Жанр: Драма
Исповедь англичанина, любителя опиума
...али, и вполне оправданно, что доктор выскочит
из комнаты - ведь обычно при первом же мышином шорохе он вылетал наружу, как
дог из конуры. Но, как ни странно, когда смех затих, ни малейшего звука из
спальни не послышалось. Доктор страдал тяжким недугом, часто лишавшим его
сна, но, видимо, спал исключительно глубоко, когда сон все же приходил.
Набравшись смелости в наступившей тишине, грум вновь взвалил на плечи мою
поклажу и уже безо всяких приключений завершил остаток пути. Я подождал,
пока сундук не погрузят на тележку, чтобы отвезти его к возчику, и вслед за
нею, "Провидением ведомый" {23}, отправился в путь со свертком одежды под
мышкой, с книгою любимого английского поэта {24} в одном кармане и томиком
Еврипида {25} - в другом.
Сперва я намеревался двинуться в Вестморленд {26}, так как испытывал
особую привязанность к этим местам и к тому же имел на то личные причины.
Случай, однако, направил мои странствия по другому пути, и теперь я шел в
сторону Северного Уэльса.
Поскитавшись по Денбайширу {27}, Мерионетширу {28} и Карнарвонширу
{29}, я наконец снял комнату в маленьком уютном домике в Б- {30}. Здесь я
мог бы удобно устроиться на долгое время - провизия была дешева, ибо
отсутствовали рынки сбыта для обильных плодов земледелия. Но происшествие, в
котором, быть может, не таилось никакой обиды, вновь погнало меня дальше.
Не знаю как читатель, но я-то давно заметил, что самым надменным
сословием в Англии (или, во всяком случае, тем сословием, чья спесь наиболее
бросается в глаза) являются семьи епископов. Дело в том, что у дворян и их
детей сами титулы свидетельствуют о знатном происхождении их обладателей.
Даже имена их (это относится порой и к детям нетитулованных фамилий) говорят
о благородном звании - имя Саквилла, Маннерса, Шитцроя, Полета, Кавендиша и
многих прочих рассказывает свою собственную повесть. Этим людям уже заведомо
отдают должное все, за исключением невежд, которые, из-за темноты своей,
считают: "меня не знать лишь может сам безвестный" {31}. У них появляются
соответственные тон и манеры, и если они в одном случае стремятся показать
свое превосходство, то в тысяче других случаев смягчают это выражением
учтивой снисходительности. В семействах же епископов дело обстоит иначе: им
всегда очень трудно выразить свои притязания - ведь число епископов
благородного происхождения никогда не было велико {32}; между тем их
возвышение по службе происходит столь стремительно, что публика не успевает
о нем узнать, - разве что иному священнику сопутствует литературная
известность. Поэтому-то епископские дети являют вид подчеркнутой строгости и
неприступности - следствие притязаний, обычно не удовлетворенных; манера
noli me tangere {не тронь меня (лат.).} {33} делает их болезненно
восприимчивыми к любой фамильярности и заставляет с чувствительностью
подагриков сторониться oi polloi {толпы (др.-греч.).}. И без сомнения,
только мощный разум и необыкновенная доброта спасут их от подобной слабости;
но в целом мое представление об этих людях соответствует общему мнению -
гордыня, если не имеет глубоких корней в таких семьях, проявляется более
всего в их манерах, а манеры эти естественным образом передаются всем их
домочадцам.
Случилось так, что хозяйка дома, где я жил, служила одно время
горничной, а может быть, нянькой в семействе епископа -ского, а совсем
недавно вышла замуж и, как говорится, устроилась. В городишке, таком как Б-,
человек достоин уважения за то, что когда-то жил в столь именитой семье, и
моя добрая хозяйка мнила о себе куда больше, нежели, по моему мнению,
следовало. "Милорд сказал то, милорд поступил так, как нужен он парламенту,
как необходим в Оксфорде" - вот что составляло предмет ее всегдашних
разговоров. Всю эту болтовню я спокойно терпел - я был слишком добродушен,
чтобы откровенно смеяться над кем бы то ни было, и вполне понимал
говорливость этой старой служанки. Однако ей, видно, показалось, что я
недостаточно восхищен личностью епископа, и, то ли из желания наказать мое
безразличие, то ли по чистой случайности, она однажды передала мне разговор,
частью до меня касавшийся. На днях она была во дворце епископа, дабы
засвидетельствовать свое почтение его семье. Обед к тому времени закончился,
и ее допустили в залу. Повествуя о том, как ведется ее хозяйство, она
мельком упомянула, что сдает комнату. Услышав это, сей добрый епископ не
преминул предостеречь хозяйку касательно выбора постояльцев. "Ты должна
помнить, Бетти, - сказал он, - что через местность нашу проходит дорога,
ведущая в Хэд {34}, так что для множества ирландских мошенников, бегущих от
долгов в Англию, а также для множества английских мошенников, бегущих от
долгов на остров Мэн {35}, наш город служит временным прибежищем". Совет
конечно же не был лишен оснований, но предназначался, разумеется, для самой
миссис Бетти, и вряд ли ей следовало сообщать об этом мне. Далее рассказ ее
стал еще более неприятным. "О милорд, - отвечала хозяйка (передаю разговор с
ее слов), - я вовсе не думаю, что этот молодой джентльмен - мошенник, потому
что..." - "Значит, вы не думаете, что я мошенник? - с негодованием оборвал я
ее. - Что ж, я избавлю вас от труда размышлять над этим". И с такими словами
я немедля собрался в путь. Хозяйка, казалось, готова была уже уступить, но,
видимо, мое презрительное и резкое замечание по поводу ученого прелата в
свою очередь возмутило ее; примирение было теперь невозможно. Меня особенно
задело то, что епископ с подозрением отзывается о людях, которых никогда не
видел, и я решил объясниться с ним по-гречески, дабы тем самым доказать, что
я не мошенник, а заодно (как надеялся) заставить епископа отвечать мне на
том же языке - ведь хоть я и не так богат, как его преосвященство, но сумел
бы показать свое превосходство над ним, уж по крайней мере, в греческом.
Однако, по рассуждении, я отказался от этой мальчишеской затеи: епископ
вполне был вправе дать своей бывшей служанке такой совет, не предполагая,
что она доведет его до моего сведения; к тому же грубый ум миссис Бетти,
благодаря которому я и узнал об этом разговоре, мог исказить действительные
слова почтенного епископа и придать им окраску, более характерную для ее
собственного образа мыслей.
В тот же час оставил я свое жилище, и это обернулось для меня очень
скверно: живя в разных гостиницах, я очень быстро потратил много денег и
через две недели вынужден был очень сократить свои расходы: я ел уже только
раз в день. К тому же постоянное движение и горный воздух будили во мне
острый аппетит и я сильно страдал от столь жалкой диеты - ведь единственной
пищей, которую я мог бы осмелиться заказать, были кофе или чай. Но даже от
этого нужда заставила вскоре отказаться, и почти все то время, что оставался
я в Уэльсе, мне приходилось кормиться лишь ягодами смородины, шиповника или
боярышника. Время от времени я пользовался гостеприимством местных жителей,
коим оказывал небольшие услуги. Мне доводилось писать деловые письма для
крестьян, имеющих родню в Ливерпуле и Лондоне, или же, что бывало чаще,
письма любовные от служанок, живших в Шрусбери {36} или других городках на
английской границе. Каждое подобное письмецо доставляло моим скромным
друзьям огромное удовольствие, и потому ко мне относились с радушием. В
особенности мне памятны те дни, что я провел в деревушке Ллэн-и-Стайндв (или
что-то в этом роде), расположенной в глубине Мерионетшира, где на три дня я
был с большой добротой по-братски принят молодой семьей. Семейство их в тот
момент состояло из четырех сестер и трех братьев, уже взрослых, отличавшихся
необыкновенным изяществом и деликатностью манер. Не припомню, чтобы я
когда-либо видел в хижине подобную красоту, природную воспитанность и
утонченность, кроме как раза два в Вестморленде и Девоншире {37}. Все они
говорили по-английски - что не так уж часто умеют жители уголков, отдаленных
от большой дороги. Здесь я первым делом написал для одного из братьев,
моряка английского военного флота, письмо, касавшееся его призовых денег, а
затем, тайком, пару любовных писем для двух его сестер. Обе они были хороши
собой, а одна - необычайно прелестна. То и дело краснея от смущения, они не
столько диктовали мне, сколько высказывали общие пожелания, что именно
писать, и не требовалось особой проницательности, чтобы разгадать их просьбу
- выразить в письме много чувства, не нарушая при этом девичьей гордости. Я
старался выбирать выражения так, чтобы сочеталось и то и другое, и девушки
были несказанно рады, глядя, как легко я угадываю и переношу на бумагу их
мысли, и (по простоте своей) дивились этой моей способности. В каждой семье
положение гостя определяется отношением к нему женщин. Помимо того, что я, к
общему удовольствию, выполнял обязанности доверенного секретаря, мне не
составляло труда развлечь хозяев разговором, и они так сердечно уговаривали
меня остаться, что отказываться мне вовсе не хотелось. Спал я на одной
постели с братьями, ибо единственная свободная кровать находилась в спальне
девушек; во всем остальном ко мне относились с уважением, которым не часто
балуют людей с тощими кошельками - по-видимому, ученость моя казалась
хозяевам достаточным свидетельством знатного моего происхождения. Так прожил
я три дня и большую часть четвертого, и, судя по доброте, с какой относились
они ко мне, я мог бы оставаться там и поныне, если бы их власть
соответствовала их воле. Следующим утром, однако, за завтраком по лицам
хозяев я понял, что предстоит неприятный разговор - и действительно, один из
братьев объяснил мне, что за день до моего приезда их родители отправились в
Карнарвон {38} на ежегодное собрание методистов {39} и сегодня должны
вернуться. И "если они не будут так вежливы, как следовало бы", - он просил
меня от имени всех молодых не обижаться. Родители возвратились. По их
недовольным лицам и "Dym Sassenach" ("не говорим по-английски") в ответ на
все мои обращения я понял, как обстоит дело, и, нежно попрощавшись с моими
добрыми молодыми хозяевами, двинулся в путь. Хотя они рьяно пытались
отстоять меня перед родителями и не раз извинялись за стариков, говоря, что
"так они всегда", однако я прекрасно видел, что талант мой писать любовные
записки так же мало возвышает меня в глазах мрачных валлийских методистов
преклонных лет, как и умение сочинять на греческом сапфические или алкеевы
стихи {40}. Задержись я в этом доме, и все гостеприимство, которым с
искренней любезностью дарили меня мои юные друзья, обернулось бы, из-за
столь явной предубежденности родителей, вынужденным милосердием. Безусловно
прав мистер Шелли {41} в своем рассуждении о старости: если только ей не
противостоят мощные внутренние силы, она развращает и губит искреннюю
доброту человеческого сердца.
Вскоре после описанных событий мне удалось (некоторым способом, о коем,
за недостатком места умолчу) перебраться в Лондон. Здесь наступила самая
суровая пора моих долгих страданий и, говоря без преувеличения, моих
смертных мук. Шестнадцать недель я то больше, то меньше терпел жесточайшие
терзания голода; я испытал самые горькие мучения, какие только может
пережить человек. Не стану без нужды огорчать читателя подробностями того,
что я перенес, - ведь столь печальная участь, выпавшая на долю самого
тяжкого грешника, даже в пересказе не может не вызвать у публики скорбную
жалость, мучительную для человеческого сердца, от природы доброго. Сейчас
скажу, что поддерживали меня, да и то не всякий день, только несколько
кусочков хлеба; их оставлял мне на столе один человек (считавший меня
больным и не подозревавший о крайней нужде моей). В ранний период моих
страданий - в Уэльсе часто, в Лондоне первые два месяца всегда - я был
бездомным, мне редко доводилось спать под крышею; думаю, что именно
благодаря постоянному пребыванию на воздухе я не умер от мучений; но позже,
когда погода сделалась холодною и суровою и когда от долгих лишений меня
стала одолевать болезненная слабость, безусловным счастием явилось то, что
человек, с чьего стола я кормился, позволил мне оставаться на ночь в
огромном и пустом доме, который он нанимал {42}. Я называю его пустым,
потому что в доме этом не было ни слуг, ни постояльцев, не было и мебели, за
исключением стола и нескольких стульев. Однако, осматривая новое жилище, я
неожиданно нашел в нем еще одного обитателя - бедную и брошенную всеми
девочку лет десяти. Она, кажется, сильно голодала и потому выглядела гораздо
старше. Несчастное дитя поведало мне, как уже многие месяцы живет здесь в
совершенном одиночестве, и бедняжка несказанно обрадовалась, узнав, что
отныне я буду делить с нею страшные ночные часы. Дом был велик, и по ночам
его просторные комнаты, свободные от мебели, а также пустынные лестницы
наполнялись гулким эхом крысиной возни, и бедное дитя, терпевшее телесные
муки недоедания и холода, вообразило, будто бы дом населен привидениями,
отчего, казалось, страдало еще сильнее. Я обещал девочке защиту от всех
призраков, но, увы, большего предложить ей не мог. Мы спали на полу,
подложив под головы связки Богом проклятых судейских бумаг, а покрывалом
служило нам нечто вроде большого кучерского плаща. Вскоре, однако, мы
обнаружили на чердаке старый чехол для дивана, маленький кусок ковра и
прочее тряпье, которое пусть немного, но все же согревало нас. Несчастная
девочка прижималась ко мне, спасаясь от холода и призрачных врагов своих. И
в дни, когда болезнь тяготила меня меньше обычного, я обнимал бедняжку, и
та, почувствовав тепло, наконец засыпала. Я же не мог сомкнуть глаз, ибо в
последние два месяца сон чаще всего приходил ко мне днем, когда меня
охватывали приступы внезапной дремоты. Однако я предпочел бы вовсе не спать:
мало того, что сновидения мои были тягостны (и едва ли не столь же ужасны,
как те, что порождал опиум, - о них я скажу позже), спал я так тревожно, что
порою казалось мне, будто бы слышу свои же стоны, и от звуков собственного
голоса просыпался. В то время меня преследовало, едва я начинал дремать,
отвратительное ощущение, которое затем не раз возвращалось: что-то наподобие
судорог охватывало мое нутро (вероятно, желудок), и мне приходилось резко
разгибать ноги, дабы избавиться от боли. Лишь только начинал я забываться,
как боль пронзала меня с новою силою, и я вскакивал, чтобы затем в
изнеможении заснуть до следующего приступа. Между тем я все более слабел и
потому постоянно то засыпал, то просыпался. Бывали дни, когда хозяин дома
неожиданно и очень рано наведывался к нам; и иногда он приходил после
десяти, иногда совсем не приходил. В постоянном страхе перед судебным
приставом, хозяин наш, совершенствуя методу Кромвеля {43}, ночевал всякий
раз в разных концах Лондона; более того, я часто замечал, как он, прежде чем
отозваться на стук в дверь, разглядывал посетителя через потайное оконце.
Завтракал он в одиночестве, поскольку чай его оснащался таким образом, что
допустить присутствие за столом второго лица было бы затруднительно. Весь
съедобный materiel {материал (фр.).} состоял чаще всего из булочки или
нескольких сухариков, которые покупал он по дороге из очередного своего
пристанища. Но даже вздумай хозяин созвать к столу гостей, то, как я ему
однажды шутливо заметил, он поставил бы (во всяком случае, не посадил бы)
их, говоря философически, в отношения последовательности, а не в отношения
сосуществования, то есть в порядке временном, а не пространственном. Во
время завтрака я обычно находил какой-либо предлог, дабы неторопливо войти,
и с напускным безразличием прибирал остатки трапезы; впрочем, случалось и
так, что мне ничего не доставалось. Нельзя сказать, что, поступая подобным
образом, я обкрадывал этого человека, скорее же я просто вынуждал его (как
хотелось бы верить) время от времени посылать за лишним сухариком, столь
необходимым для пропитания бедной девочки - ее никогда не впускали в
хозяйский кабинет (если можно так назвать хранилище пергаментов, судебных
бумаг и т. д.), который был для нее комнатой Синей Бороды44. Около шести
хозяин запирал дверь своего хранилища и отправлялся обедать - и в тот день мы
его больше не видали. Я никак не мог понять, была ли девочка
незаконнорожденной дочерью мистера Н., или же просто прислугой в доме; она и
сама не знала этого, но обращались с ней как со служанкой. Как только мистер
Н. появлялся, она спускалась вниз и принималась чистить его костюм, туфли и
прочее. И кроме тех случаев, когда ее посылали куда-нибудь с поручением, она
по целым часам оставалась в мрачном Тартаре45 кухни и не видела света до той
поры, пока не раздавался мой долгожданный стук в дверь - тогда я слышал, как
торопливо, дрожащими ножками, бежит она открывать. О дневных занятиях
девочки я знал не более того, что она осмеливалась рассказывать мне по
вечерам - ведь как только наступало время хозяйских трудов, я старался
покинуть дом, понимая, что присутствие мое нежелательно, и допоздна
просиживал в парках или же слонялся по улицам.
Однако кем же был и чем занимался хозяин этого дома? Читатель, он
предавался полузаконной деятельности в закоулках права и - как бы это
сказать? - из осторожности или же по необходимости не позволял себе роскошь
обзавестись чересчур деликатной совестью (я мог бы значительно сократить эту
перифразу, но предоставляю это читателю). Во многих жизненных сферах "Достигший знаний, но земли лишенный" {71},
а, положим, лорд -, наследник огромного состояния, приносящего, - так
все считали, до 70 000 фунтов годового дохода, - как бы тогда трепетал я от
ужаса! Не слишком, однако, вероятно, чтобы лорд - оказался в моем положении.
И все же занимавшая меня мысль по сути верна - власть и богатство поселяют в
человеке постыдный страх смерти; я уверен, ежели бы самому безрассудному
вояке, который благодаря своей бедности наделен истинной храбростью, вдруг
перед сражением сообщили о том, что он внезапно унаследовал поместье в
Англии и с ним 50 000 фунтов ежегодно, - любви к пулям в нем заметно
поубавилось бы {Мне возразят: есть множество богатых людей самого высокого
звания, которые, как видно из всей нашей истории до настоящего времени,
упорнее других ищут опасности в сражениях. Воистину так, но тут имеется в
виду другое: власть от долгого пользования ею потеряла в глазах этих господ
всякую привлекательность. (Примеч. автора.)}, а сохранение невозмутимости и
хладнокровия давалось бы ему соответственно гораздо труднее. И правильно
заметил один мудрец, имевший достаточно опыта для сравнения, что богатство
более располагает
Ослабить добродетели основы,
Чем дать ей волю проявить себя.
"Возвращенный Рай" {72}
Я медлю с развитием моей темы, так как для меня воспоминания о тех
временах полны глубокого смысла. Но читатель мой не найдет далее причины
жаловаться, ибо теперь я приближаюсь к концу. На дороге от Слоу к Итону я
заснул, но едва забрезжил рассвет, как пробудился от голоса некоего человека
- он стоял надо мною и пристально разглядывал меня. Я не знал, кто он. Вид у
него был скверный, но это не значит, что намерения у него тоже были
скверными - впрочем, едва ли незнакомец полагал, что тот, кто спит зимою на
дороге, достоин ограбления. Спешу, однако, заверить его, коли окажется он в
числе моих читателей, что такое заключение относительно меня легко оспорить.
Сказав несколько слов, незнакомец пошел прочь; я даже был рад, что меня
побеспокоили, ибо теперь мог пройти через Итон, когда еще никто не встал.
Сырая ночная погода к утру сменилась слабым морозом: и деревья и земля - все
вокруг покрылось инеем. Благополучно миновав Итон, я остановился в маленькой
гостинице в Виндзоре {73}. Тотчас умывшись и наскоро поправив платье, около
восьми я направился к Поту {74}. Дорогой мне повстречалось несколько младших
учеников, к которым я обратился; невзирая на убогое мое одеяние, они
ответили мне вежливо, ибо итонец - всегда джентльмен. Оказалось, что друг
мой, лорд -, уехал в -ский университет. "Ibi omnis effusus labor!" {"Здесь
все мои усилия обратились во прах!" (лат.)}: {75}. Многих в Итоне я также
почитал за друзей, однако не перед всеми, кого зовешь другом во дни
благополучия, хочется предстать в час нужды. И все же, собравшись с мыслями,
я осведомился о графе Д-, которого (хотя знал его не так близко, как
других), не стал бы избегать в любых обстоятельствах. Он все еще был в
Итоне, но, кажется, уже собирался в Кембридж {76}. Я посетил его, был
радушно принят и приглашен к завтраку.
Здесь, читатель, позволь остановиться, дабы удержать тебя от ошибочных
выводов: потому, что мне случалось порой упоминать тех или иных высокородных
друзей, не надо думать, что я притязаю на знатное происхождение. Слава Богу,
это не так - я сын простого английского негоцианта, при жизни славного своей
честностью; он много посвящал себя литературным занятиям (и был сочинителем,
хотя и анонимным). Проживи отец мой долее, он бы непременно разбогател;
однако он рано умер, оставив семерым наследникам около 30 000 фунтов. Но еще
того больше (говорю это с гордостью) была одарена моя мать. И хоть не могла
она сказать, что занимается литературой, я бы решился назвать ее в высшей
степени мыслящей женщиной (чего не скажешь подчас о наших жрицах изящной
словесности); и если бы кто почел за труд собрать и напечатать письма ее -
все увидели бы в них сильный мужской ум и такие образцы английского языка,
свежего, энергичного, идиоматичного, каких не сыщешь в других письмах, кроме
разве в письмах леди Уортли Монтегю {77}. Такова почетность моего
происхождения - другой я не имею, и за то искренне благодарю Господа, ибо
сужу так: положение, чрезмерно возвышающее человека над соплеменниками, не
слишком-то благоприятствует развитию его душевных свойств.
Завтрак у лорда Д- действительно был великолепен, но мне казался в три
раза великолепней, ибо стал первой настоящею трапезой, первым истинным
пиршеством за долгие месяцы. Как ни странно, я почти ничего не смог съесть!
Помнится, когда я получил десять фунтов, тот же час я отправился в лавку к
булочнику, дабы купить булочек - сей магазин я уже около двух месяцев изучал
с такой жадностью, что и вспомнить об этом не могу без чувства унижения. Я
хорошо знал историю Отвея {78} и опасался есть слишком быстро. Впрочем,
тревожился я напрасно, потому как аппетит у меня совсем исчез, и я
почувствовал себя дурно, не проглотив и половины купленной снеди. Очень
долго я испытывал такие ощущения, когда ел нечто, напоминающее настоящую
еду; даже если я не мучился тошнотою, то, как правило, часть съеденного
отвергалась моим желудком, причем порою сие сопровождалось выделением
кислоты. Вот и теперь, за столом лорда Д-, мне было не лучше обычного: среди
всей роскоши аппетит покинул меня. К несчастию, я всегда жаждал вина. Я
объяснил свое положение лорду Д-, присовокупив краткую повесть о недавних
страданиях; на эту речь хозяин отозвался с горячим сочувствием и велел
подать вина. Оно принесло мне кратковременное облегчение и удовольствие,
замечу - я никогда не упускал случая выпить, ибо в то время боготворил вино
так же, как теперь - опиум. Однако уверен, что тогдашнее мое пристрастие
лишь усугубляло болезнь, ибо тонус желудка у меня резко снизился и мог бы
подняться только при упорядоченном режиме. Надеюсь, все ж не из одной любви
к вину просиживал я подолгу у моих итонских друзей; хотелось мне верить
тогда, что была на то иная причина, а именно неохота тотчас же обращаться за
столь деликатной услугою к лорду Д-, для каковой просьбы у меня не было
достаточных оснований. И тем не менее, дабы поездка в Итон не прошла даром,
я вынужден был изложить мою просьбу. Лорд Д-, известный своею безграничной
добротою, - которая в отношении меня определялась скорее состраданием и
близкой дружбой моею с некоторыми из его родственников, нежели тщательным
исследованием моих обстоятельств, - отвечал, однако, нерешительно. Он
признался, что предпочитает не вести дел с ростовщиками, ибо опасается, как
бы его близкие не узнали о том. Кроме всего, он сомневался, покажется ли
вообще убедительною моим нехристианским друзьям подпись наследника, куда
менее состоятельного, чем граф -. И все-таки лорд Д- не желал, видимо,
огорчать меня решительным отказом и после краткого размышления обещал, хотя
и на определенных условиях, стать мне порукою. Ему тогда едва ли было
восемнадцать, но, думается, ни один дипломат, пусть даже самый бывалый и
искушенный, не повел бы себя лучшим образом - в столь изысканной манере (еще
более очаровательной благодаря той искренности, что так присуща юношеству)
проявлялись его осмотрительность и благоразумие! Не ко всякому, конечно,
можно обратиться с подобным делом, ибо рискуешь в ответ быть удостоенным
взора сурового и неблагосклонного, словно б
...Закладка в соц.сетях
