и закричал, приплясывая:
- Капитэн, капитэн! Гиф ми шиллинг иф ю плиз, чтобы ты скис. Гуд бай!
Хав ду ю ду? [Капитан, дайте мне, пожалуйста, шиллинг... Будьте здоровы!
Как поживаете?]
О'Хидди осклабился. Русских слов, вкрапленных мальчишкой в английскую
фразу, он не понял, но вспомнил таких же задорных чертенят на пристанях
Нью-Орлеана и почуял теплое дыхание родного ветра.
Рука его сама полезла в карман пиджака и положила в протянутую лапку
блестящий доллар. Монета молниеносно исчезла у мальчишки за щекой, он
перекувырнулся, встал на руки и, похлопав босой пяткой о пятку, прокричал:
"Гип-гип, ура!"
О'Хидди осклабился еще ласковее. Потрепал вставшего на ноги мальчишку
по щеке, подивился его великолепным зубам хищного зверька и сказал одну из
своих спасительных фраз:
- Здрастэй, как живьош?
Мальчишки заржали, и один, сплюнув, восторженно сказал:
- Ишь ты! По-нашему знает, собачья морда!
О'Хидди хотел сказать еще что-нибудь, но объяснение в любви красивой
девушке явно не подходило к обстоятельствам, и он беспомощно крякнул.
Из неудобного положения его выручил трубный голос Быкова с крыльца
конторы:
- Петька!.. Санька!.. "Крыса"!.. На работу!
О'Хидди вежливо приподнял фуражку, раскланялся с мальчишками и пошел в
порт.
Среди быковских котлоскребов славился на все Черноморье
одиннадцатилетний Митька, по прозвищу "Крыса", тот самый, который выудил у
О'Хидди новенький доллар и чья белозубая усмешка так понравилась механику.
Никто не знал, откуда Митька, чей он, как его фамилия.
Пров Кириакович подобрал его года два назад полумертвого, пылающего в
жару, осенней ночью под эстакадой и, выходив и откормив немного, пустил в
дело.
Остальные мальчишки имели семьи, были детьми одесской бедноты,
грузчиков и каталей, у Митьки в Одессе и на тысячи верст кругом никого не
было. Всеми расспросами удалось выудить из него подробность, что у мамки
была синяя юбка. Но в мире много синих юбок, и с такой приметой Митька
имел мало шансов отыскать пропавшую мамку, бросившую его в порту.
Расходы Прова Кириаковича на Митьку не пошли впустую.
Для конторы он оказался золотым кладом. Худощавое, тонкое тело гнулось
и сворачивалось в такие клубки, что у нормального человека полопались бы
кости и мускулы. А в деле Прова Кириаковича гибкость была главным
качеством. Там, где пасовали другие ребята, в ход пускался Митька. Он
пролезал угрем в самые узкие трубы, он заползал в такие сокровенные
закоулки, в такие изгибы, куда нельзя было добраться никакими способами
без разборки механизмов. Однажды он умудрился пролезть через винтовую
трубу насоса-рефрижератора, которая вертелась удавьей спиралью с полными
оборотами через каждые полтора метра. Этот фокус прославил его имя во всем
порту, и конкуренты Быкова не раз предлагали Митьке двойную плату, чтобы
переманить такое чудо. Но у Митьки, помнящего только цвет мамкиной юбки,
был свой рыцарский кодекс. Он, презрительно хмыкал острым носиком, за
который вместе со своей нечеловеческой гибкостью и получил кличку "Крыса",
и отвечал сурово и зло:
- Значит, мине перед хузяином захудче блатного сволоча стать? Он мине
откормил, отпоил, а я ему дулю в нос тыкнул?
Мине у его хорошо!
Конкуренты чертыхались и отваливали ни с чем. Была даже попытка
ликвидировать "Крысу", для чего подговорили десяток мальчишек "накрыть
Митьку пальтом", но драку вовремя заметили матросы с "Чихачева" и успели
отбить окровавленного мальчика.
Так "Крыса" и остался у Быкова, храня верность своему первому хозяину,
и Пров Кириакович, часто хлеставший мальчишек чем попало и почем зря за
малейшие провинности, никогда не трогал Митьку. Остерегался он не из
жалости, а из боязни повредить такую драгоценную диковину.
И теперь, получив заказ на срочную чистку котлов "Мэджи", заказ
выгодный и хорошо оплаченный, он решил отправить на работу Митьку, зная,
что он один сделает работу за десятерых. Быков выдал мальчишкам скребки,
зубила и молотки и отпустил их в сопровождении Лейзера, который должен был
указать стоянку парохода.
О'Хидди, придя на корабль, явился в каюту Джиббинса.
- Свинство! - сказал он, входя и вытирая лоб. - В этом году и в Одессе
не прохладнее, чем в тропиках. Из меня вытекли все соки. Дайте хлебнуть
хоть вашего анафемского черри.
- Валяйте! - Джиббинс наполнил стакан. - Как дело с котлами?
- Договорился! Мистер Бикоф берется сделать за двое суток.
- Олл раит! Есть новая телеграмма от хозяина. Ленсби согласны удвоить
премию, если мы сократим обратную дорогу еще на двое суток. Мы
разбогатеем, Дикки. Я смогу положить в банк кое-что для будущего моих
ребят.
Механик залпом выпил стакан.
- Мне ни к чему. У меня ребят нет... Но я вам сочувствую, Фред. А
теперь пойду влезать в купальный костюм. Иначе сварюсь, как рак.
О'Хидди ущел. Джиббинс подошел к койке. Над ней на стене висела
фотография полной пышноволосой женщины с двумя малышами на руках. Капитан
вздохнул, растянулся на койке и задремал.
О'Хидди только что кончил обливаться водой, когдЪ дверь каюты распахнул
кочегар в замызганном и промасленном комбинезоне.
- Сэр! С берега пришли чистить котлы.
- Спустите их в кочегарку. Я сейчас приду.
Он вытерся, натянул трусы, повесил полотенце и, пройдя по палубе, к
машинному люку, легко спустился по звенящему металлом трапу в кочегарку.
Мальчишки напялили на себя твердые брезентовые мешки без рукавов,
защищавшие тело от царапин при ползании по трубам.
Лейзер Цвибель вежливо поклонился механику.
- Они сейчас начнут. Они такие проворные мальчики.
Будьте спокойны.
Один из мальчишек обернулся на голос Цвибеля и даже в сумраке кочегарки
ослепил фарфоровым блеском зубов. Механик узнал того, которому дал доллар.
Он подмигнул мальчишке и опять сказал:
- Здрастэй, как живьош?
- Заладила сорока про Якова, - усмехнулся Митька, - сказано, живу
хорошо. Ты не дрефь, дяденька, раз взялись - вычистим. Ну, ребята, айда!
Он засунул зубило и молоток в наружный карман мешка, взял в руки
скребок и еще раз улыбнулся механику. Потом вперед головой нырнул в трубу.
О'Хидди проследил, как остальные котлоскребы тоже исчезли в трубах,
повернулся к Цвибелю и любезно пригласил его выпить кофе. Оценив такую
вежливость, Цвибель пополз за механиком по трапу наверх, высоко подымая
ноги в драных носках и цепляясь за перила.
В чистенькой каюте американца он пил сладкий кофе с кексом и даже
рискнул выпить рюмку ликера. После этой рюмки он сразу загрустил. Ему
вспомнилась его жалкая берлога на Молдаванке, где сидит вечно голодная
Рахиль с девятью ребятишками. Вспомнилось, что поблизости от берлоги есть
полицейский участок, а в нем господин пристав и что господину приставу
нужно каждый месяц нести десять рублей, чтобы господин пристав был
благосклонен к Лейзеру. И что нужно еще нести пять рублей господину
околоточному и три рубля господину городовому. И от этих мыслей Цвибелю
стало так тяжко, что он, забывшись, начал, ломая слова, рассказывать
механику о своих горестях. Американец слушал вежливо, но, видимо, скучал.
Лейзер заметил это, сконфузился, заторопился и встал, чтобы проститься.
Но дверь каюты распахнулась, и на пороге появился тот же кочегар.
- Простите, сэр... Немедленно спуститесь вниз.
- Зачем? - с явным неудовольствием спросил О'Хидди.
- Там неприятность. Один из мальчиков завяз в трубе и не может
выбраться.
- Что?.. Damn! [Черт!] - выругался механик и выскочил из каюты.
В кочегарке он застал машинистов, кочегаров и быковских мальчишек. Все
они тесным кружком столпились у отверстия трубы.
- В чем дело? - сердито спросил О'Хидди. - Почему толкучка? Как это
случилось?
- Мальчик был уже глубоко в трубе, - степенно объяснил старший
машинист, - и вдруг начал кричать. Мы сбежались, но не понимаем, что он
кричал. Теперь он плачет. Очевидно, завяз и не может продвинуться.
- Ой, что такое? - вскричал Лейзер, сползший вниз вслед за О'Хидди. -
Мальчики, скажите мне, что это такое?
- Митьку в трубе затерло.
- Залез, а вылезть не может.
- Ревет.
- Вытаскивать треба, - загалдели котлоскребы на разные голоса.
Лейзер ткнулся головой в трубу и, услыхав тихое всхлипывание,
взволнованно спросил:
- "Крыса"!.. И что же это такое значит? Что с тобой Делалось, чтоб тебе
отсохли печенки, когда ты так срамишь мене и хозяина?
Тонкий, прерываемый плачем голос "Крысы" глухо отозвался из трубы:
- Сам понять не можу, Лейзер Абрамович... Я, ей же богу, не виноватый.
Лез по ей, как повсегда, а тут рука подвернулась под пузо... никак выдрать
не можу... Больно! - И Митька опять заплакал.
Лейзер всплеснул руками.
- Она подвернулась!.. Вы видали такие штуки? И как она могла
подвернуться, когда ты таки получаешь гроши, чтоб она не подвертывалась.
Вылезай, чтоб тебе не кушалось, цудрейтер! [Сумасшедший! (еврейск )] В
трубе зашуршало и застонало.
- Ой, не можу... Ой, кость поломается, - донесся оттуда голос.
Лейзер задергался.
- Ты хочешь меня логубить, паршивец? - закричал он в трубу. - Так ты
лучше вылезай, а то я скажу Прову Кириаковичу, он тебе уши оборвет.
- Не можу!
- А?.. Он не может... Вы такое слыхали? Петька! Лазай в трубу, цапай
его за ноги, а мы будем тебя вместе с ним вытягивать. Полезай, паскудник!
Ой, горе мне с такими детьми!
Петька полез в трубу.
- Держи его за ноги! Крепче! Не пускай! - командовал Лейзер. - Ухватил?
Ну, мальчики, тащите Петьку, за ноги. Чтоб вы мне его так вытащили, как я
жив.
Мальчишки с хохотом ухватились за торчащие из трубы Петькины босые
грязные пятки и потащили. И вдруг из трубы вылетел раздирающий,
мучительный вопль Митьки:
- Ой, мальчики, голубчики... оставьте... больне мне...
рука... Ой-ой-ой!..
Котлоскребы растерянно выпустили торчащие из трубы Петькины ноги и не
по-детски угрюмо переглянулись. Лейзер побледнел.
- Вы не беспокойтесь, мистер механик, - быстро заговорил он, - это
ничего... Это совсем пустяки... Я сейчас привезу господина Быкова, он его
вытащит в одну минуточку.
Он метлулся к трапу и побежал по нему с быстротой, которая сделала бы
честь самому О'Хидди.
Оставшиеся молча стояли у рыдающей трубы.
- Нужно залить смазочным маслом, - предложил машинист, - она станет
скользкой, и тогда мальчугана можно будет выволочь.
О'Хидди склонился над отверстием трубы. Он был огорчен, узнав, что в
трубе застрял тот самый белозубый чертенок, который сразу привлек его
внимание на улице. У механика засосало под ложечкой, и, чувствуя острое
желание чем-нибудь помочь и досадуя на свое бессилие, он ласковым голосом
позвал:
- Хелло, бэби! Здрастэй, как живьош?
Мальчики хихикнули. Из трубы вместе с плачем долетел грустный ответ:
- Плохо!.. Рука болит, чисто сломанная.
Ничего не поняв, О'Хидди еще больше огорчился и взволновался, угрюмо
зашагал взад-вперед по тесному пространству кочегарки.
Перекладины трапа задрожали и загудели под самим Провом Кириаковичем.
Не взглянув на взволнованного О'Хидди, Быков "разу рыкнул на мальчишек,
которые, притихнув, сбились у трубы.
- Это что? Баклуши бить будете? А работать кому? Лезай в трубы, собачьи
выскребки, а то всех в шею потурю.
- "Крыса" завяз, Пров Кириакович, - жалобно пропищал Петька.
Рука Прова Кириаковича ощутительно рванула Петькино ухо.
- Ты еще балачки разводить, сопля? Тебя спрашивают?..
Завяз!.. Я ему покажу завязать... Марш в трубы! Вы мне гроши заплатите,
коли в срок работу не кончу? У, сукины сыны!
Мальчишки сыпнули врозь и исчезли в трубах.
Пров Кириакович тяжелым шагом подошел к злосчастной трубе.
- Митька! - угрожающе позвал он. - Ты что ж, стервец?
Пакостить вздумал? Вылезай сей минут!
- Пров Кириакович, миленький, родимый, не сердитеся.
Я б сам рад, да не можу, истинный хрест. Совсем руку свернул, - услыхал
он в ответ слабый, приглушенный металлом голос.
Быков налился кровью.
- Ты мне комедь не ломай, окаянный черт! Вылазь, говорю, не то всю
морду размолочу!
В трубе заплакало.
- Лучше убейте, не можу больше мучиться. Ой, больно!
Пров Кириакович почесал в затылке.
- Ишь ты!.. И впрямь застрял, пащенок... Треба веревкой за ноги взять и
вытягивать.
Лейзер осторожно приблизился сзади к Быкову.
- Такое несчастье, такое несчастье... Мы уже пробовали - не
вытаскивается... Господин машинист говорит - нужно залить смазочным
маслом, тогда таки будет скользко...
- Брысь, жидюга! - отрезал Быков. - Без тебя знаю. Скажи гличанам, чтоб
несли масло.
Широкоплечий канадец-кочегар с ножовым шрамом через всю щеку принес
ведро с густым маслом. Пров Кириакович сбросил люстриновый пиджак и с
размаху выплеснул масло глубоко в трубу.
- Швабру! - крикнул он испуганному Лейзеру и, выхватив швабру из рук
кочегара, стал пропихивать в трубу.
- Еще ведро!
Второе ведро выплеснуло в трубу скользкую зеленоваточерную жижу.
- Петька! Лезай, сволота, с канатом. Вяжи его за ноги!
Петька полез в трубу. По его грязным щекам катились капли пота и слез.
Ему было страшно и жаль "Крысу". Вскоре он выбрался обратно, весь черный и
липкий от масла.
- Завязал, - прохрипел он, отплевываясь.
Пров Кириакович навертел конец веревки на руку и, перебросив через
плечо, потянул. Труба взвыла отчаянным воплем.
- Цыть! - взбееился Быков. - Барин нашелся. Терпи, чичас вытяну!
Он вторично налег на веревку, и кочегарку пронизало нестерпимым криком.
Прежде чем Пров Кириакович успел потянуть в третий раз, О'Хидди схватил
его за плечи и отшвырнул в угол кочегарки на груду шлака.
- Скажите ему, что я не позволяю мучить мальчугана! - крикнул он
Лейзеру.
Быков поднялся, сине-пунцовый от ярости.
- Ты!.. Передай этому нехристю - ежели так, пущай сам копается. А не
хочет - придется трубу выламывать.
Лейзер, оцепенев, перевел.
О'Хидди тряхнул головой.
- Хорошо! Я пойду доложу капитану.
Он взбежал по трапу и исчез в люке. Пров Кириакович хотел потянуть еще
раз, но канадец со шрамом угрожающе поднял стиснутый кулак, и Быков
остался недвижим.
В люке снова появилась голова О'Хидди.
- Мистер Цвибель, поднимайтесь и попросите с собой мистера Бикофа.
Капитан желает говорить с вами.
Пров Кириакович плюнул, чертыхнулся и полез наверх.
Капитан Джиббинс стоял у люка и смотрел на Быкова холодными
прищуренными глазами. Он попросил объяснить ему, что случилось, и,
выслушав рассказ Лейзера, сказал неторопливо и скучающе:
- Выломать трубу я не могу позволить без согласия владельцев груза и
хозяина. Я пошлю сейчас срочную телеграмму в Нью-Орлеан. А пока пробуйте
так или иначе освободить мальчишку. v
Быков в бешенстве полез вниз. В трубу лили еще масло, пробовали тянуть
то быстрыми рывками, то медленно и осторожно, но каждое дерганье причиняло
Митьке невыносимую боль, и кочегарка снова оглашалась дикими воплями.
Митька рыдал и просил лучше убить его сразу.
Так тянулось до вечера. Вечером Быков, исчерпав весь запас ругани, ушел
на берег. Кочегары тихо переговаривались, прислушиваясь к глухим
всхлипываниям.
- Он долго не выдержит, - мрачно сказал канадец, - я говорю, что надо
распиливать трубу ацетиленом.
- Джиббинс не позволит, - отозвался другой кочегар.
- Сволочь! - хрипнул канадец и ударил кулаком по трубе!
Утром капитан Джиббинс получил ответ на срочную телеграмму.
Он прочел его у себя в каюте, и лицо его каменело с каждой строчкой.
Хозяин телеграфировал, что он не допускает никакой задержки из-за
какого-то паскудного русского мальчишки и возлагает всю ответственность за
последствия опоздания на Джиббинса.
"Мы всегда найдем в Америке капитана, который сумеет более преданно
соблюдать интересы фирмы", - кончалась телеграмма.
Капитан Джиббинс закрыл глаза и, как наяву, увидел жену и двоих ребят.
Его лицо дернулось. Резким движением он разодрал листок телеграммы и вышел
на палубу. Там перед О'Хидди стоял Быков и, размахивая руками, что-то
горячо объяснял Цвибелю. Цвибель увидел капитана и впился в него жалким,
оробелым взглядом.
- Мистер капитан, вы уже имеете ответ из Америки?
- Да, - сухо ответил Джиббинс, - переведите мистеру Бикофу, что я не
задержусь ни на один час. Сегодня вечером топки должны быть зажжены, а
завтра утром мы уйдем. Если по вине мистера Бикофа этого не случится - ему
придется оплатить все убытки компании и мои.
Быков стиснул кулаки и пустил крепчайшую ругань.
- А ты ж, треклятый ублюдок! Хоть бы ты сдох в трубе, сукин сын.
Лейзер отшатнулся.
- Что такое вы говорите, Пров Кириакович, что даже совсем страшно
слушать. Разве на ребенке есть какая вина, чтоб он помер в таком нехорошем
месте?
- Пошел ты к черту! - рявкнул Быков.
Капитан Джиббинс хотел уйти в каюту, но его остановил кочегар со
шрамом, вылезший на палубу из машинного люка.
- Извините, сэр, - сказал канадец, - люди просят разрешения разрезать
трубу. Больше ждать нельзя, мальчик едва дышит. Мы...
Бритые щеки Джиббинса слегка порозовели. Не повышая голоса, он ответил:
- Запрещаю.
- Но это убийство, сэр, - угрожающе надвинулся канадец, - мы этого не
допустим. Мы разрежем трубу без вашего согласия.
- Попробуйте! - еще тише сказал Джиббинс. - Вы знаете, что такое бунт
на корабле, и знаете, что по этому поводу говорит закон. Прошу вас... Я не
дам двух пенсов за вашу шкуру. Понятно?
Шрам на щеке канадца налился кровью. Он обжег Джиббинса горячим
взглядом, круто повернулся и скрылся в люке.
- Приглядите за людьми, О'Хидди. Вы отвечаете за машинную команду, -
зло бросил механику Джиббинс и ушел в каюту.
Быков и Цвибель спустились в кочегарку. Митька уже не отвечал на оклики
и только чуть слышно стонал. Колокол позвал команду к обеду. Кочегарка
опустела. Быков нагнулся к трубе и долго прислушивался. Потом выпрямился и
решительным движением надвинул картуз на брови.
- Идем к капитану, - приказал он Цвибелю и полез наверх.
Капитан Джиббинс жевал бифштекс и уставился на Быкова и Цвибеля
спокойными, бесстрастными глазами.
- Вытащили? - спросил он, отрезав кусок сочащегося кровью мяса.
- Ничего не выходит, мистер капитан. Ой, какой страшный случай, - начал
Лейзер, но Быков оборвал его. Он оперся руками на стол, и бурачное лицо
его внезапно побледнело.
- Ты скажи ему, Лейзер, - заговорил он тихо, хотя-никто не мог понять
его, кроме Цвибеля, - скажи ему, что вытащить стервенка нельзя, а я
платить протори не могу. Откудова ж у меня такие деньги? - Быков
остановился, шумно вобрав в грудь воздух, и с воздухом глухо выдохнул: -
Пусть затапливает топки с им вместе.
Лейзер охнул:
- Ой, Пров Кириакович! Разве можно такие шутки? Как я скажу такое
американскому капитану, чтоб убить ребенка жаром? Лучше вы сами делайте
что хотите, а я не могу. От меня и детей моих бог откажется за такое дело.
Быков перегнулся через стол.
- Слушай, Лейзер, - прошипел он, - я не шутю с тобой.
Я не хочу пойти по миру из-за выскребка. Вот мое слово: если не скажешь
капитану, кладу крест, расскажу господину приставу, как ты в запрошлом
году ходил по Дерибасовской с красным флагом и кричал против царя.
Лейзер почувствовал холодное щекотание мурашек, пробежавших по спине,
но попытался еще сопротивляться.
- Ну и что такое? - сказал он с жалкой и больной улыбкой. - Господин
пристав ничего не скажет. Какой еврей тогда не ходил с красным флагом и не
кричал разные глупости?
- Глупости? Про орла забыл? Думаешь, я не знаю.
Лейзер отшатнулся. Это был оглушительный удар. Значит,
Быков знает об этом. О том, что Лейзер тщательно скрывал все время и
думал, что это поросло травой забвения. О том, что он, Лейзер Цвибель,
вместе с разгоряченными студентами сорвал лепного орла с аптеки на
Маразлиевской и в забвенном исступлении топтал ногами его черные крылья.
Это было гораздо страшнее красного флага. Лейзер закрыл глаза, а Быков
продолжал шипеть:
- А Шликермана помнишь?
Цвибель простонал. Он вспомнил изуродованное тело Шликермана, до смерти
забитого городовыми в участке, горько и глубоко вздохнул и решился.
- Грех вам, Пров Кириакович... Ну хорошо... Я скажу капитану.
Пока он переводил капитану Джиббинсу слова Быкова, у него тряслись руки
и дрожали губы. Джиббинс выслушал молча. Ни одна черточка не шелохнулась
на его гладком лице. Он вынул изо рта трубку и медленно ответил:
- Скажите мистеру Бикофу, что это его дело. Мальчишка его и предприятие
его, Пусть устраивается, как знает... если сумеет сохранить все в тайне от
моей команды и как-нибудь обмануть людей. Я ничего не слыхал и ничего не
знаю. Но вечером топки будут зажжены.
Быков поджал губы и вышел с Цвибелем на палубу. Бирюзовые тени вечера
ложились на штилевой рейд. Стояла вечерняя тишина, разрываемая только
криками чаек, дерущихся на воде из-за отбросов. Быков повернулся к Цвибелю
и, наливаясь кррвью, прошептал дико и грозно:
- Если одно слово кому - запомни: со света сживу.
В кочегарке не было никого, кроме мальчишек. Американцы еще не
вернулись с обеда. Мальчишки, перешептываясь, стояли около трубы, в
отверстие которой засунул голову Петька.
Быков схватил Петьку за оттопыренный на спине брезент и рванул к себе.
Петька вытаращил в испуге глаза, белые, как пуговицы, на черном лице.
- Ты чего тут засунулся, стервец? Опять лайдачите? Всех поубиваю к
чертовой матери! - зарычал Пров Кириакович, приподняв Петьку на воздух.
- Дак мы пошабашили, Пров Кирьякич! - взвизгнул Петька. - Зараз все
трубы кончили, ей-же-ей. Кабы не "Крыса", все б раньше часу сробили.
Пров Кириакович оглянулся на квадратную дыру люка вверху, над которой
синело небо, подтащил Петьку к себе и забормотал:
- Чичас полезай в трубу к "Крысе". На, завяжи веревку себе на ногу и
полезай. Как гличане с обеда придут, я тебя тащить оттеда буду, а ты кричи
в голос. Неначе ты не Петька, а "Крыса".
- Зачем, Пров Кирьякич?
- Ты еще поспрашивай!.. А как вытащу - реви коровой, будто с радости.
Ну, марш! А то в два счета к чертовой матери! А вы - молчать в домовину,
бо десять шкур поспуекаю! - крикнул он трем остальным.
Петька исчез в трубе, из которой свисала веревка. Отверстие люка
наверху потемнело, и по перекладинам трапа загремели шаги спускающихся
американцев.
Цвибель шумно вздохнул и осмелился притронуться к локтю Быкова.
- Пров Кириакович, - выдавил он, дрожа, - ужели ж вы себе хотите так
загублять невинное дите?
Быков взглянул на него.
- И до чего ж вы жалостливая нация! - сказал он с презрительным
недоумением. - Должно, с того вас и бьют во всех землях... - И вдруг
вскипел злобой, прикрикнул: - Твой, что ли? Твое какое дело? Я его нашел -
я за него и ответчик. Все одно у него никого - бездомный, никто не
спросит. А спросят - скажу: сбег, уехал с гличанами. Пшел!
Лейзер отпрянул. Спустившиеся кочегары приблизились к трубе. Быков,
крякнув, ухватил веревку и, натужась, потянул.
Петька в трубе завыл. Веревка стала подаваться.
- Тащи!.. Тащи! - заорал Быков, и кочегары, поняв, тоже ухватились за
конец. Показались Петькины ноги, зад, и наконец выскользнуло все тело.
Растопырив руки, Петька грохнулся лицом в железный пол, усеянный острыми
комьями шлака.
Он сильно расшиб лоб и разревелся уже непритворно. Кочегары, загалдев,
подхватили его и поволокли по трапу на палубу.
Канадец платком стер кровь с расшибленного Петькина лба и хотел
вытереть все лицо, покрытое жирным черным налетом смазки, но Быков вырвал
мальчика из его рук и потащил к сходне. По дороге он наткнулся на
вышедшего на шум О'Хидди.
- Что случилось? - спросил механик.
Канадец, торопясь, объяснил ему, что мальчика удалось вытащить.
О'Хидди подошел к Быкову. Ему захотелось сказать спасенному что-нибудь
ободряющее и ласковое. Он прикоснулся ладонью к слипшимся Петькиным
волосам. Петька повернул голову, открыл рот, и механик увидел черные
испорченные зубы, нисколько не похожие на блестящий частокол зубов Митьки.
О'Хидди отнял руку и с недоумением проследил за Быковым, стремительно
сбежавшим на пирс, таща за собой Петьку. Когда тот скрылся за углом
пакгауза, механик отошел от борта и спустился в кочегарку.
Мальчики, собрав инструмент, тоже собирались уходить.
О'Хидди подождал, пока они взобрались наверх, взял багор и глубоко
просунул его в трубу. Багор наткнулся на мягкое препятствие, и О'Хидди
услыхал чуть слышный звук, похожий на жалкое мяуканье.
Он отбросил багор и в несколько прыжков одолел трап. На палубе он
умерил шаги и постучался в дверь капитанской каюты.
Джиббинс удивленно посмотрел на механика, на бледное лицо с
расширенными васильковыми глазами, на капли пота на лбу.
- Что с вами, Дикки? - спросил он.
Механик задыхался.
- Фред!.. Совершено преступление. Этот негодяй Бикоф обманул нас. Он
вытащил из трубы другого мальчика. Тот остался там. Он уже почти умер, он
не может даже ответить...
Капитан Джиббинс вертел в руке трубку. Лицо его стало очень неподвижным
и тяжелым.
- Я так и думал, - медленно произнес он.
Механик отшатнулся.
- Как? Вы знаете это?
- Не знаю, но я предполагал. - Джиббинс зажал трубку в зубах и, чиркнув
спичкой о подошву, медленно разжег табак. - Но это все равно. У нас нет
выхода. Мы должны уйти завтра утром, как только погрузим последний мешок
жмыха.
В десять вечера вы разожжете топки.
- Вы с ума сошли! А ребенок?
Капитан Джиббинс поднял голову. Глаза у него стали
зеленовато-холодными, как кусочки льда.
- Выслушайте меня, приятель! Если я не исполню приказа хозяина, меня
вышвырнут и занесут в черный список. Ни одна компания не возьмет меня на
работу. Вы холостяк. У меня есть дети и жена. Я знаю, что совершено
преступление, если смотреть на вещи с точки зрения общей морали. Но в
данном случае я смотрю с точки зрения личной морали. Я человек и не хочу,
чтобы моя семья подохла под забором. Мне дороги мои дети. Может быть, вы
не поймете этого, но, когда я думаю о том, что будет с моими детьми, я
принимаю на себя ответственность... И вы не захотите сделать моих детей
такими же отщепенцами и нищими, как этот мальчишка...
- Но команда...
- Команда не узнает ничего, если вы ей не скажете. А вы не скажете
потому, что не захотите смерти моим детям. Мальчика все равно уже не
спасти. Еще два-три часа, и он задохнется... В десять мы засыпаем уголь в
топки. Это приказ!
О'Хидди стиснул виски. Ему показалось, что голова у него раздувается,
как резиновый шар, и сейчас лопнет.
- Хорошо!.. Я буду молчать. Да простит господь мне и вам, Фред!
"Мэджи Дальтон" вышла из одесской гавани ровно в полдень, взяв полный
груз. На пирсе было пустынно, и только у пакгауза жалась скорченная фигура
в длинном потертом сюртуке. Лейзер Цвибель пришел проводить пароход,
потому что у него было девять голодных детей и жалостливое к детям, никому
не нужное сердце. Кргда "Мэджи" свернула за выступ мола, он ушел с пирса,
унося на согбенной спине никому не видимый страшный груз.
"Мэджи" благополучно прошла Босфор и Гибралтар. Машины работали хорошо,
взятый в Одессе уголь был отличного качества, люди работали превосходно, и
только старший механик О'Хидди с утра напивался дo одурения и лежал у себя
в каюте опухший и страшный.
За Гибралтаром "Мэджи" вступила в Атлантику на путь, проложенный пять
веков назад упрямым генуэзцем, и в первую же ночь механик О'Хидди на
глазах вахтенных матросов прыгнул со спардека за борт. Погода была свежая,
ветер гнал тяжелую волну, и шлюпки спустить было рискованно. Капитан
Джиббинс отметил этот печальный случай короткой записью в вахтенном
журнале.
Одиннадцать дней "Мэджи" резала океанскую волну и на двенадцатый встала
у родного причала в гавани Нью-Орлеана.
Хозяин вместе с главой фирмы Ленсби, сухим джентльменом в белом
цилиндре по летнему времени, взошел на палубу поблагодарить капитана
Джиббинса за удачный рейс и образцовую службу.
- Мы даем вам, кроме премии, еще специальную награду, и мистер Ленсби,
со своей стороны, тоже нашел нужным премировать вас за усердие... Кстати,
как вы развязались с этой заминкой в Одессе?
Капитан Джиббинс поклонился.
- Благодарю вас. Это пустяк. Не стоит и вспоминать, - ответил Джиббинс.
На нем, как всегда, была синяя фуражка с галунами и в зубах капитанская
трубка с изгрызенным мундштуком. Лицо капитана Джиббинса было гладким и
спокойным.
Ночью, когда отпущенная команда съехала на берег и на пароходе остался
лишь один вахтенный, капитан Джиббинс спустился в кочегарку. Задраив люк
на все барашки, он взял длинную кочергу и запустил ее в отверстие трубы.
Он долго ковырял ею в глубине трубы. На железный решетчатый пол выпало
несколько обгорелых костей, потом с гулким и пустым стуком вывалился
кругляшок маленького черепа. Запущенная еще раз кочерга выволокла что-то
звонко упавшее на пол.
Джиббинс нагнулся и поднял небольшую железную коробочку, в каких
упаковываются дешевые леденцы. Коробка была покрыта темным нагаром.
Капитан вынул нож и, подсунув под крышку, открыл коробку. На дне ее лежало
несколько медных пуговиц и черный от огня доллар. Джиббинс захлопнул
коробку и сунул ее в карман. Потом опустился на колени, разостлал платок и
собрал в него кости и череп. Выйдя на палубу, он подошел к борту и бросил
связанный узлом платок в черную, чуть колышущуюся воду.
В каюте он подошел к столу, взял бутылку виски, налил полный стакан и
поднес ко рту, но не выпил. Постоял минуту, провел рукой по лицу, как
будто стирая дрожь мускула под скулой, и, подойдя к открытому f
иллюминатору, выплеснул Таиски за борт.
Утром, съехав на берег, капитан Джиббинс зашел к знакомому ювелиру и
попросил впаять темный обожженный доллар в крышку своего серебряного
портсигара.
- Откуда у вас эта штука, Джиббинс? - спросил ювелир, вращая доллар в
пухлых пальцах.
Капитан Джиббинс нахмурился.
- Мне не хочется об этом рассказывать. Неприятная история. Но я хочу
сохранить эту монету на память.
Он вежливо простился с ювелиром и вышел на улицу. Он шел домой, радуясь
тому, что сейчас увидит жену и детей и осчастливит семью известием о
премии, полученной за срочный фрахт. Он был спокоен и уверен в завтрашнем
дне и твердо шагал среди шума и грохота улицы мимо домов, за зеркальны. ми
стеклами которых, прикрытыми до половины зелеными шелковыми занавесками,
закипала сухая, щелкающая костяшЭами счетов, размеренная
работа-человеческой жадности.
Сочи, август 1925 г.
ЛАВРЕНЕВ Борис Андреевич (1891 - 1959). Срочный фрахт. Впервые
опубликован в "Красном журнале для всех", 1925, № 12. В 1952 году автор
внес в текст рассказа некоторые изменения и создал новый вариант финала, в
котором более остро зазвучала тема морального разложения Джиббинса,
бесчеловечности империалистических законов жизни, Печатается по изданию:
Лавренев Борис. Собр. соч. в 6-ти т.. т. 1. М..
Художественная литература, 1963.
Закладка в соц.сетях
