Жанр: Драма
Ребро Адама
... это просто смешно в нашем возрасте, - жалобно бормочет Нина
Елизаровна, даже не пытаясь отстраниться. - Когда вы первый раз пришли
в наш музей...
- Ниночка! - задыхаясь говорит Евгений Анатольевич. - Мы уедем ко
мне. У нас тепло, море рядом...
- Вы сошли с ума, Женя! - печально возражает Нина Елизаровна.
- Господи, я же мог не пойти в этот музей!.. - с мистическим ужасом
восклицает Евгений Анатольевич. - Но ведь пошел же! Значит, есть Бог на
свете!
- Женя...
- А летом-то у нас как, боже мой! Мне от завода участок давали - я
все не брал, не брал...
- Женя, не мучайте меня. Какой участок? О чем вы говорите?
- Нина... Уедем, Ниночка!
- А мама? А девочки?
- И маму с собой! Она там поправится. Будем выносить ее в садик. Там
цветы...
- Да ну вас к черту, Женя! Зачем вы меня терзаете...
- Я?! Да я умереть готов...
- Ну что вы, родной мой!.. Что вы такое говорите!.. Я так от этого
отвыкла, так уже было успокоилась, а вы...
- Милая! Милая!.. Любимая моя... Евгений Анатольевич нежно целует Нину
Елизаровну и никак не может расстегнуть верхнюю пуговичку ее платья.
В помощь Евгению Анатольевичу она сама расстегивает две верхние пуговички
и расслабленно шепчет:
- Женя, ну что ты делаешь?.. Я же тоже живой человек...
- Ниночка...
- Ну, подожди, подожди... - не выдерживает Нина Елизаровна. - Господи,
там же мама за стенкой! Ну, подожди, я постелю хотя бы!
Она выскальзывает из обьятий Евгения Анатольевича, достает из шкафа
постель, быстро расстилает ее на диване, сбрасывает с себя платье-халатик
и ныряет под одеяло.
Ошеломленный быстротой ее действий Евгений Анатольевич три секунды
стоит столбом, а потом, потрясенный, еще не верящий в свое счастье,
сбрасывает туфли и начинает лихорадочно стаскивать с себя брюки, нелепо
прыгая на одной ноге.
- Что мы делаем, что мы делаем... - закрыв глаза, шепчет Нина Елизаровна
и снимает колготки под одеялом. - Помоги нам, Господи... Прости
меня, дуру старую!
- Ниночка-а-а!.. - воет от нежности Евгений Анатольевич.
Оставшись в пиджаке, рубашке и туго завязанном галстуке, но без штанов,
а только лишь в длинноватых ситцевых трусах с веселенькими желто-синими
цветочками, Евгений Анатольевич с сильно поглупевшим лицом
бросается к дивану...
...но в это мгновение из бабушкиной комнаты раздается мощный удар корабельного
колокола:
Бом-м-м!!!
И сразу же, в незатухающем гуле от первого удара, звучит второй, еще
более мощный и тревожный:
Бом-м-м!!!
- О, черт побери! В кои-то веки! - в ярости вскрикивает Нина Елизаровна
и спрыгивает с дивана в одной коротенькой комбинации.
Она врывается в бабушкину комнату, захлопывает за собою дверь, и оттуда
раздается ее отчаянный крик:
- Ну что?!! Что? Что?! Что тебе еще от меня нужно?!
Евгений Анатольевич в испуге бросается натягивать на себя брюки.
Потом, в криво застегнутом платьице, в старых стоптанных шлепанцах,
она провожает Евгения Анатольевича и уже в дверях говорит ему тусклым,
бесцветным голосом:
- Ну, не судьба, видно. Не судьба. Наверное, не для меня уже все это.
- Ниночка...
- Может быть, так оно и к лучшему.
- Нина, послушайте...
- Идите, Женя. Идите.
- Нина! Но ведь я вас...
- Господи... На какую-то секунду бабой себя почувствовала! И здрасте,
пожалуйста... Идите, Женя. Видать, не получится у нас с вами романчик.
Идите.
Она открывает входную дверь, прислоняется к косяку и смотрит, как
раздавленный Евгений Анатольевич спускается по ступенькам.
- Эй, Евгений Анатольевич...
Он замирает, резко поворачивается к ней. В глазах у него сумасшедшая
надежда, что она позовет его обратно.
Но Нина Елизаровна желчно усмехается и говорит:
- А вам очень к лицу эти ваши трусики с желто-синими цветочками, - и
медленно закрывает дверь.
Она возвращается в большую комнату, оглядывает стол с двумя приборами,
остатки сыра, две чашки из-под кофе, недопитое шампанское, два бокала
и пять маленьких бледных роз в старом хрустальном кувшинчике.
Потом туповато разглядывает свой диван с непорочной постелью, выливает
остатки шампанского в бокал и не торопясь выпивает его до последней
капли.
Она ставит бокал на стол и распахивает дверь бабушкиной комнаты.
Бабушка настороженно смотрит на дочь.
- Ну, давай теперь спокойно: что тебе было от меня нужно? Объясни:
зачем ты меня звала? Я тебя час тому назад накормила. Перестелила. Судно
у тебя чистое. Сама ты...
Нина Елизаровна подходит к постели матери, резко сдергивает с нее
одеяло. Тоненькие синеватые ножки с уродливыми старческими ступнями еле
выглядывают из под длинной холщовой ночной рубашки.
- Сама ты совершенно сухая! Все у тебя в порядке! - Нина Елизаровна
даже не замечает, что начинает повышать голос: - Что тебе еще от меня
было нужно?!
Бабушка зажмуривается и в испуге поднимает правую руку, прикрывая лицо.
Этого Нина Елизаровна не выдерживает.
- Ты что закрываешься?! - уже в полный голос возмущенно орет она. -
Ты что закрываешься, комедиантка старая?! Тебя что, кто-нибудь когда-нибудь
бил? Когда-нибудь хоть в чем-то упрекнул? Ты почему закрываешься?
Ты всю жизнь жила так, как тебе этого хотелось! И меня заставляла жить,
как т е б е это было нужно! Это ты развела меня с Виктором! Ты не хотела
его у нас прописать! Ты его сделала моим приходящим мужем! Помнишь?! А
ведь Лидке уже четыре года было! Пусть он дурак, фанфарон, но он был отцом
моей дочери, твоей внучки! Моим мужем, черт тебя побери! Может быть,
я еще из него человека сделала бы! Нет!!! Как же! Тебе не нужен был
зять-студент... Теперь у него все есть, а мы с тобой девятый хрен без
соли доедаем! Я колготки себе лишние не могу купить! Девки ходят бог
знает в чем! Ты же мне всю жизнь искалечила!!! Ты Сашу вспомни, Александра
Наумовича! Ты же его со свету сживала! Только потому, что он Наумович
да еще и Гольдберг!.. Это ты лишила Настю отца! Ты заставила поменять
ей фамилию! А он меня по сей день любит... И Настю боготворит. И не
виноват в том, что его тогда в оркестр Большого театра не взяли! Не его
вина, что он до сих пор в оперетте за сто шестьдесят торчит! Потому что
у нас в стране таких, как ты... А ты мне здесь еще цирк устраиваешь! Ручонкой
она взялась прикрываться! Гадость какая! Мне пятьдесят через полгода.
И в кои-то веки пришел нормальный, хороший мужик... К морю хотел
тебя забрать! В садик выносить, цветы нюхать! А ты!.. Господи!!! Да когда
же это все кончится!..
Тут Нина Елизаровна замечает, что по неподвижному лицу старухи текут
слезы и слабо шевелится единственно живой уголок беззубого рта. И Нина
Елизаровна скисает.
- Ладно... Хватит, будя.
Она садится рядом с кроватью матери и уже совсем тихо говорит:
- Ну, все. Все, все. Ну, прости, черт бы меня побрал!
Нину Елизаровну наполняет щемящая жалость к безмолвной матери, она
наклоняется, прижимается щекой к ее безжизненной руке и шепчет:
- Прости меня, мамочка...
Глаза ее тоже наполняются слезами, она тяжело вздыхает и вдруг, рассмеявшись
сквозь слезы, удивленно спрашивает у матери:
- И чего я так завелась? Ну, спрашивается, чего?..
Настин магазин снова закрыт на перерыв. В подсобке обедают четыре
продавщицы в грязных белых куртках. Точно в такой же куртке сидит и покуривает
Настя.
На электроплитке - кастрюля с супом. На столе - огурцы, простенькая
колбаска, студень в домашней посудине.
Старшая продавщица Клава, в некрасивых золотых серьгах и кольцах,
приоткрывает дверь подсобки и сквозь пустынный торговый зал видит за
стеклянными витринами десятка полтора не очень живых старушек с самодельными
продуктовыми сумками. У входа в винный отдел видит она и мрачноватую
очередь еще трезвого мужского люда.
- И чего стоят? Чего ждут? Нет же ни хрена! Сами "докторской" закусываем...
А они стоят! Ну, люди!
Клава раздраженно захлопывает дверь, вытаскивает из-под стола большую
початую бутылку "Московской" и разливает по стаканам.
- Оскоромишься? - Клава протягивает Насте бутылку.
Настя отрицательно покачивает головой.
- Будем здоровы, девки, - Клава выпивает, хрустит огурцом. - Настюха!
Хоть студень-то спробуй. Домашний. С чесночком. Это тебе не магазинный -
ухо-горло-нос-сиськи-письки-хвост.
Настя вежливо пробует студень.
- Лучше б двадцать пять капель приняла, чем курить, - говорит одна
продавщица Насте.
- А в "Аргументах и фактах" написано, что в Калифорнии уже больше
никто не курит. Во, дают! Да? - говорит другая.
- Это почему же? - лениво осведомляется третья.
- Люди, которые живут хорошо, хотят прожить дольше, - объясняет Клава.
Заглядывает полупьяный небритый магазинный работяга:
- Наська! Обратно твой хахаль пришел. С тебя стакан. Гы-ы!
- Иди, иди, стаканщик хренов! - кричит Клава. - Ты с холодильника товар
в отдел поднимай!
- А нальешь?
- Догоню и еще добавлю!
Работяга исчезает. Настя гасит сигарету и поднимается.
- Смотри, девка, - говорит Клава.
- Женится - тогда пусть хоть ложкой хлебает, - говорит вторая.
- Ихне дело не рожать - сунул, вынул и бежать, - говорит третья.
- Ето точно, - подтверждает четвертая.
Настя усмехается и выходит. Клава кричит ей вслед:
- Особо не рассусоливай! Через двадцать минут открываемся!
В грязном, отгороженном тупичке замагазинного лабиринта, среди смятых
коробок и ломаных тарных ящиков, Мишка тискает Настю.
Настя отталкивает его, а тот бормочет срывающимся голосом:
- Ну в чем дело, малыш? Расслабься...
- Да отвали ты, дурак! Нашел место. Не лезь, кому говорю!..
А у Мишки глаза бессмысленные, шепчет хриплым говорком:
- Ну че ты, че ты, малыш?..
- "Че", "че"! Ниче! Влипли мы, вот "че".
- Не понял, - насторожился Мишка.
- Ну, я влипла. Так тебе понятней?
- Во что? - Мишка наконец совладал со своим естеством.
- О, Господи! Кретин. Именно в это самое.
- Что, сдурела?! - пугается Мишка.
- Ага. Сдурела. Сколько раз просила: "Мишенька, будь осторожней! Мишенька,
будь осторожней..." "Все в порядке, малыш, я все знаю. Не бойся,
малыш!" Дотрахались...
Последнее слово Мишке не нравится, и он болезненно морщится.
- Чего ты рожу кривишь? Назови иначе, - советует ему Настя.
- Да погоди ты, Настя... А ты уверена, что ты... Это...
- В том, что я беременна?
- Да.
- Беременна, беременна. Не боись, "малыш", - усмехается Настя.
- А ты уверена, что это... от м е н я?
Настя смотрит на него в упор немигающими бабушкиными глазами. Рука
нашаривает за собой грязный тарный ящик.
Взмах!.. И ящик с жутким треском разлетается на голове у Мишки.
Мишка падает. Сверху на него сыплются еще несколько ящиков.
- Засранец, - краем куртки Настя вытирает испачканные руки.
- Настя! - доносится голос Клавы. - Открываемся!..
- Иду, тетя Клава! - и Настя уходит, даже не оглянувшись.
На экране японского телевизора "Панасоник" в любовном томлении движутся
обнаженные тела двух женщин. Струится обволакивающая мелодия из
фильма "Эммануэль".
И тут же гортанный голос:
- Слушай, зачем они это делают - женщина с женщиной? Зачем мужчину не
приглашают? Странно, да?
А в ответ пьяненький голос Евгения Анатольевича:
- Очень, очень странно. И ведь сначала сами приглашают, а потом...
В двухместном стандартно-неуютном номере гостиницы "Турист" сидят Евгений
Анатольевич, в пижаме и тапочках, и огромный толстый туркмен в ярких
"адидасовских" штанах, сетчатой майке-полурукавке и роскошной каракулевой
шапке.
На фирменных упаковочных коробках стоит телевизор "Панасоник" и "Панасоник"
- видеомагнитофон. На подоконнике - стопка пестрых кассет.
На столе - чудовищных размеров дыня и две водочные бутылки. Одна пустая,
вторая - наполовину опорожненная. Два стакана и туркменский нож с
тонкой ручкой.
- Дорогой, клянусь, как брату! Мне эти десять тысяч - тьфу! - толстый
туркмен показывает на телевизор и видеомагнитофон. - Не жалко! Мне нашу
страну жалко! Дыню кушай, пожалуйста...
- При чем здесь желто-синие цветочки?.. - недоумевает Евгений Анатольевич.
- Что же, я не могу себе другие трусы купить?
- Мы все можем купить! - Туркмен выпивает полстакана водки. - Будь
здоров, дорогой! Почему мы сами так делать не можем? Карту мира видел?
Что такое Япония по сравнению с нами? Ничего! Плакать хочется!
- Да, - говорит Евгений Анатольевич и глаза его увлажняются. - Очень
хочется плакать...
Он тоже выпивает полстакана.
- Дыню кушай, - говорит туркмен. - Зачем Япония может так делать, а
мы нет? Вот что обидно!
- Ужасно обидно... Ну просто ужасно! - Евгений Анатольевич деликатно
отрезает маленький кусочек дыни.- Мне еще никто никогда так не нравился...
- Мне тоже нравится, слушай! Но если бы наши смогли тоже так сделать
- я бы двадцать тысяч заплатил! Мамой клянусь!
- И маму я бы ее забрал. Какая разница, где лежать, в Москве или...
- Только в Москве! Всю Среднюю Азию объедешь - не купишь. Все везем
из Москвы, - решительно говорит туркмен и разливает остатки водки по
стаканам. - Будь здоров, дорогой! Дыню кушай...
- Ваше здоровье, - Евгений Анатольевич выпивает. Его передергивает от
тоски и отвращения.
Он с трудом встает из-за стола и подходит к телефону.
- Вагиф Ильясович, не откажите в любезности, чуть сделайте потише. Я
должен ей позвонить. Если я сейчас не услышу ее голос - я умру.
- Ты дыню кушай, дорогой! Дыню кушай. У нас старики на дынях до ста
двадцати лет живут и еще детей могут сделать, - торжественно говорит
туркмен и выключает телевизор. - А я пока назад перемотаю. Все-таки интересно,
как это можно - женщина с женщиной?!
Настя валяется на диване с журналом "Здоровье", а Нина Елизаровна,
поставив швейную машинку на обеденный стол, латает старыми простынями
пододеяльники и наволочки.
Дверь в маленькую комнату открыта, и Бабушка со своего лежбища тревожно
прислушивается к тому, как на экране старенького черно-белого телевизора
Валентин Зорин ласково сопротивляется двум американским сенаторам.
Раздается телефонный звонок.
- Мам, если это Мишка - я ушла на дискотеку, - говорит Настя, разглядывая
в журнале эволюционный процесс эмбриона и пожирая аскорбинку.
- Алло! - поднимает трубку Нина Елизаровна. - Да... Это я.
Потом она долго молчит - слушает. И наконец спрашивает тревожно:
- Вы не захворали?
И снова долго слушает.
- Мне и самой очень жаль, - искренне говорит Нина Елизаровна. - А может
быть, вы придете к нам послезавтра? У мамы день рождения... Только
свои. Удобно! Удобно!.. Что вы! Да. Часам к пяти. И, пожалуйста, не покупайте
больше цветы у Белорусского, а то по миру пойдете. И вам спокойной
ночи.
Она кладет трубку и перехватывает внимательный взгляд Насти.
- Кто это, ма? - бесцеремонно спрашивает Настя.
- Ты не знаешь.
- Интересное кино! "Только свои" - и я не знаю.
- Милый и одинокий человек... Тебе достаточно?
И снова раздается телефонный звонок.
- Меня нет дома! - тут же опять предупреждает Настя.
- Да!.. - берет трубку Нина Елизаровна. - А, Сашенька... Ну, конечно.
Послезавтра к пяти. Да. Мы решили чуточку раньше, чем обычно, потому что
Лидочка на следующий день очень рано улетает в отпуск. Хорошо, - она
прикрывает трубку рукой, спрашивает у Насти: - С папой будешь говорить?
Настя вскакивает с дивана, хватает трубку:
- Привет, папуль! Все в ажуре, не боись... Ага. Придешь? Порядок. Ну
да?! Обалдеть! Какой кайф! На липучках или на шнурках? Ну, дают загранродственники!
Погоди, па! Мама! Бабушка, папина, прислала мне из Израиля
кроссовки! Точно такие же, как были у их сборной на Олимпиаде в Сеуле!..
- Я очень рада - за тебя, за папу, за сборную, за Израиль, - бормочет
Нина Елизаровна, приметывая заплату к пододеяльнику.
- Ладно! Все! Целую. До послезавтра. Передам! Привет, - говорит Настя
и кладет трубку.
Тут же снова звонит телефон. Утеряв бдительность, Настя автоматически
поднимает трубку:
- Алло! - лицо ее принимает жесткое, безразличное выражение, голос
становится мерзко-металлическим: - Меня нет дома. Я на дискотеке. Вернусь
поздно. И прошу мне не звонить. Вообще никогда.
И Настя снова укладывается на диван.
- Ты с ним поссорилась? - осторожно спрашивает Нина Елизаровна.
- Мамуленька, разбирайся со своими делами, - покровительственно советует
ей Настя. - Я смотрю, у тебя их невпроворот. А я уж как-нибудь сама.
Договорились? И переключи, пожалуйста, на бабушкину программу. Там
уже началось.
Нина Елизаровна покорно встает и включает "Спокойной ночи, малыши". И
снова садится за швейную машинку.
- И сдвинься в сторону, а то бабушке из-за тебя ни хрена не видно, -
говорит ей Настя и погружается в изучение журнала.
Часам к двенадцати ночи Лида подходит к дому.
У подьезда стоит Мишка с перевязанной головой.
Лида в испуге шарахается, но тут же узнает его:
- Господи, как ты меня напугал!.. Миша, что с тобой?
- Да так, - криво усмехается Мишка. - Лидия Александровна, вы не могли
бы...
- Я не Александровна, а Викторовна.
- Но вы же сестра Насти?..
- Да. И тем не менее, я - Викторовна.
- А она Александровна... - ничего не понимает Мишка.
- Это у нас такое маленькое семейное хобби - каждому свое отчество, -
улыбается Лида.
Когда Лида осторожно входит в совершенно темную квартиру, Нина Елизаровна
говорит ей со своего дивана сонным голосом:
- Доченька... Там в кухне - все на столе. Покушай, детка.
- Спасибо, мамуля.
Лида тихо пробирается к Настиной раскладушке, опускается на корточки
и трогает Настю за плечо:
- Настюхочка... Там Мишка внизу. Просит тебя на секунду выйти.
Настя открывает глаза, свешивается с раскладушки и заглядывает под
стол, чтобы убедиться, спит мать на своем диване или нет.
И тихо говорит Лиде:
- Лидуня, если тебе нетрудно, спустись к нему и пошли его... - Настя
берет Лиду за воротник, притягивает к себе вплотную и что-то шепчет ей
на ухо.
- Что?! Что ты сказала?! - в ужасе отшатывается Лида.
И тогда Настя достаточно громко повторяет:
- Я сказала, чтобы он пошел...
Нина Елизаровна на своем диване зажмуривается и зажимает уши руками.
На светящемся будильнике два часа ночи. Не спит Нина Елизаровна. Уткнулась
глазами в спинку дивана...
Настя не спит на своей раскладушке. Смотрит в закрытую дверь бабушкиной
комнаты, злобно вытирает взрослые слезы с детского лица.
В маленькой комнате все ворочается и ворочается с боку на бок Лида.
Тоже никак не может уснуть...
Да и Бабушка - неподвижная, немая, почти не дышащая, вонзила открытые
немигающие глаза в потолок, на котором вздрагивает отблеск уличного фонаря.
И всплывают в остатках бабушкиной памяти ее постоянные беззвучные
черно-белые видения...
...Тогда, в сорок девятом, она проснулась от звука подъехавших к дому
машин. Тихо выскользнула из широченной постели, где на второй подушке
сладко посапывал Друг, метнулась к окну и увидела "эмку" и "воронок" у
подъезда...
...Потом трясущемуся, растерянному Другу его помощник предъявлял ордер
на арест, а еще один подавал Бабушке уже заранее заготовленные листы
протоколов, и она, сидя за туалетным столиком в ночной рубашке, подписывала
их с одной и другой стороны. Друг увидел, что Бабушка подписывает
протоколы, закричал, забился в истерике, упал на колени, подполз к ней,
стал целовать ей ноги, рыдая и умоляя не подписывать эти страшные листы.
А Бабушка, боясь поднять на него глаза, поджимали босые ноги под банкетку
и ставила одну подпись за другой...
Помощник дал знак увести Друга. И когда дверь за ними захлопнулась,
он подошел к бабушке, намотал ее длинные волосы на правую руку, а левой
стал расстегивать ширинку своих форменных галифе...
В день бабушкиного рождения утро, как всегда, началось с дикой суматохи:
уже готовая к выходу из дома Лида мечется по квартире:
- Где мои перчатки? Мама, ты не видела моих перчаток? Бабушка, с днем
рождения! Прости меня, миленькая... Голова кругом... Ну где же мои перчатки?!
Нина Елизаровна вынимает Лидины вещи из шкафа, стопкой складывает их
на диван:
- Лидочка! Паспорт, билет на самолет и деньги будут лежать вот здесь.
Да! Бабушка подарила тебе к отпуску пятьдесят рублей!
- Бабуленька, спасибо, родненькая... Господи, ну где же перчатки?!
Настя в одних трусиках и короткой ночной рубашке убирает свою раскладушку.
- Ты эту кофточку берешь с собой? - спрашивает Нина Елизаровна.
- Мама, успеется с кофточкой! Я на работу опаздываю! Где мои перчатки?
- Завтра в шесть утра тебе улетать! Когда ты думаешь собирать вещи?
Сегодня весь вечер у нас будет народ!
- Боже мой, еще вчера перчатки лежали перед зеркалом в прихожей! Настя,
где мои перчатки?
- В машине - не можешь без перчаток? - спрашивает Настя.
- Какая машина?! - орет Лида. - Он еще позавчера вечером улетел! Ну
где же мои перчатки?
- Слушай, ты с этими перчатками уже всех в доме заколебала! - Настя
проходит в прихожую, вынимает Лидины перчатки из своей куртки. - На, подавись
своими перчатками!
- Мама, ты видишь?! Ты видишь, что это такое растет?! - кричит Лида,
но в это время из бабушкиной комнаты раздается сильный удар корабельной
рынды.
Бом-м-м!!! - несется по всей квартире.
- Судно! Судно забыли вынуть из-под бабушки! - кричит Лида.
- Иди, иди уже со своими перчатками, - говорит ей Настя и проходит в
комнату Бабушки: - Привет, бабуля! Ну что там у нас?
Она довольно ловко вытаскивает судно из-под Бабушки, морщит нос и вопит
на всю квартиру:
- Ура! Бабушка покакала!
На вытянутых руках, отвернув голову в сторону, она проносит судно мимо
сестры и матери в ванную:
- Милости прошу! Вуаля! Какой цвет! А запах! Кристиан Диор!
Она сливает судно и начинает его мыть щеткой.
- Что ни говори, а в жизни всегда есть место подвигу! Да, Лида?
- Дура малолетняя! Раз в жизни... И то умудрилась спектакль устроить!
- почему-то обижается Лида и выскакивает за дверь.
Настя выходит с чистым судном из ванной и уже без ерничества, спокойно
просит мать:
- Мамуль, подмой бабушку сама. Мне, наверное, с этим не справиться.
Нина Елизаровна берет Настю за уши, притягивает к себе и целует ее в
нос...
В теплой курточке, в джинсах, заправленных в резиновые сапожки, и в
спортивной шапочке Настя стоит в кухне и записывает все, что говорит Нина
Елизаровна:
- Черный хлеб - целый. И два батона белого по двадцать две. Виктор
Витальевич любит по двадцать две. И обязательно смотайся в "Прагу"! Там
могут быть крутоны из ветчины. Помнишь, я к Новому году покупала? Так...
Нас - трое, Виктор Витальевич - четыре, папа - пять, Евгений Анатольевич
- шесть.
- Что еще за Евгений Анатольевич?
- Я тебе уже говорила. Возьмешь шесть штук. Ясно?
- Да. А бабушка будет опять овсянку жрать?
- Настя!.. А бабушке там же купишь две куриные котлетки. - Нина Елизаровна
лезет в шкафчик за деньгами и видит несколько трешек, лежащих
отдельно. - А это что за деньги?
- Степуху вчера получила.
- Очень кстати. А почему так мало?
- Елки-моталки! - вспоминает Настя, открывает холодильник и достает
из морозильной камеры смерзшийся пакет. - Я же к сегодняшнему дню языки
достала! Шесть сорок за них отдала! Мамуля, их же нужно срочно разморозить!
- Языки? Настя! Немедленно признавайся, где ты достала языки?
- Мам, знаешь, есть такой анекдот: что такое "коммунизм?" Это когда у
каждого советского человека будет свой знакомый мясник в магазине. Вот
мы сегодня и заглянем в наше светлое будущее...
- Это безнравственно, Настя! И отвратительно!
- Зато вкусно! Давай деньги, я пошла, - Настя вынимает из рук матери
деньги, берет сумку и уже в дверях говорит: - Ма, я заскочу на рынок?
Папа очень любит киндзу. Куплю ему пучок?
- Купи... - растерянно говорит Нина Елизаровна.
Троллейбусная остановка точно напротив Лидиной работы.
Лида выскакивает из троллейбуса, перебегает тротуар и плечом толкает
старинную роскошную стеклянную дверь своего учреждения.
И тут же, в тамбуре, перед второй, тоже прозрачной дверью, Лиду останавливает
молодая печальная женщина с пятилетним мальчиком.
- Простите, пожалуйста. Вы - Лида?
- Да. А собственно...
- Я - Надя. Жена Андрея Павловича.
Лида зажмуривается, нервно трет руками лицо.
- Простите меня, Лидочка, - с трудом говорит Надя. - Но мне сейчас
просто не к кому...
- Что вы, что вы... Это вы меня простите... Это я... - сгорая от стыда,
бормочет Лида.
- Вы уже знаете? - горестно спрашивает Надя.
- Что-нибудь с Андреем Павловичем?! - пугается Лида.
Маленький мальчик крепко берет Лиду за руку, поджимает ноги и пробует
качаться, держась одной рукой за руку матери, а второй - за руку Лиды.
- Они уехали вместе на юг. С вашей подругой. С Мариной...
- Нет! Нет! Нет! - в отчаянии кричит Лида. - Это ошибка! Этого не может
быть!
Все сильнее раскачивается мальчик.
- Она вылетела вчера. Вслед за ним.
- В Адлер? - зачем-то спрашивает Лида.
- В Ялту. Он в последний момент поменял билет на Симферополь.
Мальчик раскачивается все сильнее и сильнее. Обе женщины уже еле стоят
на ногах...
- Лидочка... Вы не могли бы как-нибудь с ней связаться? Попросите ее
не делать этого! Двое детей... Второму - десять месяцев. Он с моей мамой
сейчас... Костя! Отпусти тетину руку! Ты же видишь, как ей тяжело!
- Ничего, ничего... Он легкий, - говорит Лида.
- Если он от нас уйдет... У меня даже специальности никакой. Помогите
мне, Лидочка! Умоляю вас... - плачет Надя.
За внутренней стеклянной дверью военизированная охранница с булыжным
рылом проверяет пропуска у служебного люда... А за внешней - бежит, торопится,
плетется, едет, мчится, тормозит и снова срывается с места
осенняя утренняя Москва...
После курсов Евгений Анатольевич прибегает в свой гостиничный номер
переодеться. В руках у него уже поздравительный тортик.
Вместо пожилого туркмена с "Панасониками" соседом его оказывается
здоровенный молодой мужик в одних кальсонах.
- О! У меня новый сосед? - радушно говорит Евгений Анатольевич. -
Здравствуйте, здравствуйте.
Сосед внимательно смотрит на Евгения Анатольевича:
- Слава богу! Я-то думал, придет сейчас какой-нибудь старый
...Закладка в соц.сетях
