Жанр: Драма
Воздухоплаватель
...вольные пассажиры.
- Где мои вещи?!
- Да здесь, здесь... Мы тоже поворачиваем? - спросил Ярославцев, и у франтика от
огорчения отвалилась челюсть.
- Нет, - сказал Заикин. - Вы продолжаете путь в Одессу. Я вернусь через неделю. Вы
там пока все приготовьте... Я, может быть, не один вернусь!
Заикин стоял на краю Коломяжского летного поля и смотрел на парящий высоко в
небе аэроплан. В одной руке он держал небольшой дорожный саквояж, в другой - легкое
летнее пальто.
За его спиной стоял извозчик, который привез его сюда, и тоже смотрел в небо.
Мимо пробежал солдатик из стартового наряда.
- Эй! - крикнул ему Заикин. - Кто в воздухе?
- Какая-то баба французская, - на бегу ответил солдатик. - Завтра у нее первое
выступление, так она третий день летает как ненормальная!
Заикин посмотрел вверх и расплылся в счастливой улыбке.
Неподалеку, около ангаров, стояла группа офицеров и штатских. Вокруг суетились
служители аэродрома и солдаты из воздухоплавательной команды.
Кто-то из офицеров подозвал служителя, показал на Заикина и его извозчика и что-то
приказал.
Служитель подбежал к Заикину и строго сказал:
- Сударь, здесь посторонним не положено! Извольте отсюда.
- Я вот тебе сейчас покажу "не положено", - усмехнулся Заикин и снова уставился в
небо.
Служитель повернулся к группе офицеров и прокричал жалобно:
- Они не желают и грозятся!
Все повернулись в сторону Заикина, и один из штатских вдруг всплеснул руками:
- Господи! Да ведь это же Заикин! Иван Михайлович!.. Ваня! Ванечка!!! - и бросился к
Заикину.
Это был Петр Осипович Пильский.
В центре группы стоял высокий военный в длинной шинели. Здесь же были
подполковник Ульянин, поручик Горшков, Габер-Влынский и Михаил Ефимов.
- Ну вот, - сказал высокий военный, - я наконец с ним и познакомлюсь...
Заикин и Пильский поцеловались трижды, радостно разглядывая друг друга, и Заикин
спросил:
- Какими же судьбами, дружочек ты мой сердешный? А, Петр Осипович?
- Мне заказали серию статей. Вот я и здесь. Тебя не спрашиваю. - Пильский показал на
круживший над ними аэроплан и добавил: - Давно ждем тебя... Пошли! - И повел Заикина
к группе.
- А Клава скоро на посадку пойдет? - спросил Заикин.
- Минут через двадцать. Успеешь, международный донжуан!
Они подошли к группе военных и штатских, и молоденький Горшков в порыве
дружеских чувств хотел было броситься к Заикину, но Ульянин сдержал его:
- В присутствии великого князя, поручик, вы могли бы проявлять свои эмоции с
меньшим рвением! - Затем он отступил в сторону и с легким поклоном сказал высокому
военному: - Ваше императорское высочество, позвольте представить вам нашего
товарища, известного борца и авиатора господина Заикина Ивана Михайловича.
- Рад познакомиться, - протянул руку великий князь. - Много хорошего мне
рассказывал о вас покойный Лев Макарович Мациевич.
- И я рад, ваше сияте... Виноват. Ваше императорское превосходи... - запутался Заикин
и смутился.
- Просто Александр Михайлович, - выручил его великий князь.
- Простите великодушно, Александр Михайлович, - сказал Заикин. - Я, знаете ли, с
дороги... С поезда прямо на могилку ко Льву Макарычу. Посидел, повспоминал, поплакал,
да и сюда... Так что голова кругом, Александр Михайлович...
Великий князь взял Заикина под руку, отвел его на несколько шагов от общей группы и
сказал:
- Я слышал, вы разбились в Харькове? Как это произошло?
Заикин посмотрел в небо на аэроплан де ля Рош. Великий князь тоже посмотрел вверх
и улыбнулся:
- У нас еще есть время. Баронесса произведет посадку минут через пятнадцать.
Заикин испуганно глянул на великого князя, но тот был уже серьезен и ждал ответа на
свой вопрос. И Заикин сказал:
- Первый блин - комом. Александр Михайлович. Так рвался из-за границы на родину, а
потерпел сразу же неудачу...
- Из-за чего?
- Я ему говорю: "Лететь нельзя - ветер больно сильный".
- Кому?
- Господину харьковскому полицмейстеру... А он мне: "Нет, полетите!" Я говорю:
"Аэроплан сломаем, и никакого удовольствия публика не получит". А он: "Летите, и все
тут. Иначе вы из кассы ни копейки не получите!" А ветер кошмарный! Прямо с ног валит.
Ну, куда денешься, полетел. Круг сделал, стал на посадку заходить, меня как у самой
земли швырнет! Перевернулся и об землю! Ну, неделю отлежался, очухался. А
полицмейстер все равно выручку арестовал. Говорит: "При таком положении дел полет
считаю несостоявшимся..."
Великий князь остановился.
- Иван Михайлович, а не согласитесь ли вы стать инструктором в школе военных
летчиков? Мне кажется, что вам очень пошла бы офицерская форма с погонами капитана
воздушных сил России. Вы будете хорошо обеспечены, и, надеюсь, вам тогда не придется
сталкиваться с господами харьковскими полицмейстерами.
- Что вы, Александр Михайлович! Я ведь сильно малограмотный...
- Не словесности же вы будете обучать курсантов, а практике. Воздухоплаванию.
- Мы как-то во Франции после полетов шли с Львом Макарычем, а мимо нас ученики
разных наций в отель спешили. Лев Макарыч посмотрел на них и говорит: "Неужто когданибудь
эти ребята будут воевать друг против дружки на аэропланах?" А я ему говорю:
"Бог с тобой, Лев Макарыч... Что за страсти ты говоришь?!" А оказывается, вполне
возможно такое, а, Александр Михайлович?
- Во всяком случае, нам нужно быть готовыми к защите отечества.
- Не обижайтесь, Александр Михайлович, - мягко сказал Заикин. - Гром грянет -
первый взлечу, а пока...
- Хорошо, Иван Михайлович.
Заикин оглядел великого князя с ног до головы и хмыкнул.
- Что вы? - спросил великий князь.
- Хорошим борцом могли бы быть, ваше императорское высочество, судя по
комплекции, - рассмеялся Заикин.
- Только по комплекции, Иван Михайлович, только по комплекции... Во всем
остальном я, к несчастью, борец никудышный, как ни грустно в этом признаться, - тихо
сказал великий князь.
Садился аэроплан Клотильды де ля Рош. К посадочной полосе
побежал француз-механик и спокойно пошел какой-то пожилой господин.
Великий князь и Заикин подошли к общей группе, и, улучив момент, Заикин шепотом
спросил у Пильского:
- А где ее антрепренер?
- А вот он. - Пильский показал на пожилого господина. Потом посмотрел на
удивленного Заикина и добавил: - С Леже она разошлась окончательно перед самым
отъездом в Россию... Она тебя очень ждет.
Садился аэроплан Клотильды де ля Рош. Вот он почти коснулся колесами земли...
...как в эту секунду из мотора полыхнули языки пламени. Аэроплан ударился колесами
о землю, подскочил, снова ударился и рухнул, объятый огнем.
- Клава!!! - в ужасе закричал Заикин и бросился к горящему аэроплану.
- Осторожней! Сейчас бензин взорвется!.. - крикнул кто-то.
Но Заикин мчался через все поле, на ходу сбрасывая с себя сюртук. Со всех сторон
Коломяжского аэродрома к посадочной полосе бежали люди. Заикин обогнал всех и
первым подбежал к искалеченному горящему аэроплану.
Клотильда де ля Рош без сознания лежала под исковерканной конструкцией.
- Клава... Клавочка! - бормотал Заикин и расшвыривал тяжеленные огненные обломки
в разные стороны.
Он схватил огромный остов фюзеляжа и с диким напряжением оторвал его от земли.
- Помогите, кто там есть!.. - закричал он, подставляя плечо под полыхающие
шпангоуты.
И в эту же секунду к нему подскочили маленький, тщедушный Петр Пильский и
великий князь Александр Михайлович.
Они перехватили у Заикина фюзеляж "Фармана".
- Держи! - крикнул Заикин и, нагнувшись, поднял окровавленную Клотильду на руки.
- Немедленно в мой автомобиль! - крикнул великий князь.
Несколько офицеров бросились на помощь великому князю и Петру Осиповичу
Пильскому.
- Бегите за ним! - крикнул подполковник Ульянин Пильскому.
И Пильский побежал за Иваном Заикиным. Обожженный, с кровоточащими руками, в
сгоревшей рубашке, Иван Заикин почти бежал с Клотильдой де ля Рош на руках.
За ним семенил Петр Осипович.
- К автомобилю, Ванечка... К автомобилю... - бормотал он.
Но Заикин ничего не слышал. Он смотрел в залитое кровью лицо умирающей любимой
женщины и говорил ей на бегу!
- Клавочка... Родненькая ты моя! Это я во всем виноват, скотина я неграмотная. Не
смог я твоего нисьмишечки прочитать раньше, все стыдился попросить кого-нибудь...
Де ля Рош открыла глаза, увидела Ивана и слабо улыбнулась.
- Бог ты мой, хорошо-то как! - обрадовался Заикин, и слезы потекли у него по лицу. -
Петенька, очнулась она, слава тебе, Господи!
Де ля Рош с трудом сказала несколько слов.
- Что? Что она сказала, Петенька? - на бегу спросил Заикин у Пильского.
- Мне кажется, что я всю жизнь любила тебя, - перевел задыхающийся Пильский.
- И я тебя, солнышко ты мое, бесстрашная ты моя птичка... - сказал Заикин и
беспомощно посмотрел на Пильского.
И Пильский повторил то же самое по-французски. Клотильда коротко спросила о чемто,
и Пильский тут же сказал по-русски:
- Я умираю?
- Нет! Нет! Нет! - закричал Заикин в ужасе. - Мы с тобой еще сто лет проживем! И все
только счастливо, только счастливо! Мы с тобой над всей Россией летать будем!
И Пильский синхронно переводил Клотильде де ля Рош все, что кричал Иван Заикин.
Они бежали через все поле - Заикин, держа на руках Клотильду де ля Рош, и маленький
задыхающийся Петр Осипович Пильский.
Де ля Рош слабо улыбнулась и произнесла два слова.
- Она просит поцеловать ее, - перевел Пильский.
- Сейчас... Сейчас...
Де ля Рош настойчиво повторила эти два слова. И Пильский снова перевел:
- Поцелуй ее.
Заикин замедлил бег и с великой любовью, боясь причинить ей лишнюю боль,
поцеловал ее.
И в эту же секунду голова Клотильды де ля Рош откинулась, и глаза ее, устремленные в
небо, застыли в мертвой слепоте.
Заикин остановился посреди поля, медленно опустился на колени, да так и остался,
осторожно и нежно покачивая на руках тело Клотильды де ля Рош, словно не умерла она,
а только уснула и он очень боится ее разбудить.
К одесскому вокзалу медленно подкатывал петербургский поезд.
В купе спального вагона молча сидели Заикин и Пильский. Вещи были собраны,
котелки на головах. Сейчас выходить.
Остановился поезд. Пильский и Заикин встали, взяли свои вещи и, не говоря ни слова,
пошли к выходу.
Афиши о полете Заикина украшали здание вокзала.
На перроне стояли Куприн, Ярославцев, Риго, франтик и Пташников. Чуть поодаль -
группа чисто одетых торжественных амбалов. Старый портовый грузчик, который
преподносил Заикину "козу" на арене одесского цирка, держал в огромной лапище один
георгин.
Заикин и Пильекий сошли на перрон и сразу же попали в объятия встречающих.
Куприн тихонько сказал Заикину:
- Мы все знаем,. Ванечка.
Усы Заикина дрогнули.
- Тем лучше. Не будет нужды пересказывать.
Стоявший сзади всех Травин передал Пташникову хлеб-соль на вышитом полотенце, и
Дмитрий Тимофеевич с низким поклоном протянул его Заикину.
- Ну, здравствуй, Иван Михайлович! - начал Дмитрий Тимофеевич. - Здравствуй, ты
наш богатырь, превозмогший все науки ради большого и светлого...
- Здравствуй, Дмитрий Тимофеевич, - прервал его Заикин. - Здравствуй, благодетель ты
мой...
Он сунул хлеб-соль франтику, который тут же отщипнул кусочек, попробовал и
презрительно сказал Шарлю Риго:
- Чтоб я так жил, что эта краюха была испечена по случаю отмены крепостного права.
Поближе подвинулась группа огромных молчаливых грузчиков.
- Мы, Ванька, тебя провожали. Мы тебя и встречаем, - сказал старый амбал и протянул
Заикину георгин.
Заикин крепко расцеловался с ним и сказал Ярославцеву:
- Откупи самый лучший ресторан на всю ночь! - Повернулся к старому амбалу и
попросил: - Скажи всем портовым грузчикам, всей босоте приморской, кто меня помнит
и любит, что Ванька Заикин приглашает их ужинать ради встречи. И пусть кто в чем
приходят. Фраки не требуются. - И пояснил всем, кто его встречал: - Я сегодня хочу
только со своими быть. Я последнее время терял близких мне людей, и в какую-то минуту
показалось, что я остался совсем один. Вот я и хочу сегодня убедиться в своей ошибке...
В самом лучшем ресторане Одессы, среди плюша, амурчиков и золотой лепнины по
стенам, шел дым коромыслом.
Гремел оркестр, метались затянутые во фраки официанты, плясали грузчики с
портовыми босяками, шли споры про то, как ловчее спускать грузы в трюмы,
рассказывались невероятные истории о легендарных силачах-амбалах и пелись разные
песни. И ни одной женщины.
Куприн, Заикин, Ярославцев, Пильский, Саша Диабели, Риго и франтик сидели за
отдельным столом. Перед Заикиным стоял стакан с молоком, и он потихоньку тянул из
него маленькими глотками.
- Не простит тебе Пташников! - говорил Ярославцев Заикину. - Не простит!
Заикин окинул взглядом зал, улыбнулся и внимательно посмотрел на каждого из своих
друзей:
- Плевать. Я ему завтра из своей доли сбора остаток долга выплачу - и аэроплан мой!
- Ти-ха!!! - громовым голосом рявкнул старый амбал.
Оркестрик сбился и испуганно замолчал.
Остановились танцующие пары. Мимо пробегал официант с подносом. Старик
перехватил его за шиворот, приподнял над полом и назидательно произнес:
- Ну, сказал же тиха. Куда ты мечешься?
Он осторожно поставил официанта на пол, и тот замер в ужасе.
- Ванька! - сказал старый амбал и поднял стакан с водкой. - Я к тебе обращаюсь.
Встань!
Заикин встал.
- Мы тебе про чувства свои говорить будем. Только ты, господин Куприн, не смейся,
ежели я что не так скажу.
- Что ты, Петрович! - сказал Куприн. - Как можно?
- А чувства, Ванька, у нас к тебе вот какие: вроде как у старой портовой шлюхи,
которая всю жизнь путалась черт-те с кем за корку хлеба и за стакан кислого вина, а
потом, когда жизнишка ей показалась и вовсе конченной, вдруг невесть от кого ребеночка
родила. Представляешь, Ванька, принадлежала эта бедолага всем и каждому, а у самой ей
ничего за душой не было. А? И вдруг ей Бог ребеночка послал! Да как же она должна его
любить, как ограждать должна от своей мерзкой жизни?! А ежели он, ее молитвами, и
впрямь хорошим человеком вырос, да еще и талантом сподобленный, как же она им
гордиться должна! Как она в этой гордости должна возвыситься надо всеми, кто ею
помыкал раньше?! Вот мы и гордимся тобою, Иван, что ты из чрева нашего вышел... А
ежели ты там на аэроплане покалечишься или бороться да железо гнуть устанешь, а то и
просто сердцем ослабнешь - ты приходи к нам в порт обратно. Мы тебя завсегда ждать
будем. Хоть ты теперь как авиатор только молоко и трескаешь...
Зал чуть не рухнул от криков, аплодисментов и хохота.
- Шура, - сказал франтик Шарлю Риго и смахнул слезу, - это Одесса... Это моя Одесса.
У закрытых дверей ресторана стояли городовой и швейцар.
Подъезжали коляски к ресторану, подходили господа с дамами, спрашивали
изумленно:
- В чем дело? Почему закрыт ресторан?
А городовой отвечал бесцветным голосом:
- Проезжайте, господа. Не велено.
- Но ресторан же работает?! - возмущались господа.
И тогда швейцар пояснял:
- Иван Михайлович гуляют.
Через несколько дней писатель Александр Иванович Куприн впервые в жизни
поднялся в воздух на аэроплане, управляемом Иваном Михайловичем Заикиным. А еще
немного времени спустя Куприн написал об этом рассказ "Мой полет".
"... В очень ненастную, переменчивую одесскую погоду Заикин делает два
великолепных круга... достигает высоты пятисот метров.
... Несмотря на то что на аэродроме почти что не было публики платной, однако из-за
заборов все-таки глазело несколько десятков тысяч народа, Заикину устроили
необыкновенно бурную и несомненно дружескую овацию.
Как раз он проходил мимо трибуны и раскланивался с публикой, улыбаясь и благодаря
ее приветственными, несколько цирковыми жестами. В это время, бог знает почему, я
поднял руку и помахал. Заметив это, Заикин наивно и добродушно размял толпу, подошел
ко мне и сказал:
- Ну что ж, Ляксантра Иваныч, полетим?
Было очень холодно, и дул норд-вест. Для облегчения веса мне пришлось снять пальто
и заменить его газетной бумагой, вроде манишки. Молодой Навроцкий... любезно
предложил мне свою меховую шапку с наушниками. Кто-то пришпилил мне английскими
булавками газетную манишку к жилету, кто-то завязал мне под подбородком наушники
шапки, и мы пошли к аэроплану.
Садиться было довольно трудно. Нужно было не зацепить ногами за проволоки и не
наступить на какие-то деревяшки. Механик указал мне маленький железный упор, в
который я должен был упираться левой ногой. Правая нога моя должна была быть
свободной. Таким образом, Заикин, сидевший впереди и немного ниже меня на таком же
детском креслице, как и я, был обнят моими ногами.
...пустили в ход пропеллер.
... Затем ощущение быстрого движения по земле - и страх!
Я чувствую, как аппарат, точно живой, поднимается на несколько метров над землей и
опять падает на землю и катится по ней и опять поднимается... Наконец Заикин, точно
насилуя свою машину, заставляет ее подняться сразу вверх.
... Мне кажется, что мы не движемся, а под нами бегут назад трибуны, каменные стены,
зеленеющие поля, деревья, фабричные трубы.
Гляжу вниз - все кажется таким смешным и маленьким, точно в сказке. Страх уже
пропал. Сознательно говорю, что помню, как мы повернули налево и еще и еще налево.
Но тут-то вот и случилась наша трагическая катастрофа...
Сначала я видел Заикина немножко ниже своей головы. Вдруг я увидел его голову
почти у своих колен... С каким-то странным равнодушным любопытством я видел, что нас
несет на еврейское кладбище, где было в тесном пространстве тысяч до трех народа.
... Заикин в эту трагическую секунду сохранил полное хладнокровие. Он успел
рассчитать, что лучше пожертвовать аэропланом и двумя людьми, чем произвести панику
и стать виновником нескольких десятков человеческих жизней. Он очень круто повернул
налево. И затем я услышал только треск и увидел, как мой пилот упал на землю.
Я очень крепко держался за вертикальные деревянные столбы, но и меня быстро
вышибло с сиденья, и я лег рядом с Заикиным.
Я скорее его поднялся на ноги и спросил:
- Что ты, старик? Жив?!
Вероятно, он был без сознания секунды три-четыре, потому что не сразу ответил на
мой вопрос, но первые его слова были:
- Мотор цел?"
- Мотор цел?.. - снова спросил Заикин у подбежавшего Шарля Риго.
- Вы - герой, мсье, - торжественно сказал Риго, помогая подняться Заикину. - Для меня
это большой престиж, что я работаю с вами.
- Поди ты к черту!.. - простонал Заикин. - Эк тебя понесло! Ляксантра Иваныч! Не
убился?
- Вроде бы нет, - ответил Куприн.
Со всех сторон бежали к аэроплану люди. В ложе Пташннков говорил Травину:
- Немедленно, как только они уедут, пригласите судебного пристава опечатать
аэроплан, ангар и запасные части. Идея себя изжила. Бабочки-однодневке должны к
вечеру умирать, как это ни грустно. Сообщить судебному приставу об остатке долга
нашего авиатора.
В номере гостиницы врач осматривал Заикина. Тут же сидели удрученные Куприн,
Пильский, Саша Диабели и Ярославцев.
Распахнулась дверь, и в номер ворвались Шарль Риго и франтик в диком возбуждении.
- Иван Михайлович! - с ходу завопил франтик. - Такая шкода, что вы и представить
себе не можете! Эти байстрюки!
Вечно спокойный и невозмутимый Риго что-то вопил по-французски и потрясал
кулаками.
- Тихо, Шурик! Тихо!.. - крикнул франтик. - Иван Михайлович! Они опечатали
"фармашку" и не пускают нас его чинить! Как вам это нравится?!
- Кто опечатал? - потрясенно спросил Заикин и встал.
- Пташниковы! - закричал Риго и стал ругаться на своем родном языке.
- Братцы,.. - Заикин обвел глазами друзей и растерянно развел руками. - Как же это так,
братцы? Что же мне теперь делать?
Несколько журналистов одесских газет под предводительством Пильского и Саши
Диабели стояли в конторе Дмитрия Тимофеевича Пташникова и строчили в блокноты.
По всей вероятности, Дмитрий Тимофеевич решил не церемониться и говорил поэтому
нормальным светским языком:
- Я решил покончить с воздухоплаванием.
- Почему бы вам не перекрасить Черное море? - злобно спросил Пильский.
- Это мое предприятие, и я волен продолжать его существование или закрыть. Так же
как любой из моих магазинов.
- Чем вызвано подобное решение? - спросил Саша Диабели.
- Мне сейчас необходимо освободить и себя, и весь свой капитал для организации
нового большого дела.
- Но ведь все ваши затраты на аэроплан и обучение Заикина возмещены. Его полеты
приносят вам чистый доход, - сказал один из репортеров.
- Существует еще одна грань моего решения - моральная. Мне не хотелось бы
выглядеть в глазах общества этаким купцом-эксплуататором прекрасного, смелого и
уважаемого Ивана Михайловича Заикина...
- Тогда передайте Заикину безраздельные права на аэроплан и расторгните с ним
контракт, - сказал Пильский.
- И рад бы, но не могу, - улыбнулся Пташников. - К сожалению, за ним существует
зарегистрированный судебным приставом остаток долга в четыре тысячи рублей.
- А если общественность поможет господину Заикину возместить вам и этот долг - вы
аннулируете договор? - спросил Пильский.
- Господа, я закрываю предприятие и не собираюсь делать никаких движений ни в ту,
ни в другую сторону. Надеюсь, в своих репортажах вы не исказите смысл сказанного
мною?
- Вы подлец! - крикнул Петр Осипович Пильский и в ярости выскочил за дверь.
- Прощайте, господа, - снисходительно улыбнулся Пташников и встал из-за стола.
Спустя некоторое время один из журналистов стоял в своей редакции, и редактор
говорил ему:
- Не сходите с ума, Сема! Неужели вы думаете, что я буду сталкиваться лбом с
Пташниковыми?! Что мы тогда будем кушать с вами, Сема? Вы об этом подумали?
Второму журналисту его редактор ответил так:
- Уберите все ваши авторские домыслы и выводы, и я напечатаю чистое интервью -
вопросы и ответы. Причем учтите - в самом уважительном тоне. Только в уважительном!
Взбешенный Саша Диабсли выскочил из кабинета своего редактора с криком:
- Я давно хотел плюнуть на ваш паршивый листок! На мой век газет хватит! Получше
вашей!
Вслед ему выскочил редактор и крикнул:
- Если вы будете поднимать кампании против уважаемых людей города, на вас и
пипифакса не хватит! Босяк!
- Хорошо, Петя, - сказал четвертый редактор Петру Осиповичу Пильскому, - давай
попробуем напечатать. Что из этого получится, кроме неприятностей, понятия не имею.
Ты пойдешь под псевдонимом?
Маленький, худенький Пильский гордо выпятил грудку:
- Что?!
Редактор сдержал улыбку и сказал:
- Прости, пожалуйста.
Он поднял колокольчик и позвонил. В кабинет вошла сухопарая девица. Редактор
передал ей рукопись Пильского и сказал:
- В набор.
В столовой дома Пташниковых вся семья пила чай. Сидел и Травин.
- Севастопольской военной школе летчиков срочно требуются аэропланы любых
конструкций, - сказал Травин.
- Вот и продайте им наш аппарат за восемьдесят пять процентов изначальной
стоимости, - сказал Дмитрий Тимофеевич. - Это примерно в три раза превысит сумму
долга Заикина.
- Не очень ли дорого, дядя? - спросил один из племянников.
- Ко Христову дню яички всегда дороги, - сказала добрейшая старушка Анна Ивановна.
Пташников улыбнулся и погладил ее по пухленькой ручке.
- Там же одни обломки, - сказал другой племянник.
- Но это обломки аэроплана, а не забора, - жестко ответил Дмитрий Тимофеевич.
- Но если продажей этой рухляди вы перекроете долг Заикина в три раза, может быть,
мы простим Ивану четыре тысячи? - спросил третий.
- Зачем же? - удивился Дмитрий Тимофеевич. - Мы слегка повременим, чтобы не
восстанавливать против себя мнений, а через полгода... - Он повернулся к Травину: -...или
того раньше начните взыскивать с него долг равными частями в судебном порядке.
- Слушаюсь, - ответил Травин.
- Грешить надо меньше, дорогие мои племяннички, - сказал Пташников, - тогда и на
благотворительность не потянет!
- Кому еще вареньица положить? - спросила Анна Ивановна.
Наутро Саша Диабели и Петр Осипович Пильский шли по Дерибасовской.
- Почему я мог настоять на том, чтобы мой материал напечатали, а ты ограничился
праведной истерикой и хлопнул дверью? - раздраженно говорил Пильский. - Меня уже
сегодня читает вся Одесса, а ты так и будешь ходить со своей интеллигентной фигой в
пустом кармане. Пожалуйста, смотри!
И Пильский показал Диабели на трех молодцеватых приказчиков, которые стояли у
дверей какого то магазина и проглядывали газету.
- Я ручаюсь, что они читают мою статью! - гордо сказал Пильский. - И ручаюсь, что
она вызовет необходимый резонанс!
Приказчики услышали голос Пильского и посмотрели в его сторону.
Пильский тщеславно улыбнулся им. Один из приказчиков поклонился и подошел к
Пильскому и Диабели.
- Извините великодушно, - сказал приказчик и приподнял картуз. - Кто из вас будет
господин Пильский?
Пильский торжествующе посмотрел на Диабели и сказал:
- Это я.
И тут же получил такой удар по физиономии, что отлетел чуть ли не на середину
мостовой.
Саша бросился поднимать Пильского. Когда ему с великим трудом удалось поставить
Петра Осиповича на ноги, уже не было никаких приказчиков, и дверь магазина была
закрыта. А над магазином во всю длину висела вывеска: "Мануфактура
бр. Пташниковых".
В одесском порту Заикин, Куприн, Ярославцев, Саша Диабели, франтик и Пильский
провожали Шарля Риго во Францию.
У Петра Осиповича один глаз заплыл черно-голубовато-желтым цветом.
Собрались у пассажирского трапа, около вахтенного - молоденького французского
матросика.
Неподалеку по грузовому трапу шли знакомые грузчики, сгибаясь под огромными
тюками. Когда шли обратно, махали Заикину рукой и кричали:
- Здорово живешь, Иван Михайлович!
На Шарле Риго было широкое пальто балахоном, в котором франтик привез его в
Харьков, у ног стояли тот же чемодан и портплед. К чемодану была привязана балалайка.
Уезжал Риго в косоворотке.
Пили шампанское прямо из горлышка, пуская бутылку по кругу.
Заикин глотнул в свою очередь, скосил глаза на Пильского:
- Я тебя дома бодягой натру, враз снимет.
- Я им всем покажу! - взъярился Петр Осипович. - Мерзавцы! Развели опричнину в
центре тако
Закладка в соц.сетях
