Жанр: Драма
Старшина
..., достал финский нож и подцепил им
котлету. Кацуба взял вилкой вторую.
- Давай, - сказал генерал.
И они выпили стоя.
... В помещение штаба вошел дежурный по первой эскадрилье младший
лейтенант Пугачев. Отдал честь школьному знамени, около которого неподвижно
стоял сонный часовой, и прошел к дежурному по школе.
- У тебя закурить нету? - спросил младший лейтенант у капитана, дежурного
офицера.
- Махорка. Папиросы еще с вечера кончились.
Они свернули себе по большой самокрутке и закурили.
- Генерал-то еще не спит, - сказал младший лейтенант. - Я сейчас из
эскадрильи шел - у него в окне свет горит...
- А он нашего старшину шпыняет, - лениво сказал дежурный по школе.
- Давно пора, - мстительно затянулся младший лейтенант. - Нарвался
все-таки, дракон несчастный! Веришь, курсанты его видеть не могут! Их прямо
колошмат бьет, когда он в казарму заходит! ..
- М-да-а... Не повезло вам...
- ... А родом откуда? - спросил генерал Кацубу.
Они сидели, курили. В бутылке оставалось совсем немного.
- Из Феодосии я, Николай Николаевич.
- А кем до войны был?
- Спасателем. - Кацуба усмехнулся. - Есть такая профессия.
- То есть как это спасателем? - не понял генерал.
- Пляж... - мечтательно сказал Кацуба. - Море... Дамочки, пижоны,
отдыхающие, командировочные., . И все такие морские волки, и все хотят плавать
только за волнорез и только в хорошую волну. И тонут. А ты их спасаешь...
Спасатель.
- И целый день на пляже?! - потрясенно спросил генерал.
- На воде. Около пляжа... В катерочке. Или в лодочке...
Генерал разлил остатки коньяка и завистливо вздохнул:
- Целый день в лодочке... Хорошо-то как!
- Мечта! - сказал Кацуба.
Кацуба проверял чистоту оружия. Вынимал винтовки из пирамиды и, втыкая
белой тряпочкой в казенники, придирчиво осматривал затворы, заглядывал в стволы
на свет электрической лампочки. Эскадрилья занималась в УЛО, и в казарме было
только три человека - старшина у оружейной пирамиды, дневальный у входа и
курсант Лесаев, освобожденный от занятий по причине какого-то придуманного им
недомогания.
Над каждой винтовочной ячейкой была написана фамилия владельца. Кацуба
читал фамилию и начинал осмотр. Лесаев стоял за его спиной и записывал все, что
говорил Кацуба. И тихонько докладывал:
- А Никольский из первого звена вместе с Хрипуновым вчера в самоволку
бегали. Там у какой-то девки, из местных, день рождения был...
- Так... - говорил Кацуба, заглядывая в ствол. - Юрьев... Порядок. Ставьте
в пирамидку, Лесаев. Чеботарь... Ну-ка, что там у Чеботаря?
- Менджеридзе и Прохоренко кальсоны и нательные рубашки обменяли на урюк и
сушеные дыни. Потом всю ночь жрали...
- У Чеботаря все хорошо... - говорил Кацуба. - Никольский...
- Никольский еще песню на вас сочинил, - сказал Лесаев, - на мотив
"Челиты"...
- Пойте, - неожиданно приказал Кацуба.
- Ну что вы, товарищ старшина... Неудобно.
- Ничего.
- Да я всю не помню... Только половину одного куплета и припев.
- Давайте, Лесаев, не стесняйтесь. Страна должна знать своих героев.
Сергеев. У Сергеева грязь в казеннике. Пишите. И пойте.
И оспой вся морда изрыта,
И сам он похож на бандита...
Айя-яай! Ну что за зануда!
Во всей авиации нету такой,
Как наш старшина Кацуба! ..
Кацуба продолжал разглядывать винтовку.
- И ствол нечищеный, - сказал Кацуба. - Запишите, Лесаев: Сергееву три
наряда вне очереди за небрежное содержание личного оружия. Поставьте на место
винтовку.
- А что у Никольского? - осторожно спросил Лесаев.
- У Никольского - порядок. Стихи - не фонтан. Не Пушкин, прямо скажем. А
что, Лесаев, действительно здорово заметна оспа на моей вывеске?
- Что вы, товарищ старшина! - лживо отвел глаза Лесаев. - Абсолютно не
заметна! ..
... Потом Кацуба сидел у себя в каптерке и внимательно разглядывал себя в
зеркальце.
- Заметна, заметна, - сказал он своему отражению и увидел через окно
эскадрилью, которая возвращалась из УЛО в казарму.
Кацуба встал и вышел.
- Прямо в казарму на построение, - сказал он старшине первого звена.
- Хоть учебники-то положить можно?! - заорал Никольский.
- Отдохнуть бы до обеда! - завопил Сергеев.
- Разговорчики! - рявкнул Кацуба. - Равняйсь... Смирно!
И когда в казарме наступила тишина, Кацуба негромко скомандовал:
- Вольно.
Строй обмяк, настороженно и ненавидяще глядя на Кацубу.
- Товарищи, - сказал Кацуба, - я не хочу, чтобы у вас создавалось
неверное впечатление обо мне. Не хочу, чтобы вам казалось, будто я замечаю
только плохие стороны и занимаюсь только тем, что наказываю вас. Это совсем не
так. Я отлично вижу и ваши хорошие качества, вашу готовность помочь
командованию. И вот вам пример: курсант Лесаев, два шага вперед!
Обмерший Лесаев вышел из строя.
- Кру-гом! - скомандовал Кацуба.
Лесаев повернулся лицом к строю. Никто ничего не понимал.
- Товарищ Лесаев - один из тех товарищей, кто мужественно, с полным
сознанием ответственности и своего воинского долга, честно и прямо борется со
всеми отклонениями от установленного порядка нашей жизни... Только благодаря
товарищу Лесаеву мы располагаем подробной информацией о недостойном поведении
некоторых наших товарищей...
Лесаев был близок к обмороку. Эскадрилья стояла не шелохнувшись. Ласково
глядя на Лесаева и укоризненно на эскадрилью, Кацуба продолжал:
- Я не буду называть фамилии. Товарищи сами узнают себя и сделают
соответствующие выводы. Но я надеюсь, что никто больше не захочет бегать после
отбоя в самовольные отлучки, даже на день рождения к любимой девушке. Никто
больше не станет менять казенное имущество в виде кальсон на урюк и сушеные
дыни! А тем более жрать их ночью под одеялом! .. Я уже не говорю о сочинении
разных песен про своих непосредственных начальников. Спасибо вам, товарищ
Лесаев! - Кацуба посмотрел на часы: - До обеда у нас есть еще достаточно
времени. И пока я буду в отделе вещевого снабжения выписывать вам же летное
обмундирование, вы сможете обсудить свое недостойное поведение и правильно
оценить мужественную деятельность таких замечательных товарищей, как курсант
Лесаев. Разойтись! ..
И Кацуба, тяжело ступая своими кривыми ногами в брезентовых сапожках,
вышел из казармы...
Вечером Кацуба читал дневную рапортичку командиру эскадрильи капитану
Хижняку:
- Списочный состав - сто четыре... В наряде - семнадцать. В отпуску - нет.
На гауптвахте - нет. В санчасти - один.
- Кто?
- Курсант Лесаев.
- Что с ним?
- Какое-то осложнение после простуды... - небрежно сказал Кацуба. -
Закружилась голова, говорит, упал в курилке, обо что-то стукнулся...
На КПП авиашколы стоял инвалид Иван Никанорович в новых сапогах и лаялся с
дежурным курсантом:
- Ты человек или кто? Тебе чего сказано: вызови старшину первой эскадрильи
Кацубу! А ты чего делаешь?
- Я уже вызвал.
- И где он?
- А я почем знаю?
- Вызывай еще раз!
- Мое дело петушиное - я прокукарекал, а там хоть не рассветай, - сказал
дежурный. - Что мне, бежать за ним?
- Надо будет, и побежишь. И еще "уря" кричать будешь!
- А ну, давайте, гражданин, проходите отсюда...
Очень Иван Никанорович обиделся на "гражданина".
- Ах ты, салага мокрохвостая! Я тебе покажу "гражданина"! Я тебе счас
устрою переход Суворова через Альпы! .. Ты меня вовек не забудешь! Нашел
"гражданина"!
И в это время пришел на КПП Кацуба.
- Здорово, Иван Никанорыч. Чего базаришь?
- От, старшинка, чего делается?! Меня, фронтовика-калеку, "гражданином"
обзывает! Мы ему уже не "товарищи"! Куды там! Они уже себя генералами мыслют...
- Да чего они привязались ко мне, товарищ старшина? - отчаянно завопил
дежурный по КПП.
- Тихо, тихо, все в порядке, все смеются. - Кацуба взял под руку Ивана
Никаноровича и отвел его подальше от КПП.
- Ну, как сапожки? В размер? - спросил Кацуба.
- Как на меня, старшинка! Как на меня... Наталья-фельдшарица принесла,
ноги заставила помыть, портяночки мне простирнула и только тогда дала. Надевай,
говорит, Иван Никанорыч, старшина Кацуба тебе вот чего, говорит, передал... А
потом, говорит, старшину этого надо в гости пригласить. Так что приходи. Мы тебя
ждать будем. А то они быстро сносятся. - Иван Никанорович показал на сапоги.
- Приду, - просто сказал Кацуба. - Уложу спать своих гавриков и приду...
Играл патефон. Трясущимся голоском пела Эдит Утесова.
Наталья посуду мыла, пьяненький Иван Никанорович рассказывал Кацубе про
свою неудачную жизнь.
- Вся закавыка в том, что я без сознания был... Ежели б мне в тот момент
сознание, я бы ни за что не дал бы их оттяпать! - Иван Никанорович помахал
своими культями. - Это что за мода такая - чуть что, ампутация! Ты вылечи! Ты же
доктор на это! ..
Кацуба молчал, курил. Наталья оскорбилась за медицину, грохнула
сковородочку о рукомойник. Иван Никанорович понял.
- Ты, Наталья, свою обиду не показывай. Думаешь, без рук-то легко жить?
Вот я и ищу виноватого.
Иван Никанорович не заплакал, а слезы сами, просто так, покатились у него
по щекам.
- Это не доктор, Иван, а война виновата, - сказал Кацуба. - Доктор тебя
жить оставил.
- Война вообще виновата, - не согласился Иван Никанорович. - А вот передо
мной лично кто?
- И перед тобой лично. И перед Наташей. Перед каждым из нас в отдельности.
Иван Никанорович затряс головой и запричитал:
- Э-эх, рученьки мои, рученьки! Где вы, мои рученьки?! Играл бы я счас на
баяне разные песни! А люди бы пели....
Наталья и Кацуба одновременно взглянули на Ивана Никаноровича.
- А ты что, раньше на баяне хорошо играл? - осторожно спросил Кацуба.
- Нет, - опустил голову Иван Никанорович. - Я на нем и совсем не умел.
Помолчал и вдруг спросил с сумасшедшей надеждой:
- Но ведь мог бы научиться, правда?
- Конечно, - быстро согласился Кацуба.
Глубокой ночью Наталья и Кацуба вышли из калитки Ивана Никаноровича и
сразу же, метров через десять, остановились у другой калитки, которая вела в дом
Натальи.
- Недалеко меня провожать, правда? - нервно спросила Наталья.
- Уж куда ближе, - буркнул Кацуба и посмотрел на часы.
- Послушай... - вдруг зло сказала Наталья. - Не смотри на часы! Умоляю
тебя, не смотри на часы...
- Все в порядке, - растерянно сказал Кацуба.
- Что "в порядке"? Что ты мелешь? Какой "порядок"? У тебя, что ли, все в
порядке? У Никанорыча? У твоих курсантиков? .. А может быть, у меня все в
порядке? Может быть, у меня все в порядке, а я просто об этом не знаю?! А? -
задыхаясь, проговорила Наталья.
- Успокойтесь, Наташа.
- Слушай, старшина! Да что же это, черт подери! Что я, с ума сошла? ..
Слушай, останься со мной хоть немного... Я больше не могу так! Господи, да что
я... Ну, до утра хоть останься. Ну, прости меня, прости, прости...
Она истерически целовала его сильные большие ладони, и он осторожно
пытался высвободить то одну, то другую руку...
... Потом он лежал в ее постели, а она сидела по-турецки у него в ногах и
курила, завернувшись в какое-то тряпье. В свете керосиновой лампы она казалась
совсем еще девочкой, и непривычная нежность вливалась в душу Кацубы. Он
вглядывался в ее белеющее лицо и вслушивался в ее глуховатый, спокойный, чуточку
монотонный голос.
- ... Я уже еле ногами двигала. Он меня в самолет на руках внес. Последний
самолет из Ленинграда. Мороз. Помнишь, какой мороз был в сорок втором?
Истребители сопровождали нас до Тихвина. Прилетели в Свердловск - у него
брюшняк. Похоронила. Ни аттестата, ничего. Кто такая? Почему не расписаны? Надо
было успеть... Упустили мы свое материальное счастьице! Устроилась в медпункте
на вокзале. Все мерзла и есть хотела... Военный комендант орет - в медпункте
спать нельзя! А где спать? Платить нечем, карточки - "служащие", одежонки - кот
наплакал. А беременность уже четыре месяца... Все лейтенантишка один, помощник
военного коменданта, приставал. А как узнал, что я в положении, так испугался,
что даже здороваться перестал, дурачок. Родила семимесячного. Дней десять всего
лишь пожил, бедненький. Из больницы выписалась, села в эшелон с эвакуированными
- и сюда...
... Кацуба вдруг снова, и страшно отчетливо, увидел грязную снеговую лужу,
летящую по воздуху орудийную башню и обожженного, умирающего у него на руках
мальчишку... И откуда-то издалека услышал его предсмертный последний всхлип:
"Старшина! .."
Кацуба рывком приподнялся в постели, притиснул Наташину голову своими
огромными ручищами и зашептал в самое ухо:
- Замолчи, замолчи, замолчи, замолчи! ..
- Прости меня, - сказала Наталья.
Но он уже целовал ее лицо, руки, шею, глаза, рот. Его трясло как в
лихорадке, он что-то бессвязно шептал ей, потом вдруг стиснул зубы, зажмурил
глаза, еще сильнее прижал к себе эту внезапно ставшую ему родной одинокую
женщину...
Перед самым подъемом Кацуба переступил порог эскадрильи.
Уже светало. Дневальный курсант Чеботарь сидел без пилотки, с расстегнутым
воротничком у тумбочки с телефоном. Валялись какие-то бумажки на тумбочке.
Чеботарь сидел, опустив голову на руки, и покачивался всем телом, тихонько
постанывая, словно от зубной боли. Он даже прихода Кацубы не заметил.
Кацуба почувствовал недоброе, тронул Чеботаря за плечо.
Чеботарь поднял глаза на Кацубу и медленно встал с табуретки. Он не
застегнул гимнастерку, не надел пилотку. Он стоял, прислонившись к тумбочке, и
какая-то бумажка дрожала у него в руках...
- Что случилось, Чеботарь?
Чеботарь тупо смотрел на Кацубу.
- Что там у вас такое? - Кацуба взял бумажку из неживых рук Чеботаря,
пробежал глазами типографский текст с вписанными чернилами словами.
- Батьку убили... - хриплым шепотом произнес Чеботарь.
- Сядь, Чеботарь. Сядь... - растерянно сказал Кацуба, все еще держа
похоронку в руках.
- Батьку убили, - почти беззвучно повторил Чеботарь. Голова у него
затряслась, и он привалился к стене. - Убили! - Потрясенный Чеботарь впервые
посмотрел на Кацубу.
- Погоди... Не садись! - Кацуба метнулся к своей каптерке, отомкнул ее
ключом и широко распахнул дверь. - Иди сюда! Ну, держись, держись за меня... Ах
ты ж Чеботарь ты мой, Чеботарь... Ах, в гроб, в Бога, в душу! ..
Поддерживая Чеботаря, Кацуба усадил его на свою койку и стал стаскивать с
него сапоги, приговаривая:
- Да за что же это так всех? За какие грехи-то?! Ты ложись, ложись...
Полежи тут у меня, поплачь... Плачь, не держи в себе... Похоронку-то возьми.
Спрячь похоронку... Вот так. Тебе и завтрак, и обед сюда принесут. Лежи, поминай
отца. Лежи! ..
Кацуба накрыл трясущегося Чеботаря своей шинелью и вышел. Он закрыл
каптерку и прижался спиной к двери.
Из каптерки послышались приглушенные рыдания Чеботаря...
Зимой начались полеты. К шести часам утра к столовой подкатывал грузовик,
и курсанты в зимних комбинезонах и унтах, с самодельными планшетами на тонком
длинном ремешке по-медвежьи переваливались через борт грузовика в кузов. И
уезжали на аэродром.
Какое-то время Кацуба стоял на ступеньках столовой, курил. А потом, резко
выщелкнув окурок в снег, уходил в хозяйственные службы школы. Иногда шел прямо в
опустевшую казарму и с освобожденными от полетов или отдыхающим нарядом
занимался починкой коек, покраской дверей. Или садился в каптерке за свои
приемо-сдаточные ведомости...
К тому времени курсанты на аэродроме уже стояли в очереди на получение
парашютов и возбужденно переговаривались между собой.
Бомбардировочная спарка, то есть бомбардировщик с двойным спаренным
управлением, выглядела непривычно и нелепо: кабина летчика была продолжена по
фюзеляжу длинным прозрачным горбом. Впереди - курсант, сзади - инструктор.
Курсантов и не узнать сразу: теплый шлемофон с подкладкой из овчины, белый
кант гигиенического подшлемника стягивали мальчишеские физиономии, делая их
старше, резче, с бровями, невольно сдвинутыми к переносице.
Из-за рева двигателей не было слышно ни единого слова, но по выражению
лиц, по артикуляции, по действиям в кабине и того и другого становилось ясно,
кто из инструкторов был нервен и требователен, кто спокоен и насмешлив, кто
свято чтил дух и букву инструкций, которыми так богата авиация по нынешний
день...
Взлет - посадка... Взлет - посадка...
Что-то кричит по переговорному устройству летчик-инструктор. Испуганные
глаза Чеботаря меряют оставшиеся до земли метры...
Уверенно выбирает на себя штурвал Никольский. Довольное лицо его
инструктора, он чуть помогает Никольскому секторами газа...
Пошел на разворот с набором высоты Сергеев. Заложил слишком большой крен.
Его инструктор - младший лейтенант Пугачев - орет в ларингофоны. Да, кажется,
еще и матом честит Сергеева! ..
Менджеридзе начинает снижение: убирает газ, выпускает закрылки. Щелкнул
тумблером выпуска шасси... Очень доволен капитан Хижняк, показывает Менджеридзе
большой палец в меховой перчатке. Менджеридзе видит это в зеркальце и от счастья
промазывает посадку. Самолет "козлит", ударяется колесами о полосу, подпрыгивает
и снова обрушивается всеми своими двенадцатью тоннами на посадочную полосу...
Хижняк мгновенно перехватывает штурвал, отчаянно пытается "притереть"
машину к полосе. Что он кричит сейчас Менджеридзе - можно только себе
представить...
А потом в воздух уходит другая смена, и мальчишки в меховых комбинезонах
сбрасывают парашюты, валяются в снегу и клянчат друг у друга окурки цигарок. Как
заправские асы, они двумя ладонями показывают развороты, крены, наборы высоты,
заходы на посадку...
- Что же вы в снегу-то валяетесь? - крикнул капитан Хижняк.
- Обсохнем, товарищ капитан! - крикнул Сергеев и дурашливо задрыгал
ногами в собачьих унтах.
- Нет на вас старшины Кацубы!
- И слава Богу, товарищ капитан! - крикнул Менджеридзе.
Хижняк в сомнении покачал головой:
- Не знаю, не знаю...
Отлетавшие курсанты вокруг своих инструкторов. Несколько курсантов и
молодых офицериков кружатся около ЭМПАР - автофургона с так называемой малой
приводной радиостанцией. Тут работают прекрасные сержантики - девчонки лет
двадцати.
- Менджеридзе! - сказал капитан Хижняк. - Если ты на посадке будешь так
высоко выравнивать, как в прошлый раз, и меня, и себя угробишь...
- Никогда, товарищ капитан! - закричал Менджеридзе. - Вот если бы со мной
старшина Кацуба летал - тогда другое дело. Тогда и своей жизни не жалко! ..
Капитан Хижняк сплюнул и под хохот курсантов и летчиков пошел на КП к
группе старших офицеров.
- Да-а, - сказал Никольский, - тут и я бы себя не пожалел...
- Здорово он вас скрутил, - сказал младший лейтенант Пугачев. - Надолго
вы его запомните...
- Кончим школу, получим звездочку - и думать о нем забудем! Попил
кровушки. Одна рожа чего стоит, - сказал Сергеев. - Словно булыжников
нажрался...
- Да ладно вам, - неприязненно проговорил Чеботарь. - Как бабы...
Оставьте покурить, товарищ младший лейтенант.
Пугачев протянул Чеботарю окурок и рассмеялся. Никольский удивленно
посмотрел на Чеботаря и голосом Кацубы скомандовал:
- Курсант Чеботарь, подъем! Курсант Чеботарь, отбой!
Все заржали. Чеботарь даже головы не поднял.
- И после всего этого! - всплеснул руками Никольский. - Господа офицеры!
На наших глазах гибнут лучшие люди! ..
- Не успеть нам выпуститься до конца войны... - задумчиво произнес
Чеботарь. - Не успеть.
- Не имело смысла нас с фронта снимать, - сказал Никольский.
- Я бы "За отвагу" получил... - мечтательно сказал Сергеев. - Меня
представили, а дать не успели.
- Не свисти, - махнул рукой Менджеридзе. - Если бы представили, давно
прислали бы. За что тебе "За отвагу" давать?
- Значит, было за что, - упрямо сказал Сергеев. - Тебя не спросили...
- Четыре рапорта подавал, - виновато сказал младший лейтенант Пугачев. -
Шесть человек из нашего выпуска уже Героев имеют.
Взлетали и садились самолеты. Рев двигателей на аэродроме не замолкал ни
на секунду.
- Пугачев! - закричал Хижняк с командного пункта. - Кончай перекур! По
машинам!
Все вскочили. Стали надевать парашюты. Застегивая грудной карабин
подвесной системы, Чеботарь сплюнул окурок и сказал, ни к кому не обращаясь:
- Не успеть нам до конца войны. Без нас кончат... Без нас...
И все побежали к самолетам.
- Еще раз такой крен заложишь, не знаю, что с тобой сделаю! - на бегу
сказал Пугачев Сергееву.
- Все будет в порядке, товарищ младший лейтенант! - крикнул Сергеев.
Несется к земле учебная спарка. Белый крест - цель, на которую пикирует
бомбардировщик, - неумолимо растет на глазах у Никольского. Стрелка высотомера
бежит против привычного направления.
- Вывод!!! - кричит инструктор.
Никольский включает автомат вывода из пикирования. Помогает штурвалом.
И вот уже машина, описав гигантскую параболу, мчится в горизонтальном
полете.
- Ну как?! - восторженно орет Никольский.
- Спокойно, спокойно... Хорош.
- Внимание! - командует инструктор Чеботарю в воздухе.
- Есть внимание! - Глаза у Чеботаря сужены, лицо напряжено.
- Боевой!
- Есть боевой!
- Держи курс, чтобы не шелохнулся! Замри!
Это при скорости-то четыреста километров в час!
- Цель!
- Вижу...
- Сброс!
Чеботарь дергает за рукоять бомбосбрасывателя. Несутся к земле две
бомбы...
- Молодец, Чеботарь!
- Все равно не успеть... - говорит Чеботарь.
- Менджеридзе, - кричит капитан Хижняк, - ты что, сдурел?! Прибери газы.
Не на истребителе! ..
Ха-а-рашо! И вот только так. И внимательно.И аккуратненько левую ножку!
Ма-а-ладец! ..
- Жил на свете Джонни-подшкипер, плавал семнадцать лет... - не выдерживает
восторга Менджеридзе.
- Отставить! Следи за горизонтом, кукла чертова! .. Распелся!
Страшный, нарастающий вой... Бьет пламя из-под правой полости. Горит
двигатель... Несется самолет к земле... Беззвучно кричит Сергеев, сбивает с себя
пламя...
- Прыгай, - хрипит младший лейтенант Пугачев и все пытается и пытается
вытянуть машину в горизонтальный полет. - Прыгай, сволочь! ..
В ужасе, кошмаре, в чудовищной неотвратимости вжимается в кресло Сергеев.
- Прыгай!!!
Земля... и взрыв!
Жил на свете Джонни-подшкипер,
Плавал семнадцать лет,
Знал заливы, моря, лагуны,
Старый и Новый Свет... -
негромко, врастяжку поет пьяный Никольский.
Он лежит у себя на койке, задрав ноги в сапогах на металлическую спинку, и
неумело перебирает струны старенькой гитары, оклеенной вырезанными из бумаги
цветными самолетиками.
Около него сидят Менджеридзе, Чеботарь и еще несколько курсантов.
Остальные шатаются по казарме, курят в предбаннике, бродят вокруг барака.
Полетов нет, занятия отменены.
Между рядами коек идет Кацуба. Курсанты встают, снова садятся.
Есть Союз, советская страна-а-а,
Всем примером служит она-а-а...
Там в заливе, где море сине,
Где голубая даль... -
поет пьяный Никольский.
Кацуба остановился у его койки. Встали Чеботарь и Менджеридзе. Встали и
остальные курсанты. Никольский даже не шелохнулся.
- Там в заливе, где море сине, где голубая даль... - повторил он и рванул
гитарные струны. - Что, товарищ старшина? - Никольский сбросил ноги со спинки
койки и сел, злобно глядя на Кацубу. - Что? Три наряда вне очереди? .. А может
быть, на губу, суток на пять?! Или сразу в трибунал?! За то, что курсант
Никольский днем на коечку свою взгромоздился! .. А?! Ну, давайте, товарищ
старшина!
Кацуба смотрел на Никольского спокойно и жалостливо. Молчал, ждал, когда
тот выговорится. И то, что Кацуба не отвечал, доводило Никольского до бешенства.
Он вскочил, похлопал ладонями по верхней койке и закричал уже в полный голос:
- Вот она, коечка Митьки Сергеева! Вот она! .. В каптерке ведь не
убьешься, правда, товарищ старшина?!
Кацуба вздохнул и сказал Никольскому:
- Лежи, дурак... И слюни не распускай.
И пошел дальше по рядам железных курсантских коек...
- Эскадрилья, встать! Смирно! - завопил дневальный при входе.
- Вольно, вольно... - послышался голос генерала Лежнева.
Рядом с дневальным, на стенде "боевых листков" и стенгазеты, висели две
увеличенные фотографии в траурных рамочках. А внизу, на куске ватмана, плакатным
пером, черной тушью: "Вечная память нашим дорогим товарищам В. Пугачеву и
курсанту Д. Сергееву, погибшим при исполнении служебного долга".
Генерал Лежнев держал под руку маленькую худенькую женщину лет тридцати
пяти в шляпке и котиковой шубке. С другой стороны женщину поддерживал ее муж, в
кожаном реглане со следами споротых погон, в офицерской шапке без звездочки. У
мужчины не было ноги, и в казарменной тишине его протез явственно скрипел и
пощелкивал при каждом шаге.
Сзади шел капитан Хижняк, остальные командиры звеньев. На мгновение они
задержались у фотографий. Здесь, на стенде, Пугачев и Сергеев гляделись молодо -
совсем еще мальчишки.
Мужчина на протезе стянул с себя шапку. Женщина сухими глазами посмотрела
секунду и двинулась дальше, в казарму.
Медленно, словно похоронная процессия, двигались они в проходе между
двухъярусными койками, и теперь уже капитан Хижняк шел впереди, показывая
дорогу.
Кацуба стоял у длинного стола в конце казармы. Лежнев кивком подозвал его
к себе, пожал ему руку, представил:
- Старшина Кацуба - старшина эскадрильи вашего сына...
Женщина мелко закивала головой в шляпке.
- Покажите койку курсанта Сергеева, - попросил Кацубу генерал.
- Сюда, пожалуйста. - Кацуба пошел вперед.
Чеботарь рывком поднял Никольского с нижней койки, и гитара жалобно и
нелепо блямкнула.
- Вот... - сказал Кацуба и наглухо загородил пьяного Никольского ото всех.
- Какая койка? - шепотом спросил генерал у Кацубы.
- Верхняя...
Маленькая худенькая мать Сергеева приподнялась на цыпочках, чтобы увидеть
постель, на которой спал ее сын.
Она даже рукой провела по одеялу, словно хотела убедиться, что ее сыну
спалось здесь хорошо.
А отец уперся воспаленными глазами в тумбочку и дышал тяжело и прерывисто.
Руки у него дрожали.
- Это его товарищи по звену, - сказал капитан Хижняк, чтобы разрядить
обстановку. И показал на Менджеридзе и Чеботаря. Поискал глазами Никольского и
добавил: - И еще у него один друг был - курсант Никольский.
- Где Никольский?
Кацуба и вовсе вжал Никольского в угол своей широкой спиной.
- Нико
...Закладка в соц.сетях
