Жанр: Драма
Невыносимая легкость бытия
...й представляется ей жизнь в ее семье. Концентрационный лагерь
- это мир, где люди живут бок о бок постоянно, денно и нощно. Жестокости и
насилие лишь второстепенная (и вовсе не обязательная) его черта.
Концентрационный лагерь - это полное уничтожение личной жизни. Прохазка,
который не мог поговорить со своим приятелем за рюмкой вина в безопасности
интима, жил (даже не сознавая того - и это была его роковая ошибка!) в
концлагере. Тереза жила в концлагере, когда находилась у матери. С той поры
она знает, что концентрационный лагерь - не что-то исключительное,
вызывающее удивление, напротив - это нечто данное, основное, это мир, в
который мы рождаемся и откуда можем вырваться лишь при величайшем усилии.
¶5§
На трех скамьях, расположенных террасами, женщины сидели так плотно,
что касались друг друга. Рядом с Терезой потела дама лет тридцати с очень
красивым лицом. Под плечами у нее свисали две неимоверно большие груди,
покачивавшиеся при малейшем движении. Дама встала, и Тереза обнаружила, что
ее ягодицы подобны двум огромным торбам и не имеют к лицу никакого
отношения.
Эта женщина, пожалуй, тоже часто стоит перед зеркалом, смотрит на свое
тело и сквозь него пытается прозреть душу, как с детства к тому стремится
Тереза. Возможно, и эта женщина когда-то наивно полагала, что может
использовать тело как вывеску души. Но какой чудовищной должна быть душа,
если она походит на это тело, на эту вешалку с четырьмя торбами?
Тереза поднялась и пошла под душ. Потом вышла наружу, под открытое
небо. Беспрестанно моросил дождь. Она стояла на деревянном настиле над
Влтавой, несколько квадратных метров которой были обнесены здесь высоким
забором, защищавшим дам от взоров города. Посмотрев вниз, она увидала на
речной глади лицо женщины, о которой только что думала.
Женщина улыбалась ей. У нее был тонкий нос, большие карие глаза и
детский взгляд.
Женщина стала подниматься по лестнице, и под нежными чертами лица снова
показались две торбы, что, покачиваясь, разбрызгивали вокруг себя мелкие
капли холодной воды.
¶6§
Тереза пошла одеться. Встала перед большим зеркалом. Нет, в ее теле не
было ничего ужасного. Под плечами были не мешки, а довольно маленькие груди.
Мать смеялась, что груди у нее не такие, каким положено быть, и Тереза
страдала комплексами, от которых избавил ее только Томаш. Но если она готова
была теперь смириться с их размером, то большие и слишком темные круги
вокруг сосков убивали ее. Имей она возможность сама сотворить свое тело, она
сделала бы соски незаметными, нежными, чтобы они легко пронзали свод груди и
по цвету лишь чуть-чуть отличались от остальной кожи. Эта большая
темно-красная мишень казалась ей будто нарисованной деревенским художником,
который стремится создавать эротическое искусство для бедных.
Глядя на себя, она попыталась вообразить, что ее нос с каждым днем
увеличивается на миллиметр. За сколько дней лицо стало бы неузнаваемым?
А если бы разные части тела стали увеличиваться или уменьшаться, и
Тереза просто-напросто перестала бы походить на самое себя, это все еще была
бы она, это все еще была бы Тереза?
Конечно. Даже сделайся Тереза совсем не похожей на Терезу, ее душа
внутри оставалась бы той же самой и лишь в ужасе взирала на то, что
происходит с телом.
Но какая же в таком случае взаимосвязь между Терезой и ее телом? Имеет
ли ее тело вообще право зваться Терезой? А если она не имеет такого права,
то к чему тогда относится имя? Лишь к чему-то нетелесному, нематериальному?
(Все это вопросы, что вертятся в голове у Терезы уже с детства. Ибо
поистине серьезными вопросами бывают лишь те, которые может сформулировать и
ребенок. Лишь самые наивные вопросы по-настоящему серьезны. Это вопросы, на
которые нет ответа. Вопрос, на который нет ответа, - барьер, через который
нельзя перешагнуть. Другими словами: именно теми вопросами, на которые нет
ответа, ограничены людские возможности, очерчены пределы человеческого
существования.)
Тереза оцепенело стоит перед зеркалом и смотрит на свое тело, словно на
чужое; чужое и все-таки предназначенное именно ей. Она питает к нему
отвращение. Этому телу недостало сил, чтобы сделаться для Томаша
единственным в его жизни. Это тело обмануло ее и предало. Сегодня всю ночь
ей пришлось дышать запахом чужого женского лона, исходившим от его волос!
Она мечтает уволить свое тело, как прислугу. Остаться лишь одной душой
с Томашем, а тело прогнать в мир: пусть там оно ведет себя так же, как и
прочие женские тела с телами мужскими! Раз Терезино тело не смогло стать
единственным для Томаша и проиграло самое крупное сражение ее жизни, то
пусть убирается на все четыре стороны!
¶7§
Вернувшись домой, она без аппетита пообедала в кухне. В полчетвертого
взяла на поводок Каренина и отправилась с ним (опять же пешком) в свою
гостиницу, где работала барменшей. Из еженедельника ее выгнали спустя
месяц-другой после их возвращения из Цюриха, не простив ей, конечно, того,
что целую неделю она фотографировала на пражских улицах русские танки. Место
в гостинице получила она не без помощи друзей: кроме нее, нашли там
прибежище еще несколько человек, выброшенных с работы. В бухгалтерии сидел
бывший профессор теологии, в бюро обслуживания - бывший посланник.
Она снова тревожилась за свои ноги. Еще работая в ресторане маленького
городка, она с ужасом смотрела на икры своих сотоварок, изборожденные
варикозными жилами. Это была болезнь всех официанток, вынужденных проводить
жизнь на ходу, на бегу или стоймя с тяжким грузом в руках. И все же
теперешняя работа была более сносная, чем когда-то в том маленьком
городишке. До открытия бара ей, правда, приходилось таскать почти
неподъемные ящики с пивом и минеральной водой, но зато потом она уже стояла
за стойкой, наливала посетителям спиртное и меж тем мыла рюмки в маленькой
раковине, установленной с краю бара. Каренин все это время терпеливо лежал у
ее ног.
Было глубоко за полночь, когда она, подсчитав выручку, отнесла ее
директору гостиницы, а затем зашла еще попрощаться с посланником,
остававшимся на ночное дежурство. Позади бюро обслуживания была дверь в
маленькую комнатку, где на узкой кушетке можно было даже вздремнуть. Над
кушеткой в рамке висели фотографии: повсюду он был в обществе каких-то
людей; они или улыбались в аппарат, или пожимали ему руки, или сидели возле
него за столом и что-то подписывали. Некоторые фотографии были украшены
подписями с посвящением. На самом видном месте висела фотография, на которой
рядом с головой посланника улыбалось лицо Джона Ф. Кеннеди.
На этот раз посланник разговаривал не с американским президентом, а с
незнакомым мужчиной, лет шестидесяти, который, завидя Терезу, тотчас умолк.
- Это наш друг, - сказал посланник, - можешь спокойно продолжать. -
Потом он обратился к Терезе: - Сегодня осудили его сына на пять лет.
Тереза узнала, что сын этого человека вместе с товарищами в первые дни
оккупации держал под наблюдением вход в здание, где размещалась особая
служба русской армии. Ему было ясно, что чехи, выходящие оттуда, были
тайными агентами русской разведки. Он с товарищами выслеживал их,
устанавливал номера их машин и сообщал о том сотрудникам подпольной чешской
радиостанции, предупреждавшим, в свою очередь, население. Одного из таких
предателей он вместе с товарищами избил.
Незнакомец сказал: - Эта фотография была единственным corpus delicti.
Он отрицал все до той минуты, пока ему не показали ее.
Он вынул из нагрудного кармана газетную вырезку: - Появилось это в
"Тайме" осенью 1968-го.
На фотографии был молодой человек, сжимавший за горло другого человека,
а вокруг толпились люди и смотрели. Под фотографией была надпись: Наказание
коллаборанта.
Тереза вздохнула с облегчением. Нет, это не ее фотография.
Потом она шла с Карениным по ночной Праге и думала о тех днях, когда
фотографировала танки. Безумцы, они считали, что рискуют ради отечества
жизнью, а на деле, не ведая о том ни сном ни духом, работали на русский
сыск.
Она пришла домой в половине второго. Томаш уже спал. Его волосы пахли
женским лоном.
¶8§
Что такое кокетство? Пожалуй, можно было бы сказать, что это такое
поведение, цель которого дать понять другому, что сексуальное сближение с
ним возможно, однако возможность эта никогда не должна представляться
бесспорной. Иными словами, кокетство - это обещание соития без гарантии.
Тереза стоит за стойкой бара, и посетители, которым она наливает
спиртное, кокетничают с ней. Неприятен ли ей этот постоянный приток
комплиментов, двусмысленностей, анекдотов, предложений, улыбок и взглядов?
Отнюдь нет. Ее обуревает неодолимая жажда подставить свое тело (это чужое
тело, которое она хочет выгнать в мир) под этот прибой.
Томаш постоянно убеждает ее, что любовь и физическая близость - вещи
абсолютно разные. Она отказывалась это понимать. Теперь она окружена
мужчинами, к которым не питает ни малейшей симпатии. Каково было бы спать с
ними? Ей хочется попробовать это хотя бы в форме того негарантированного
обещания, которое называется кокетством.
Дабы не ошибиться, Тереза не хочет за что-то мстить Томашу. Она просто
хочет найти выход из тупика. Она знает, что стала ему в тягость: она слишком
серьезно относится ко всему, изо всего делает трагедию, не умеет понять
легкость и увлекательную бездумность физической любви. Она хотела бы
научиться легкости! Она мечтает, чтобы кто-нибудь отучил ее быть
старомодной!
Если для других женщин кокетство - вторая натура, малозначащая
искушенность, для Терезы кокетство стало предметом серьезного изучения,
которое должно открыть ей, на что она способна. Но именно потому, что оно
для нее так важно и серьезно, ее кокетству совершенно чужда легкость, оно
натужно, деланно, преувеличенно. Равновесие между обещанием и его
негарантированностью (именно здесь-то и коренится истинная виртуозность
кокетства) у нее нарушено. Она обещает слишком усердно, не подчеркивая
достаточно ясно негарантированность обещания. Иными словами, любому она
кажется чрезвычайно доступной. Когда же мужчины требуют исполнения того, что
представлялось им обещанным, они наталкиваются на резкое сопротивление,
которое объясняют исключительно тем, что Тереза коварна и зла.
¶9§
На свободный стульчик у стойки бара присел парень лет шестнадцати. Он
отпустил две-три наглые фразы, что остались в разговоре, как остается
неправильная линия в рисунке, какую нельзя ни продолжить, ни стереть. У вас
красивые ноги, - сказал он ей.
Она отсекла: - Как вам удается увидеть это сквозь деревянную
перегородку?
- Я видел вас на улице, - объяснил он, но она уже успела отвернуться от
него и заняться другим гостем. Парень потребовал налить ему коньяку. Она
отказалась.
- Мне уже восемнадцать, - возразил он.
- В таком случае покажите удостоверение, - сказала Тереза.
- Не покажу, - сказал парень.
- Тогда пейте лимонад, - сказала Тереза.
Парень встал со стульчика у стойки и без слова ушел. Примерно через
полчаса вернулся и снова подсел к бару. Его движения были размашистыми, и от
него за версту несло алкоголем.
- Лимонаду, - потребовал он.
- Вы пьяны! - сказала Тереза.
Парень указал па печатное объявление, висевшее позади Терезы: Лицам до
восемнадцати лет отпускать спиртное строго воспрещается.
- Вам запрещено отпускать мне спиртное, - сказал он и, широко
размахнувшись, нацелил руку в Терезу, - но нигде не написано, что мне
запрещено выпить!
- Где вы так набрались? - спросила Тереза.
- В кабаке напротив, - рассмеялся он и вновь потребовал лимонаду.
- Почему же вы там не остались?
- Потому что хочу на вас смотреть, - сказал парень. - Я люблю вас!
Когда он это говорил, его лицо странным образом исказилось. Тереза не
понимала: он смеется над ней? заигрывает? шутит? или просто не знает, что
говорит под пьяную лавочку?
Она поставила перед ним лимонад и занялась другими посетителями. Фраза
"я люблю вас" словно бы исчерпала парня. Не говоря больше ни слова, он
положил на стойку деньги и исчез, прежде чем Тереза обратила взгляд в его
сторону.
Как только он ушел, отозвался небольшой человечек с плешью,
опорожнивший уже третью рюмку водки: - Пани, вы не можете не знать, что
несовершеннолетним запрещено отпускать спиртное.
- Никакого спиртного я ему не дала! Он получил лимонад!
- Я прекрасно видел, что вы влили ему в этот лимонад!
- Не выдумывайте! - крикнула Тереза.
- Еще рюмку, - потребовал плешивый и добавил: - Я уже давно за вами
слежу!
- Вот и скажите спасибо, что можете смотреть на красивую женщину, и
заткните-ка лучше рот! - отозвался высокий мужчина, за минуту до этого
подошедший к стойке и наблюдавший всю сцену.
- А вы не суйтесь, куда не надо! Не ваше дело! - не успокаивался
плешивый.
- А вам какое до этого дело, объясните, пожалуйста? - спросил высокий.
Тереза налила плешивому человечку еще рюмку водки, он залпом выпил ее,
заплатил и ушел.
- Спасибо, - сказала Тереза высокому мужчине.
- Не стоит, - сказал высокий мужчина и тоже ушел.
¶10§
Несколькими днями позже он снова появился у стойки бара. Тереза
улыбнулась ему как другу: - Хочу вас еще раз поблагодарить. Этот плешивый
часто ходит сюда. Ужасно противный.
- Забудьте о нем.
- Почему он хотел меня оскорбить?
- А, просто ничтожный пьянчужка. Еще раз очень прошу вас: забудьте о
нем.
- Ну что ж, если вы просите, я так и сделаю.
Высокий мужчина, глядя ей в глаза, спросил: - Обещаете мне?
- Обещаю.
- Рад слышать, что вы мне что-то обещаете, - сказал мужчина, продолжая
смотреть ей в глаза.
Кокетство тут было явно налицо: поведение, которое должно дать понять
другому, что сексуальное сближение с ним возможно, однако возможность эта
остается негарантированной и чисто теоретической.
- Каким чудом в этом безобразнейшем пражском квартале может.
встретиться такая женщина, как вы?
И она: - А вы? Что вы делаете в этом безобразнейшем пражском квартале?
Он сказал, что живет поблизости, что он инженер и прошлый раз зашел
сюда после работы чисто случайно.
¶11§
Она смотрела на Томаша, но ее взгляд устремлен был не в его глаза, а
сантиметров на десять выше, на его волосы, которые пахли чужим лоном.
Она говорила: "Томаш, я больше не могу вынести. Я знаю, что не должна
жаловаться. С тех пор как ты вернулся ради меня в Прагу, я запретила себе
ревновать. Я не хочу ревновать, но я недостаточно сильна, чтобы
сопротивляться этому. Помоги мне, прошу тебя!"
Он взял ее под руку и повел в парк, куда несколько лет назад они часто
ходили гулять. В парке были голубые, желтые, красные скамейки. Они сели на
одну из них, и Томаш сказал: "Я понимаю тебя. Я знаю, что ты хочешь. Я все
устроил. Ты пойдешь сейчас на Петршин".
Ее вдруг охватила тревога: "На Петршин? Почему на Петршин?"
"Ты взойдешь на гору и все поймешь".
Ей страшно не хотелось идти. Ее тело было таким слабым, что она не
могла подняться со скамейки. Но, не умея возражать Томашу, она с усилием
встала.
Оглянулась. Он все еще сидел на скамейке и улыбался ей почти весело. Он
сделал жест рукой, которым хотел побудить ее идти дальше.
¶12§
Подойдя к подножию Петршина, этой зеленой, возвышающейся посреди Праги
горы, Тереза с удивлением обнаружила, что там нет людей. А ведь обычно здесь
непрерывно прохаживались толпы пражан. Как странно! Сердце ее сжалось от
страха, но гора была такой тихой и тишина такой миротворной, что она не
сопротивлялась и полностью вверила себя объятиям горы. Она поднималась вверх
и, часто останавливаясь, оглядывалась: под ней было множество башен и
мостов; святые грозили кулаками и возводили к небесам каменные очи. Это был
самый красивый город в мире.
Она дошла до самой вершины. За киосками с мороженым, открытками и
печеньем (в них не было ни одного продавца) далеко простиралась лужайка,
поросшая редкими деревами. На ней было несколько мужчин. По мере того как
она приближалась к ним, она замедляла шаг. Мужчин было шестеро. Они стояли
или очень медленно прохаживались, словно игроки на площадке для гольфа, что
осматривают местность, взвешивают в руке клюшку и стараются взбодрить себя
перед состязанием.
Она подошла к ним. Из шести человек она безошибочно выделила троих,
которым была уготована та же роль, что и ей: вконец растерянные, они,
казалось, хотят задать много разных вопросов, но, боясь быть назойливыми,
молчат и лишь озирают все кругом пытливым взглядом.
Трое других излучали снисходительную любезность. В руке одного из них
было ружье. Увидав Терезу, он с улыбкой сказал ей: "Да, ваше место здесь".
Она ответила кивком головы, ей было невыразимо страшно.
Мужчина добавил: "Чтобы не произошла ошибка, скажите, это по вашему
желанию?"
Ей ничего не стоило сказать: "Нет, нет, это не по моему желанию", но
разве она могла даже представить себе, что разочарует Томаша? Чем бы она
оправдалась, вернувшись домой? И потому сказала: "Да. Конечно. Это по моему
желанию!"
Мужчина с ружьем продолжал: "Вы должны понять, почему я спрашиваю. Мы
делаем это лишь в том случае, когда полностью уверены, что люди, которые
приходят к нам, определенно сами пожелали умереть. Мы только оказываем им
услугу".
Он поглядел на Терезу испытующе, и ей снова пришлось уверить его:
"Нет, не опасайтесь. Я сама пожелала этого".
"Вы хотите быть первой в очереди?" - спросил он.
Чтобы хоть сколько-нибудь отдалить казнь, она сказала: "Нет, прошу вас,
не надо. Если можно, я хочу быть самой последней".
"Как вам будет угодно", - сказал он и отошел к остальным. Двое его
помощников были без оружия и присутствовали здесь лишь для того, чтобы
окружать заботой тех, кто пришел умирать. Подхватив их под руки, они
прогуливались с ними по лужайке. Травяное пространство было обширным и
простиралось в необозримые дали. Осужденным на казнь разрешали самим выбрать
для себя дерево. Они останавливались, оглядывались и долго не могли
решиться. Двое из них выбрали наконец для себя два платана, но третий шел
все дальше и дальше, словно ни одно дерево не представлялось ему достаточно
подходящим для его смерти. Помощник, нежно держа его под руку, терпеливо
сопровождал его, пока тот наконец, уже не осмеливаясь идти дальше, не
остановился у развесистого клена.
Помощники всем троим повязали глаза лентой,
Так на просторной лужайке оказалось трое мужчин, прижатых спиной к трем
деревам: глаза каждого были повязаны лентой, а лица обращены к небу.
Мужчина с ружьем прицелился и выстрелил. Кроме пенья птиц, ничего не
было слышно. Ружье было снабжено глушителем. Она лишь увидела, как человек,
прижатый к клену, начал падать.
Не сходя с места, мужчина с ружьем повернулся в другую сторону, и
человек, прижатый спиной к платану, в полной тишине тоже рухнул наземь; а
чуть спустя (мужчина с ружьем снова сделал поворот на месте) упал на лужайку
и третий осужденный на смерть.
¶13§
Один из помощников молча подошел к Терезе, держа в руке синюю ленту.
Она поняла: он хочет завязать ей глаза. Она покачала головой и сказала:
"Нет, я хочу все видеть".
Но вовсе не по этой причине Тереза отказала ему. В ней не было ничего
от героев, готовых бесстрашно смотреть в глаза палачам. Она лишь хотела
отдалить смерть. Ей казалось, что, как только ей завяжут глаза лентой, она
сразу же очутится в преддверии смерти, откуда нет дороги назад.
Мужчина ни к чему не принуждал Терезу; взяв ее под руку, он пошел с ней
по просторной лужайке, но она долго не могла выбрать дерево. Никто не
торопил ее, но она знала, что ей все равно не уйти. Впереди нее стоял
цветущий каштан, она подошла к нему. Опершись спиной о ствол, запрокинула
голову: увидала пронизанную солнцем зелень и услыхала отдаленные звуки
города, слабенькие и сладкие, словно он отзывался тысячами скрипок.
Мужчина поднял ружье.
Тереза чувствовала, что мужество покидает ее. Она пришла в отчаяние от
своей слабости, но не могла побороть ее. Она сказала: "Но это было не мое
желание".
Он тут же опустил ствол ружья и сказал необыкновенно мягко:
"Если это было не ваше желание, мы не можем это сделать. У нас нет на
это права".
И его голос был ласковым, словно он извинялся перед Терезой за то, что
не может застрелить ее, раз она сама не желает этого. Эта ласковость
разрывала ей сердце; она уткнулась лицом в кору дерева и расплакалась.
¶14§
Все ее тело сотрясалось от плача, и она обнимала дерево, словно это
было не дерево, а был ее отец, которого она потеряла, ее дедушка, которого
она никогда не знала, ее прадедушка, ее прапрадедушка, какой-то ужасно
старый человек, который пришел из отдаленнейших глубин времени, чтобы
подставить ей свое лицо в подобии шершавой коры дерева.
Потом она повернулась. Трое мужчин были уже далеко - они бродили по
лужайке, словно игроки в гольф, и ружье в руке одного из них действительно
походило на клюшку.
Она спускалась вниз тропами Петршина, и душу ее сжимала тоска по тому
мужчине, который собирался ее застрелить и не сделал этого. О, как она
мечтала о нем! Должен же кто-то помочь ей! Томаш не поможет. Томаш посылает
ее на смерть. Помочь ей может кто-то другой!
Чем ближе она подходила к городу, тем больше тосковала по тому мужчине
и тем больше боялась Томаша. Он не простит ей, что она не исполнила своего
обещания. Он не простит ей, что она не была достаточно мужественна и предала
его. Она уже пришла на улицу, где они жили, и знала, что минутой позже
увидит его. И оттого на нее напал такой страх, что сжались внутренности и
стало позывать на рвоту.
¶15§
Инженер приглашал ее зайти к нему домой. Два раза она отказывалась, а
на третий согласилась. Пообедала, как обычно, стоя на кухне и пошла. Не было
еще двух.
Подходя к его дому, почувствовала, что ноги, помимо ее воли, сами
замедляют шаг.
А потом ей вдруг подумалось, что это, в сущности, Томаш посылает ее к
нему. Это ведь он без устали втолковывал ей, что любовь и сексуальность не
имеют ничего общего, и сейчас она идет разве что проверить и подтвердить его
слова. Она мысленно слышит его голос: "Я тебя понимаю. Я знаю, что ты
хочешь. Я все устроил. Взойдешь на самую вершину и все увидишь".
Да, она не делает ничего другого, кроме как исполняет приказы Томаша.
Она хочет зайти к инженеру лишь на минуту; только выпить чашечку кофе;
только узнать, что это значит: дойти до самой грани неверности. Она хочет
вытолкнуть свое тело на эту грань, оставить его там немного постоять, как у
позорного столба, а потом, если инженер захочет его обнять, сказать, как
сказала мужчине с ружьем на Петршине: "Но это не мое желание!"
И тогда мужчина опустит ствол ружья и скажет приветливым голосом:
"Если это не ваше желание, то с вами ничего не может случиться. У меня
нет на это права".
И она повернется к стволу дерева и расплачется.
¶16§
Это был окраинный многоквартирный дом, выстроенный в начале столетия в
рабочем квартале Праги. Она вошла в подъезд с грязными, белеными стенами.
Истертая каменная лестница с железными перилами привела ее на второй этаж.
Там, у второй двери слева, без таблички и без звонка, она остановилась.
Постучала.
Он открыл.
Вся квартира состояла из одного-единственного помещения, первые два
метра которого были отгорожены занавеской и создавали некое подобие
передней; в ней стояли стол с плиткой и холодильник. Пройдя за занавеску,
она увидала удлиненный прямоугольник окна в конце узкой, вытянутой комнаты;
с одной стороны были книжные полки, с другой - тахта и одно кресло.
- Квартира у меня крайне простая, - сказал инженер, - надеюсь, это вас
не смущает.
- Нет, что вы, - сказала Тереза, глядя на стену, всю забранную книжными
полками. У этого человека нет обыкновенного стола, но зато сотни книг. Это
приятно удивило Терезу, и тревога, с которой она шла сюда, чуть затихла. С
самого детства она считает книгу знаком тайного братства. Человек, у
которого дома такая библиотека, не может ее обидеть.
Он спросил, что он может ей предложить. Вина?
Нет, нет, вина она не хочет. Уж если что-то, так кофе.
Он вышел за занавеску, она подошла к книжным полкам. Одна из книг
заинтересовала ее. Это был перевод Софоклова "Эдипа". Удивительно, что здесь
эта книга! Много лет назад Томаш дал Терезе прочесть ее и долго о ней
рассуждал. Затем он изложил свои размышления письменно и послал в газету, и
эта статья перевернула вверх дном всю их жизнь. Но теперь, глядя на корешок
этой книги, Тереза успокаивалась. Ей казалось, будто Томаш умышленно оставил
здесь свой след, подавая ей знак, что все устроил он. Она вытащила книгу,
раскрыла ее. Когда инженер вернется в комнату, она спросит его, почему у
него эта книга, читал ли он ее и что о ней думает. Этой хитростью она
переместит разговор с опасной территории чужой квартиры в сокровенный мир
мыслей Томаша.
Потом она почувствовала на плече руку. Инженер взял у нее книжку, без
слова положил на полку и повел ее к тахте.
Ей снова вспомнилась фраза, которую она сказала палачу с Петршина.
Теперь она произнесла ее вслух: - Но это не мое желание!
Она верила, что эта волшебная формула тотчас
...Закладка в соц.сетях
