Жанр: Драма
Замок Броуди
...рать забытые инструменты.
Но аккуратно завернутый пакет вызывал подозрения, глубоко волновал его.
Он, уже с менее заносчивым видом, оторвал от земли свои точно вросшие в
нее ноги и медленно вошел к себе в лавку.
Перри, разумеется, был на месте и, взбудораженный ходом последних
событий, приветствовал хозяина с еще более раболепным почтением, чем
всегда. Быть может, он лелеял в душе слабую надежду, что появление нового
конкурента даст ему случай доказать хозяину, чего стоит такой человек, как
он, Перри, и добиться хотя бы частичного осуществления своих заглохших уже
было мечтаний.
- Доброе утро, мистер Броуди, сэр.
Специально для этого случая Перри придумал безобидную шутку, которую он
считал и остроумной и забавной, и, собрав все свое мужество, рискнул
преподнести ее Броуди.
- Сегодня первое апреля, сэр, - начал он нервно. - Заметили вы, какое
совпадение? Ведь _они_ (Перри всегда упоминал о новых соседях таким
неопределенным образом) - они открыли свое предприятие как раз в День всех
дураков [так называют в Англии день 1 апреля].
- Ну, и что же? - проворчал Броуди, глядя на него из-под насупленных
бровей. - Объясни-ка, ты ведь у нас известный умник.
- Видите ли, мистер Броуди, весь город говорит, что вы их оставите в
дураках, - выпалил Перри и, видя эффект своего замечания, сочувственно
захихикал и завихлялся в приливе гордости, так как Броуди, довольный
льстивым намеком Перри на его популярность в городе, удостоил шутку
отрывистым смехом и медленно сжал свои длинные пальцы в кулак.
- Да, я их оставлю в дураках, это правда! Я с них посшибу спесь,
соскребу с них позолоту! Они не знают, с кем имеют дело, но я им это
покажу, черт возьми!
Он, собственно, не совсем представлял себе, как это сделает, но хотя у
него не было выработано никакого плана, вера его в свою способность
раздавить противника в эту минуту восторжествовала над всем.
- Видал чучела в окне? - спросил он рассеянно.
- Да, да, как же, мистер Броуди. Новая выдумка крупных фирм. Довольно
оригинально, разумеется, и современно.
В первом опьянении успехом своего красноречия Перри почти возымел
оптимистическую надежду, что хозяин тут же на месте закажет парочку этих
заинтересовавших его моделей. Глаза его искрились воодушевлением, но он
вынужден был их потупить под сверкающим взглядом Броуди, сообразив, что на
этот раз он, кажется, ляпнул что-то неподходящее.
- Современно, говоришь? Какой-то дурацкий музей! Перед их окнами будет
собираться толпа.
- Но, сэр, - осмелился сказать Перри, - разве это не желательно? Когда
людей привлекает витрина, так они скорее и внутрь войдут. Это вроде
рекламы.
Броуди одно мгновение тупо смотрел на него, потом сердито прорычал:
- Видно, тебя та же муха укусила, не терпится, чтобы и к нам повалило
это стадо. Выведи поскорее заразу из своего организма, не то она будет
стоить тебе службы.
Перри смиренно посмотрел на него и сказал кротко:
- Но ведь это было бы выгодно вам, сэр.
Затем, переведя разговор на более безопасную почву, поторопился
заметить:
- У них, как видно, в продаже имеется полное обмундирование, сэр.
Броуди хмуро кивнул головой.
- А вы бы не хотели тоже расширить ассортимент, сэр, пустить в продажу
хотя бы один-два новых предмета? Скажем, подтяжки или хорошую перчатку?
Изящная перчатка - это так изысканно, сэр! - чуть не умолял Перри,
распираемый бурлившими в нем идеями.
Но Броуди оставался глух к его вкрадчивым предложениям. Не обращая на
приказчика никакого внимания, он стоял, охваченный непривычной для него,
внезапно возникшей потребностью самоанализа, думая о своем непонятном
отступлении сегодня от неизменного, раз навсегда им заведенного порядка.
Почему, спрашивал он себя, он торчит сейчас в лавке вместо того, чтобы с
обычной надменной небрежностью пройти к себе в контору? Он собирается
уничтожить конкурента в пух и прах, но не добьется же он этого, сидя
спокойно за письменным столом и пытаясь читать "Глазго Херолд"? Он
чувствовал, что должен что-то сделать, наметить какую-то определенную
линию поведения. И он ходил по лавке и злился на свое бездействие, а его
медлительный ум не подсказывал ему никаких конкретных способов борьбы,
которой он так жаждал.
Если бы в этом случае могла помочь его страшная физическая сила, он
работал бы до седьмого пота, так, что все суставы трещали бы от
напряженных усилий. Он готов был бы обхватить руками колонны,
поддерживающие лавку соседа, и, выдернув их на земли, свалить все здание;
но он смутно сознавал всю бесполезность здесь грубой силы, и это сознание
причиняло ему острую боль.
В то время, как он думал об этом, в лавку вошла женщина, ведя за руку
ребенка лет шести. Она, видимо, принадлежала к бедному классу. Подойдя к
Перри, который любезно ее приветствовал, она сказала конфиденциальным
тоном:
- Мне нужно шапку для моего малыша. Он на будущей неделе поступает в
школу!
Перри весь расплылся в сияющей улыбке:
- Пожалуйте, сударыня! Что прикажете предложить для малыша?
Неожиданно Броуди под влиянием какого-то непонятного импульса -
вероятно в приливе свирепой ненависти к конкуренту, выступил вперед,
несмотря на то, что покупательница явно принадлежала к низшему классу, к
тому сорту людей, обслуживать которых он всегда предоставлял Перри.
- Я сам займусь этим, - сказал он жестким, ненатуральным тоном.
Женщина боязливо посмотрела на него, инстинктивный страх перед ним
лишил ее последней, и без того слабой уверенности.
Из леди, которая желала выбрать, что ей понравится, которая пришла
купить на свои собственные деньги шапку, чтобы приличным образом снарядить
сына в школу, подготовить его к этому первому шагу по таинственному
жизненному пути, она сразу превратилась просто в жалкую, бедно одетую жену
рабочего.
- Прошлый раз мне отпускал вот этот молодой человек, - шепнула она
нерешительно, указывая на Перри. - Я приходила сюда в прошлом году, и он
мне очень угодил.
Мальчик сразу почувствовал смущение матери, почувствовал и гнет,
казалось, исходивший от громадной мрачной фигуры, возвышавшейся над ним,
и, уткнувшись лицом в юбку матери, жалобно захныкал.
- Мама, я хочу домой, - всхлипнул он. - Не хочу быть здесь. Хочу домой.
- Перестань реветь! Сейчас же перестань, слышишь!
Бедная мать, крайне пристыженная, стояла в беспокойстве и
нерешительности, а ребенок продолжал плакать, упорно зарываясь головой в
надежное убежище, материнскую юбку. Мать трясла его за плечо, но, чем
яростнее она его трясла, тем громче он ревел. Она вся покраснела от стыда
и досады, она и сама была близка к слезам. "И чего сунулся ко мне этот
противный Броуди? Мне нужна шапка для ребенка, а не он", - подумала она
сердито, беря на руки ревевшего малыша, а вслух сказала сконфуженно:
- Я лучше приду в другой раз. Это такой гадкий ребенок! Я приду опять,
когда он будет хорошо вести себя!
Но, в то время как она, приличия ради, взводила эту клевету на
собственного сына, возмущенный материнский инстинкт подсказывал ей решение
никогда сюда не возвращаться. Она направилась к двери и скрылась бы
бесповоротно, если бы Перри тихо, дипломатическим тоном не предложил вдруг
из угла:
- А не хочешь ли конфетку?
Из потайного уголка ящика он ловко извлек большую мятную лепешку и
вертел ее двумя пальцами на виду так заманчиво. Малыш сразу перестал
плакать и, выставив из складок материнской юбки один большой, полный слез
недоверчивый глаз, посмотрел нерешительно на конфету. При этом
благоприятном симптоме мать остановилась, вопросительно глядя на сына.
- Хочешь? - спросила она.
Судорожно всхлипнув последний раз, мальчик доверчиво кивнул головой и
протянул к Перри жадную лапку. Они воротились обратно. Конфета живо
очутилась за мокрой, лоснящейся щечкой, оттопырив ее, мир был
восстановлен, и Перри продолжал успокаивать ребенка, ублажать мать,
ухаживать за обоими до тех пор пока, наконец, не была благополучно
совершена покупка, важность которой Перри сумел дать почувствовать
покупательнице. Когда они уходили, он проводил их до двери все с той же
суетливой любезностью и, скромно склонив голову, принял последний
благодарный взгляд матери, в то время как Броуди, хмурый, надутый,
отступив в глубину лавки, смотрел на них оттуда.
Перри воротился за прилавок, весело потирая руки. Этот чудак уважал
себя за какие-то воображаемые таланты, не придавая значения тем
неоспоримым достоинствам, которые у него имелись, - проворству и
сообразительности. Одержав только что победу благодаря своему такту и
дипломатическим способностям, он лишь смиренно радовался, что удалось
удержать покупателя на глазах у взыскательного хозяина. Он почтительно
посмотрел на Броуди, когда тот заговорил.
- Я не знал, что у нас в придачу к шляпам покупатели получают конфеты.
- Вот все, что сказал Броуди. И ушел к себе в контору.
День начался: он тянулся, тянулся, а Броуди все сидел запершись,
поглощенный мыслями. По суровому лицу его порой пробегала тень, как облака
скользят по темной горной вершине. Он страдал. Он, обладавший железной
волей, не мог помешать своим чутким ушам ловить каждый звук,
настораживаться в ожидании, не затихнут ли у его лавки приближавшиеся
шаги; он не мог им помешать вслушиваться в малейший звук внутри лавки,
словно они стремились в шуме суетливых шагов Перри различить шаги
вошедшего покупателя. До сих пор он никогда не интересовался этим, а
сегодня ему казалось, что звуков меньше обычного и в них нет ничего
ободряющего. В окно лился яркий солнечный свет, вся слякоть оттепели
исчезла, день был сухой, хрустящий и вместе с тем теплый - слабый намек на
близость весны; Броуди понимал, что в такой день улицы полны людей,
веселых, оживленных, наводняющих все лавки. А между тем тишину снаружи не
нарушали ничьи голоса.
Глухая стена перед глазами Броуди, стена соседней лавки, казалось,
таяла под его пронизывающим взглядом и открывала картину кипучей, успешной
торговли. После прилива презрительной самоуверенности наступила реакция, и
теперь он с мучительной ясностью представлял себе людей, которые толпятся
в лавке Манджо, одолеваемые жаждой покупать. Он бешено закусил губу, взял
брошенную было газету и сделал попытку читать; но через несколько минут, к
своей досаде, поймал себя на том, что опять, как загипнотизированный,
смотрит на стену перед собой.
Он с тоской вспомнил, как приятно было раньше сидеть, развалясь в
кресле, - ведь только это он и делал у себя в лавке, - следя сквозь
полуоткрытую дверь за Перри и теми, кто заглядывал сюда, в его владения.
Все обязанности исполнялись Перри, который по его хозяйскому приказу
доставал с полок, приносил, показывал товар, сам же он ни разу не встал на
лесенку, не поднял руки к полкам, не завязал пакета. Большинство
покупателей он просто игнорировал; к некоторым выходил, небрежно кивал им,
иногда брал в руки шляпу, показанную Перри, проводил рукой по тулье или
сгибал поля с высокомерным одобрением, всем своим видом как будто говоря:
"Купите вы эту шляпу или не купите, но лучшей вы нигде не найдете".
И только очень немногих, только какую-нибудь горсточку покупателей из
лучших фамилий в графстве, он принимал и обслуживал самолично.
Как он раньше наслаждался уверенностью, что люди обязательно, когда им
понадобятся шляпы, придут к нему! Ибо в своей слепоте самодержца он едва
ли отдавал себе отчет в том, что многих приводит к нему только отсутствие
других магазинов, что у них до сих пор не было выбора. Теперь же, сидя в
одиночестве, он с отчаянием понял, что его монополия, по крайней мере на
данный момент, кончилась. Тем не менее он твердо решил не менять своего
поведения: как ему раньше не приходилось гоняться за покупателями, так и
теперь его не заставят это делать! Никогда в жизни он еще ни перед кем не
заискивал и теперь давал себе торжественную клятву, что никогда этого не
будет и впредь.
Первое время его жизни в Ливенфорде, такое давнее прошлое, что он почти
позабыл о нем, теперь неясно, как в тумане, вспоминалось ему. Но и сквозь
этот туман он видел себя человеком, никогда не искавшим ничьих милостей,
ни перед кем не лебезившим и не унижавшимся. Тогда у него не было Перри,
он работал тяжело, но не искал ничьего покровительства, был честен,
энергичен и прямолинеен. И он добился успеха в жизни. Он с гордостью
вспоминал, как мало-помалу завоевывал себе имя и положение, как его
отличал муниципальный совет, как провели его в члены Философского клуба,
как постепенно созрела у него идея нового дома, как дом был выстроен и с
тех пор отношение к нему в городе незаметным образом изменилось, и он
создал себе то видное и исключительное положение, какое занимал сейчас. Он
говорил себе, что этим обязан знатной крови, которая течет в его жилах,
что благодаря ей он достиг тех высот, для которых был рожден, несмотря на
все невзгоды его юности, что кровь предков всегда сказывается в человеке,
как и в породистом скакуне, что она не изменит ему и на этот раз.
Волна возмущения против тех, кто хотел лишить его достигнутого
положения, поднялась в нем. Он вскочил на ноги.
- Пусть попробуют отнять его у меня! - воскликнул он вслух, взмахнув
кулаком. - Пусть приходят все! Я сотру их с лица земли, как уничтожаю
всех, кто меня задевает. На моем фамильном древе оказалась одна гнилая
ветвь - и я отрубил ее. Я разнесу всякого, кто встанет у меня на дороге. Я
- Джемс Броуди, и к черту все и всех! Пускай попробуют украсть у меня
торговлю, отнять у меня все, что я имею, пускай! Что бы ни случилось, я
всегда останусь самим собой!
Он снова сел в кресло, не заметив даже, что вскочил, не сознавая, что
кричит в пустой комнате, и только с жадным удовлетворением цеплялся за эту
последнюю заветную мысль. Он - это он, Джемс Броуди, и никто не понимает,
никогда не поймет, какое утешение, какая упоительная гордость в этом
сознании! Его мысли унеслись от испытаний настоящего в царство
восторженной мечты, и, опустив голову на грудь, он весь ушел в блаженное
созерцание того дня, когда он сможет беспрепятственно спустить с цепи все
необузданные прихоти своей гордости, когда он до пресыщения утолит свою
жажду славы и почестей.
Наконец он вздохнул, как человек, который просыпается от сонных грез,
вызванных наркотиками, замигал глазами, встряхнулся. Он посмотрел на часы
и удивился, увидев, что день кончается и кончается его добровольное
затворничество. Поднялся не спеша, широко зевнул, потянулся и, согнав с
лица всякий след недавних переживаний, снова надел маску сурового
безучастия и сошел в лавку, чтобы по обыкновению сосчитать выручку. Это
всегда было приятной обязанностью, и он вносил в ее выполнение
великолепную важность, словно какой-нибудь знатный феодал, принимающий
дань от своих вассалов. Перри всегда предъявлял кучу блестящего серебра,
частенько - несколько сверкающих соверенов, а иногда и хрустящую кредитку,
и все это перегружалось в глубокий боковой карман хозяина. Проделав это,
Броуди бегло просматривал список проданного товара - невнимательно, так
как знал, что Перри никогда его не надувает ("Жаль мне этого теленка, если
он когда-нибудь вздумает плутовать!" - говаривал он). Потом Броуди,
пришлепнув оттопыренный карман, брал шляпу и, отдав последние лаконичные
распоряжения, уходил, предоставляя Перри запереть лавку и опустить
железные шторы.
Но сегодня у Перри был какой-то необычный вид, пришибленный и
безутешный. Всегда он открывал кассу размашистым жестом, самодовольным и
услужливым, словно говоря: "Я, может быть, и маленький человек, но вот что
я добыл для вас сегодня, мистер Броуди". А в этот вечер он выдвинул ящик
робко, с заискивающей судорожной гримасой.
- Очень тихий день сегодня, сэр, - сказал он кротко.
- Но погода была хорошая, - возразил с неудовольствием Броуди. - В чем
же дело? Сегодня повсюду такое множество людей.
- О да, движение на улицах было большое, - согласился Перри. - Но очень
многие... то есть я хотел сказать - некоторые. ушли к... - Он замялся. -
Их завлекла витрина, - докончил он неуклюже.
Броуди заглянул в ящик. Там лежали только шесть жалких серебряных
шиллингов.
4
Члены Ливенфордского Философского клуба были в сборе. Хотя в этот вечер
собрание никак нельзя было назвать пленарным, но комната была уже полна
табачного дыма, и налицо имелось шесть членов клуба, которые,
расположившись в удобных креслах вокруг приветливого огня в камине,
непринужденно философствовали в столь располагающей обстановке. Из шести
присутствующих двое были заняты молчаливой игрой в шашки а остальные,
развалясь в креслах, курили, болтали и черпали вдохновение для возвышенных
мыслей в гроге, который они часто и с удовольствием прихлебывали.
Разговор велся беспорядочно, и, несмотря на всю выразительность и
богатство языка собеседников, паузы порой бывали содержательнее
произносимых слов, залп дыма из трубки - более едок, чем какое-нибудь
энергичное прилагательное а взгляды беседующих - глубокомысленны,
рассеянны, как будто мысли их витали где-то в высоких сферах. В скромном
сознании превосходства своего высокоразвитого интеллекта они восседали в
священных апартаментах клуба (месте, где собирались все те честные жители
Ливенфорда, кто имел право считать себя людьми более выдающимися, чем их
сограждане), находя в этом отличии, по меньшей мере, удовлетворение.
Попасть в члены Философского клуба было уже само по себе достижением,
которое сразу накладывало определенный отпечаток на таких счастливцев и
делало их предметом зависти менее удачливых смертных. Встретясь вечером с
кем-нибудь из последних, член клуба непременно говорил как будто
невзначай, равнодушно зевая: "Ну, я, пожалуй, схожу в клуб. Сегодня там
небольшая дискуссия", - и удалялся, провожаемый завистливым взглядом. Для
тех, кто не принадлежал к числу избранных, общественный престиж клуба
стоял высоко, они приписывали ему глубокое интеллектуальное значение, ибо
звучное название "Философский" говорило о чем-то редком и утонченном, о
царстве чистого разума. Правда, один классик с дипломом Оксфордского
университета, прибывший в качестве учителя в Ливенфордскую школу, сказал
своему коллеге: "Знаете, услыхав название этого клуба, я очень стремился
попасть в члены, но, к моему разочарованию, оказалось, что это просто
компания курильщиков и любителей выпить". Но что он понимал, этот
невежественный шут-англичанин? Разве ему ничего не было известно об
обязательных шести лекциях, которые устраивались в клубе через регулярные
промежутки в течение зимы, причем после каждой лекции происходили
длительные дебаты? Разве не видел он красиво напечатанного расписания,
которое каждый член клуба неизменно хранил, как амулет, в верхнем правом
кармане жилета и в котором указаны были темы докладов и дискуссий на
текущий год? Он мог бы, если бы захотел, увидеть в этой программе своими
собственными завистливыми глазами следующие глубоко философские темы:
"Наш бессмертный бард" - с чтением отрывков.
"Домашние голуби и их болезни".
"Рост кораблестроения на Клайде".
"Шотландское остроумие и юмор - местные анекдоты".
"Из клепальщиков в мэры" - биография покойного достопочтенного Мэтиаса
Глога из Ливенфорда.
Вот какие серьезные доклады намечались в клубе, и если в те вечера,
когда мозг собравшихся не отягощался такими глубокомысленными вопросами,
когда им не приходилось решать проблемы расового и государственного
значения, они и развлекались чуточку, - что же постыдного в том, если люди
посудачат покурят, сыграют партию в шашки или даже в вист? И раз приличное
заведение Фими было так удачно расположено, у черного хода клуба, - что за
беда, если к ней иной раз посылали за стаканчиком чего-нибудь или даже
забегали время от времени в "заднюю комнату"?
Такие аргументы были, конечно, неопровержимы. Кроме того, этот
неофициальный совет старейшин имел обыкновение и считал своим долгом
подробно обсуждать и критиковать всех людей в городе и их дела. Эта
вспомогательная отрасль их философии обнимала столь различные предметы,
как, например, сварливы" нрав жены Джибсона и необходимость сделать
соответствующее внушение Блэру с большой фермы по поводу антисанитарного
поведения его коров на проезжей дороге. И особенно отрадной чертой, крайне
убедительно доказывающей беспристрастие ливенфордцев, было то, что и самих
членов клуба никакие привилегии не избавляли от комментариев со стороны их
товарищей.
Сегодня вечером предметом обсуждения был Джемс Броуди. Началось с того,
что кто-то случайно бросил взгляд на пустое кресло в углу, некоторое время
созерцал его, потом заметил:
- А Броуди сегодня запаздывает. Интересно, придет ли?
- Придет, будьте уверены, - отозвался мэр Гордон. - Никогда еще он не
бывал здесь так аккуратно, как теперь. Ему, понимаете ли, нужно поддержать
в себе чувство собственного достоинства. - Он оглядел всех, ища одобрения
так удачно выбранному и так благородно звучавшему выражению. - То есть я
хочу сказать, что ему теперь приходится делать вид, будто все в порядке,
иначе все это его окончательно сломит.
Слушатели молчаливыми кивками поддержали мнение Гордона, продолжая
пыхтеть трубками. Один из игравших в шашки двинул пешкой, подумал, глядя
куда-то перед собой, и сказал:
- Время летит стрелой! Ведь, кажется, уже скоро год, как он выгнал свою
дочь из дому в ту ночь, когда была такая страшная гроза?
Пакстон, который славился своей памятью, подхватил:
- Через две недели минет ровно год. Это памятный для всех день,
несмотря на то, что в Ливенфорде с тех пор никто не видел Мэри Броуди. Я
утверждал и теперь утверждаю, что Джемс Броуди поступил тогда безобразно
жестоко.
- А где теперь девочка? - спросил кто-то.
- Да говорили, что Фойли из Дэррока нашли ей место, - отвечал Пакстон.
- Но это неправда. Она уехала одна, потихоньку от всех. Доктор хотел ей
помочь, а она взяла да и сбежала. Я слышал, что она нашла себе место в
одном богатом доме в Лондоне - не больше, не меньше как прислугой,
бедняжка! Фойли уехали в Ирландию, ровно ничего не сделав для нее.
- Это правда, - подтвердил второй игрок в шашки. - Старик Фойль был
совсем убит смертью сына... Ужасная история - это крушение на Тэйском
мосту. Никогда не забуду той ночи. Я ходил на собрание в общину, и, когда
возвращался домой, в страшный ветер, то на какой-нибудь дюйм от моего уха
пролетела черепица и чуть не снесла мне головы.
- Это было бы большим несчастьем для нашего города, чем потеря моста,
Джон, - захихикал Грирсон из своего угла. - Нам пришлось бы соорудить тебе
хороший памятник на площади, не хуже, чем та новая красивая статуя
Ливингстона в Джордж-сквере. Подумай, какую возможность ты упустил,
старина! Угоди в тебя черепица - и ты стал бы одним из героев Шотландии.
- Ну, уж теперь им придется новый мост делать покрепче старого, иначе
нога моя на него не ступит никогда, - вмешался первый игрок в шашки,
прикрывая отступление своего партнера. - Просто скандал, что столько
хороших людей погибло напрасно! Я считаю, что те, кто в этом виноват,
должны быть наказаны по заслугам.
- Господа бога не накажешь, дружище, - протянул Грирсон. - На то была
его воля, а к нему иска не предъявишь, - во всяком случае этот иск не
будет удовлетворен.
- Постыдились бы вы, Грирсон, - счел нужным по праву мэра остановить
его Гордон. - Придержите язык, ведь то, что вы говорите, - чистейшее
богохульство!
- Ну, ну, не волнуйтесь, мэр. Это так, просто юридический оборот. Ничем
я не обидел ни всемогущего, ни вас, ни всей компании, - ухмыляясь,
возразил Грирсон.
Наступила неловкая пауза, и, казалось, гармония мирной беседы нарушена,
но мэр продолжал:
- Торговля у Броуди в последние дни идет из рук вон плохо: в лавке
никогда ни души.
- Да, Манджо торгуют по таким ценам, что опустеет любая лавка, которая
попробует с ними тягаться, - заметил Пакстон с некоторым сочувствием. -
Они, видно, решили сперва его доконать, а потом уж гнаться за барышами.
Похоже на то, что Броуди окончательно разорится.
- Это вы верное слово сказали, - отозвался Грирсон из своего угла с
многозначительным видом человека, который мог бы, если бы захотел, дать на
этот счет самую подробную и свежую информацию.
- Но он, должно быть, накопил немало, этот Броуди. Он так сорит
деньгами - деньги текут у него сквозь пальцы, как вода. Покупает все, чего
только душа пожелает, и все самое лучшее, да еще делает вид, что это для
него недостаточно хорошо. Посмотрите, как он одевается, какая у него
чудная новая булавка и перстень с печаткой, и, наконец, - говоривший
осторожно осмотрелся кругом, раньше чем продолжать, - посмотрите, какой
великолепный замок он выстроил себе за городом!
Легкий смешок пробежал среди всех слушателей, и они обменялись украдкой
взглядами, усиленно подавляя веселье.
- Посмотрите лучше на обувь, которую носит его старая жена, на ее
нарядные платья и шикарный вид, - возразил Грирсон. - Поинтересуйтесь его
счетом в банке
...Закладка в соц.сетях
