Жанр: Драма
Замок Броуди
...бя спрашиваю? Что проку в твоем набожном хныканье, если ты поднимаешь в
воскресенье такой вой, от которого в ушах звенит? Стоит мне прилечь на
минутку, как этот проклятый ветер начинает выть за окном, а ты тоже воешь,
как гиена!
Миссис Броуди ничего не отвечала и продолжала истерически качаться,
стоя на площадке.
- Что такое? С ума ты спятила, что ли? - заревел ее муж. - Или гром
повредил тебе мозги, что ты стоишь, как пьяная рыбная торговка?
Но она молчала, и тут у Броуди мелькнула догадка, что случилось
какое-то несчастье.
- В чем дело? - закричал он дика - Случилось что-нибудь с Несси? В нее
ударила молния? С ней худо?
Мама в знак усиленного отрицания даже затрясла всем телом, - нет,
случилась еще худшая катастрофа.
- Нет, нет, - выдохнула она из себя. - Это с ней... с ней!.. - Она
обвиняющим жестом указала рукой на Мэри. Ни тени инстинктивного стремления
защитить дочь не было в ее душе. Ее страх перед мужем в эти жуткие минуты
был так безмерен, что она жаждала только одного - отвести от себя всякую
ответственность, всякое подозрение, будто она знала о грехе Мэри. Она
хотела во что бы то ни стало выгородить себя.
- В последний раз спрашиваю: в чем дело? - загремел Броуди. - Говорите,
или я, ей-богу, сейчас поднимусь к вам обеим!
- Это не моя вина, - распиналась миссис Броуди, спеша оправдаться в еще
не предъявленном ей обвинении. - Я ее воспитывала по-христиански. Это
виновата ее порочная натура. - И, понимая, что, если она не скажет,
наконец, в чем дело, ее сейчас изобьют, она вся вытянулась, откинула
голову я с таким видом, словно ей стоило невероятных усилий произнести
каждое слово, прорыдала:
- Ну вот, если ты непременно хочешь знать... Она... она беременна.
Мэри оцепенела, вся кровь отлила от ее лица. Мать предала ее, как Иуда!
Теперь она погибла... поймана... Внизу - отец, наверху - мать!
Большое тело Броуди как-то незаметно осело; в его воинственном взгляде
появилось что-то одурелое, и он мутно посмотрел на Мэри.
- Что та... - начал он невнятно и, точно не понимая, перевел глаза на
жену, увидел, в каком она исступлении, и снова опустил глаза ниже, туда,
где стояла Мэри. Он молчал, пока мозг его справлялся с невероятной,
непостижимой новостью. Но вдруг крикнул:
- Ступай сюда!
Мэри повиновалась. Ода сходила с лестницы с таким чувством, словно там,
внизу, ее ждала могила и каждый шаг приближал к ней.
Броуди грубо схватил ее за руку у плеча и окинул взглядом всю ее
фигуру. Им овладело чувство, похожее на отвращение.
- Боже мой! - твердил он про себя тихим голосом. - Боже мой, это,
кажется, правда! Правда это? - хрипло крикнул он дочери.
Но от стыда у нее точно язык отнялся. Все еще держа ее за плечо, он
безжалостно тряхнул ее, затем внезапно отпустил, так что она, не устояв на
ногах, тяжело опустилась на пол.
- Ты беременна? Отвечай сейчас же, или я тебе голову размозжу!
Ответив утвердительно, она была уверена, что он сейчас убьет ее. Он
стоял и смотрел на нее, как смотрел бы на гадюку, ужалившую его. Он поднял
руку, собираясь ее ударить, размозжить ей череп одним ударом своего
железного кулака, уничтожить этим ударом и беспутную дочь и свой позор.
Ему хотелось бить ее, топтать ногами, каблуками сапог, искрошить ее в
сплошное кровавое месиво. Звериная ярость кипела в нем. Дочь втоптала его
имя в грязь. Имя Броуди, полученное от него, она уронила в болото дурной
славы. Она замарала всю семью. Теперь, проходя по улице, он будет замечать
ехидные улыбочки, смешки, многозначительные кивки в его сторону! Если он
вздумает остановиться с кем-нибудь на углу, он услышит брошенную за спиной
злорадную шутку, заглушенный смех. Теперь репутация, которую он создал
себе, погибла. Ниша, которую он высек и продолжал готовить для своей
статуя, будет разрушена, и сам он позорно сброшен с пьедестала из-за этой
вот дряни, что лежит, рыдая, у его ног.
Но он не ударил ее. Чувство это было настолько сильно, разгорелось в
нем сразу таким огнем, что грубая ярость направилась по другому, более
утонченному, более опасному пути. Нет, он иначе ее накажет! Есть другой
способ поддержать свою честь. Да, видит бог, он покажет всем в городе, как
поступает в таких случаях Джемс Броуди. Она ему больше не дочь. Он
вышвырнет ее вон, как нечисть.
Потом вдруг новое тягостное подозрение пришло ему в голову, догадка,
которая наполнила его омерзением, и, чем больше он думал, тем больше она
переходила в уверенность. Ударом своего громадного сапога он заставил Мэри
подняться.
- Кто этот человек? - зашипел он на нее. - Это Фойль?
По ее лицу он увидел, что догадка его верна. Второй раз этот мерзкий
выскочка наносил ему сокрушающий удар, на этот раз еще более болезненный.
Броуди предпочел бы, чтобы это был кто угодно, самый гнусный и нищий
шалопай в городе, только бы не Фойль! Но именно он, этот смазливый и
сладкоречивый бездельник, обладал телом Мэри Броуди; и она, его дочь,
допустила это! В его воображении стояла яркая картина, отвратительная
своими циничными подробностями, стояла и мучила его. Лицо его менялось от
волнения, кожа вокруг ноздрей судорожно дергалась, на виске вздулась
толстая, как веревка, пульсирующая жила. Гневный багровый румянец уступил
место бледности, черты его казались высеченными из гранита. Челюсти сжаты,
с неумолимостью железных тисков, узкий лоб нависал над глазами с
выражением бесчеловечной свирепости. Холодная жестокость, страшнее, чем
его обычная, необузданная ругань, оттачивала его ярость, как лезвие
топора. Он злобно пнул Мэри ногой. Твердый носок сапога вонзился в ее
мягкий бок.
- Вставай, сука! - прошипел он и снова грубо лягнул ее сапогом. -
Слышишь? Вставай!
С лестницы упавший голос матери бессмысленно твердил: "Я не виновата.
Не виновата". Снова и снова слышалось это "не виновата". Жалкая,
приниженная, заискивающая, она не переставала бормотать о своей
невиновности, а за ней неясно виднелись окаменевшие от испуга фигуры Несси
и старой бабушки. Броуди не обращал внимания на лепет жены. Он его не
слышал.
- Вставай, - повторил он, - или я сам тебя подниму! - И, когда Мэри
зашевелилась, он новым пинком поднял ее на ноги.
Мэри пошатнулась. "Зачем он не убил меня? Тогда кончилось бы это", -
подумала она. В боку, куда он ударил ее, она ощутила острую, раздирающую
боль. Она была так напугана, что боялась взглянуть на отца. Она была
уверена, что пытка эта окончится смертью, что отец намерен ее убить.
- Теперь... - процедил он медленно сквозь стиснутые зубы, и каждое
слово въедалось, как серная кислота, - теперь слушай!
Он слегка повернул голову и приблизил свое жесткое, неумолимое лицо к
лицу поникшей, сгорбившейся Мэри. Глаза его сверкали у самого лица девушки
нестерпимым ледяным блеском, и холод этот жег ее.
- Слушай! В последний раз я говорю с тобой. Ты мне больше не дочь. Я
выгоню тебя, как прокаженную. Да, как прокаженную, - понимаешь, ты,
грязная шлюха? Да, вот что я сделаю с тобой и с твоим нерожденным
ублюдком. С любовником твоим я расправлюсь в другое время, а ты... ты
уберешься отсюда сегодня же!
Последние слова он повторил с расстановкой, сверля Мэри холодными
глазами. Потом медленно, как будто неохотно отрываясь от зрелища ее
унижения, повернулся, тяжело ступая, подошел к двери на улицу и распахнул
ее настежь. Тотчас же в переднюю ворвался страшный порыв ветра, смешанного
с дождем, застучал картинами на стенах, закачал висевшими на вешалке
пальто и, устремившись вверх, ударил, как таран, в сбившуюся вместе группу
женщин на лестнице.
- Прекрасный вечер для прогулки, - проворчал Броуди сквозь сжатые зубы.
- Достаточно темно, чтобы укрыть твой стыд. Сегодня ты можешь шляться по
улицам сколько твоей душе угодно, распутная девка!
Неожиданным движением он схватил Мэри за горло и стиснул своими
длинными цепкими пальцами. В передней не слышно было ни единого звука,
кроме завывания ветра. Из трех устрашенных зрительниц этой сцены - ничего
не понимавшей девочки, матери и наполовину испуганной, наполовину
злорадствующей старухи - ни одна не сказала ни слова. Они стояли, словно
окаменев. Ощущение мягкого, но неподатливого горла под его пальцами
опьянило Броуди. Хотелось сдавить это горло, как стебель, пока оно не
хрустнет, - и одно мгновение он боролся с этим желанием, но затем с силой
встряхнулся и потащил девушку к дверям.
- Уходи вон и не смей возвращаться, пока ты не приползешь на коленях и
не будешь лизать эти сапоги, которыми я бил тебя.
Тут в душе Мэри что-то встрепенулось.
- Никогда этого не будет, - прошептала она побелевшими губами.
- Не будет! - заревел Броуди. - Так не смей же никогда возвращаться,
негодная тварь!
Сильным последним пинком он отшвырнул ее от себя за дверь. Она исчезла
в бушующем мраке. Исчезла из виду без единого звука, сразу, словно ее
поглотила пропасть. А Броуди все стоял в каком-то восторге бешенства,
сжимая кулаки, вдыхая всей грудью влажный соленый воздух, крича во весь
голос:
- Чтобы твоей ноги больше не было здесь, потаскуха! Потаскуха!
Он выкрикивал последнее слово снова и снова, как будто повторять это
грубое, позорящее слово доставляло ем удовлетворение, облегчало душу.
Наконец он круто повернулся и захлопнул дверь, оставив Мэри одну где-то в
ночном мраке.
11
Мэри осталась лежать там, где упала. Она была оглушена, так как от
последнего жестокого пинка Броуди полетела плашмя на землю, лицом в
гравий, которым был усыпан двор. Дождь, падавший прямыми, параллельными
копьями, больно хлестал ее легко одетое тело и шлепал по луже, в которой
она лежала. На ней уже все промокло до нитки, но пока промокшая одежда
только приятно освежала тело, ослабляя сжигавшую его лихорадку. Стоя
давеча под страшным взглядом отца, она была уверена, что он убьет ее, и
теперь, несмотря на то, что избитое и больное тело все еще горело,
ощущение свободы, избавления переполняло всю ее, преображая ужас в
радостное облегчение. Ее выгнали с позором, но она жива, она навсегда
оставила дом, который стал для нее с некоторых пор ненавистной тюрьмой, -
и она собирала последние силы и мужественно обращала все свои мысли к
будущему.
В том страшном смятении чувств, в котором она находилась, она помнила,
что Денис далеко, шестьдесят миль отделяет его от нее; вокруг бушевала
гроза неслыханной силы; на Мэри не было ни пальто, ни шляпы, она была едва
одета и без денег. Но теперь к ней вернулось мужество. Она решительно
сжала губы, усердно стараясь обдумать со всех сторон свое положение. У нее
два выхода: один выход - попробовать добраться до коттеджа в Гаршейке,
другой - отправиться в Дэррок к матери Дениса.
До Гаршейка было двенадцать миль, и она знала только, что коттедж носит
название "Остров роз", но представления не имела, где он находится. Кроме
того, если бы ей удалось даже попасть внутрь, она будет там одна, без
единого гроша, без пищи. А она чувствовала, что ей сейчас нужна чья-нибудь
помощь и забота. Поэтому она отбросила мысль об "Острове роз" и подумала о
втором выходе. Нужно идти к матери Дениса. По крайней мере, она приютит ее
до возвращения Дениса. Его мать ей в этом не откажет. Мэри ободрилась,
вспомнив, как Денис однажды сказал ей: "В худшем случае ты можешь уйти к
моей матери". Она так и сделает! Она _вынуждена_ это сделать.
В Дэррок придется идти пешком. Насколько ей помнилось, по воскресеньям
из Ливенфорда в Дэррок поезд не ходит. А если и ходит, - она не знала, в
котором часу, и у нее не было денег на билет. Итак, она решила идти
пешком. Ей представлялись на выбор две дороги. Первая служила главным
путем сообщения между обоими городами - это был широкий тракт почти в пять
миль длиной. Другая же, узкая, пустынная, шла прямо через открытое поле,
суживаясь местами в проселок, местами - просто в тропинку, но обходя
извилистые петли предместий обоих городов, так что она была короче большой
проезжей дороги почти на две мили. Мэри была теперь так слаба и так
страдала от болей, что она решила идти второй дорогой, более короткой. Она
рассчитывала, что сможет пройти три мили.
Распростертая на земле и защищенная высокой стеной, окружавшей двор,
она не представляла себе всей силы грозы. А между тем это была самая
страшная из гроз, бушевавших в Нижней Шотландии за последние сто лет.
Ветер, налетевший с юго-запада, достиг небывалой силы - шестидесяти миль в
час. В городе люди решались выйти из дому только в случае крайней
необходимости, да и самые храбрые оставались на улице не больше, чем
несколько минут. Сорванные с крыш черепицы летели вниз с резкой
стремительностью падающего ножа гильотины. Гроза разворотила все дымовые
трубы, и они, мелькнув в воздухе, разбивались о булыжники мостовой.
Большие, толстые, зеркальные окна конторы Строительного общества
разлетелись в куски, как истлевший пергамент, только от ударов ветра.
Среди рева урагана непрерывно, как бомбардировка, раздавался грохот
падающих на мостовую предметов. В предместье Нью-Таун фронтон недавно
выстроенного дома обвалился, и ветер, клином войдя в отверстие, поднял
крышу и сорвал ее. Вся крыша, распластав скаты, как крылья парящей в
воздухе птицы, носилась по воздуху, пока ветер не перестал ее
поддерживать, и затем нырнула, как гиря, в черную воду лимана на
расстоянии целых трехсот ярдов от Нью-Тауна. В низко расположенные участки
города ливень нагнал столько воды, что целые кварталы были покрыты ею.
Дома высились одиноко, словно поднимаясь из какой-то странной лагуны, и
потом, шумя вокруг них, просачивался сквозь стены, входил в двери и окна,
совершенно заливал нижние этажи.
Молния, вовсю разгулявшаяся в полях за городом, причинила бедствия не
столь обширных размеров, но еще более страшные. На Доранских холмах
пастух, пасший стадо, был убит ею на месте; убиты были и два работника с
фермы, укрывшиеся под деревом, и их обугленные трупы размозжены упавшим,
вырванным с корнем деревом; пострадал тяжело скот: бесчисленное количество
овец и коров погибло в открытом поле или под деревьями, где они нашли
ненадежное убежище, а десятка два подползли под проволочную ограду и были
убиты током.
Молния упала на барку, стоявшую на якоре в Доранской бухте, и сразу же
потопила ее. Другие суда, стоявшие в устье Ливена и в морском заливе,
волочили за собой якоря, рвали канаты, и волнами их прибивало к доранскому
берегу.
Ничего обо всем этом не ведая, Мэри с трудом поднялась с земли. Ветер
чуть не повалил ее обратно, но она, борясь с ним, нагнувшись вперед всем
телом, чтобы противостоять его натискам, двинулась вперед в непроглядной
тьме. Намокшее платье хлопало на ветру, как мокрый парус, и стесняло ее
движения, прилипая к ногам при каждом шаге. Когда она проходила мимо
фасада дома, свинцовая водосточная труба, сорванная с отливины порывом
ветра, со свистом предательски полетела на нее, словно последний злобный
жест со стороны дома. Но, пролетев у самой ее головы, труба глубоко
зарылась в мокрую землю.
Не пройдя и сотни метров, Мэри вынуждена была остановиться, чтобы
передохнуть. Это было место, где стоял последний фонарный столб на их
улице, а между тем и здесь царил непроглядный мрак. Сначала Мэри подумала,
что ветром задуло огонь, но, пройдя немного дальше, она споткнулась о
валявшийся на земле разбитый фонарь. Нагнув голову, она брела, спотыкаясь,
нащупывая дорогу, как слепая, и не сбиваясь с нее только благодаря своей
способности ориентироваться и знакомству с местностью. Шум вокруг стоял
ужасающий, он так оглушал, что, закричи она громко, она бы не услышала
собственного голоса. Ветер, подобно громадному оркестру, разыгрывал бурную
гамму всевозможных звуков. Низкий диапазон органа смешивался с дребезжащим
дискантом кларнетов; пронзительный звук горнов ударялся о бас гобоев;
рыдание скрипок, стук литавр, бой барабанов - все вместе сливалось в
адскую какофонию.
То тут, то там Мэри натыкалась на невидные в темноте предметы.
Носившиеся в воздухе сучья кололи ей лицо, сорванные с деревьев ветки и
вырванные с корнем кусты налетали на нее. Раз мягкие щупальца оплели ей
шею и плечи. Она вскрикнула от ужаса, напрягая свой неслышный в урагане
голос. Ей показалось, что чьи-то живые руки обвились вокруг нее, но когда
она в паническом страхе ощупала тело, то убедилась, что это только сено из
какого-то разметанного ветром забытого стога.
Так, с невероятным трудом Мэри прошла около мили, меньше половины пути.
Начиналась самая опасная его часть. Здесь дорога переходила почти в
тропинку, не окаймленную нигде ни изгородью, ни межой, которой бы можно
было держаться, не отделенную ничем решительно от окружающей местности,
терявшуюся впереди в густом еловом лесу. Лес этот, даже днем мрачный от
темных деревьев, нашептывавших друг другу элегии, в эту жуткую ночь,
которая и сама расстилалась вокруг, как густой лес, был совсем страшен,
чернел впереди, как сгусток мрака, как самое сердце ночи. Мэри задрожала
при мысли о том, что ей надо войти в него. Когда-то в детстве она, отстав
от других детей, заблудилась среди суровых, угрюмых деревьев и, бегая
вокруг них, растерянно искала своих товарищей. И сейчас ей с мучительной
ясностью вспомнился тот детский ужас, снова тот же ужас осенил ее темными
крылами, когда она, собрав все мужество, все силы, нырнула в заросли.
Почти невозможно было найти тропу. Мэри брела ощупью, вытянув вперед обе
руки и растопырив пальцы. При таком положении рук она испытывала
раздирающую боль в том боку, куда отец пнул ее сапогом, но приходилось все
же держать руки вытянутыми, чтобы защищать голову и лицо от деревьев, на
которые она натыкалась, и чтобы лучше определять направление ее
мучительного пути.
Ветер, который на открытом месте дул в одном направлении, здесь
кружился вокруг стволов сотней вихрей и воронок, так что невозможно было
двигаться прямо вперед. Мэри швыряло то в одну, то в другую сторону, как
корабль, который держит путь в водовороте коварных течений, в полном
опасностей черном мраке ночи, беззвездной и безлунной. Она стала сбиваться
с пути, и вдруг шальной порыв ветра подхватил ее и швырнул с силой налево.
Потеряв равновесие, она всей своей тяжестью упала на землю, и ладонь ее
левой руки накололась на острый, как кинжал, сломанный сук, торчавший
горизонтально из ствола ели. Один мучительный миг рука была пригвождена к
дереву, потом Мэри оторвала ее и с трудом поднялась.
Она пошла дальше. Теперь она окончательно заблудилась. Хотела выбраться
из лесу, но не могла. Она нащупывала дорогу, хватаясь за деревья, голова у
нее кружилась, из проколотой руки текла кровь. Ее терзали страх, боль в
боку, снова начались схватки. Она продрогла до костей, распустившиеся
мокрые волосы хлестали ее по лицу, кожа словно насквозь пропиталась водой,
а она все шла в темном лабиринте леса. Она падала и поднималась, ее
отбрасывало назад, а она брела вперед под сумасшедшую музыку урагана,
ревевшего между деревьев. Казалось, что этот ад кромешный звуков, бивший
ей в уши, заставляет ее качаться во все стороны в такт своему
ошеломляющему ритму. Как в бреду, кружилась Мэри среди валившихся с
треском, вырванных с корнем деревьев, и ничего в ней уже не оставалось
больше - одна лишь боль и жажда спастись от ужасов этого осаждавшего ее
леса.
В голове у нее шумело, ей чудилось, что мрак кишит какими-то дикими
живыми существами, которые носятся вокруг нее, касаются ее, цепляются за
нее пальцами, наваливаются на нее или мчатся мимо в паническом бегстве.
Она ясно ощущала холодное, тяжелое и прерывистое дыхание этих мокрых,
скользких тварей, пробивавшихся через лес. Они шептали ей в уши странные,
грустные вести о Денисе и их ребенке; они громко ревели голосом ее отца и
жалобно причитали, как мать. В каждом звуке, раздававшемся в лесу, она
слышала странные, невнятные речи этих призрачных существ. Минутами она,
очнувшись, понимала, что сходит с ума, что никакие существа ее не
окружают, что она одна в лесу, всеми брошенная, позабытая. Она брела
дальше, но снова сознание ее туманилось бредовыми видениями.
Вдруг, когда, казалось, она уже совсем теряла рассудок, Мэри
остановилась в немом удивлении. Она подняла глаза к небу и увидела луну,
тонкий рог молодого месяца, бледный, тусклый, лежавший плашмя среди
окружавших его валом туч, как будто его опрокинул ветер. Он был виден одну
лишь минуту, затем его снова заволокли мчавшиеся по небу тучи, но Мэри
заметила, что теперь ветер дует в одном, прямом, направлении и что она
больше не натыкается на твердые стволы елей. Лес кончился!
Она заплакала от радости и бросилась бежать стремглав, чтобы поскорее
уйти от него, от бормочущих тварей, которые чудились ей в нем. Она сбилась
с дороги, забыла обо всем пережитом, и одно только инстинктивное
стремление убежать от леса гнало ее, согнувшуюся, едва волочившую ноги,
вперед, куда глаза глядят. Ветер теперь помогал ей идти, почти поднимая
над землей, удлиняя ее спотыкающиеся шаги. Она очутилась в каком-то поле,
и длинные росистые травы стегали ее по ногам, когда она скользила вперед
по мягкому дерну. Это, видимо, была невозделанная земля, так как Мэри
проходила мимо зарослей папоротника, спотыкалась о полускрытые в земле,
поросшие мхом большие камни, продиралась сквозь кусты ежевики. Но Мэри
теперь не способна была рассуждать и не пыталась по характеру местности
определить, где она находится.
Затем среди беснования бури внезапно возник какой-то низкий, звучный и
мерный шум, и, чем дальше шла Мэри, тем он становился все громче, перешел,
наконец, в рев стремительно несущейся воды. То был шум большой реки,
вздувшейся до того, что она грозила выйти из берегов, и мутные воды,
переполнявшие ее, бурлили так сильно, что шум этот отдавался в ушах, как
рев водопада. С каждым ее шагом звуки становились все громче, и Мэри,
наконец, стало казаться, что река, запруженная обломками с разоренного ею
нагорья, грозно несется на нее и мчит невидные среди кипящих вод колья,
изгороди, обломки десятка мостов, целые деревья и трупы овец и коров.
Только очутившись уже на самом обрыве над рекой, она догадалась, что
это - Ливен. Тот самый Ливен, что так ласково напевал ей журчащую песенку,
тот Ливен, что своей серенадой когда-то бросил ее и Дениса в объятия друг
другу, разбудив в них любовь.
А теперь и Ливен, как она, изменился до неузнаваемости. Луна все еще
была за тучами, и Мэри не видела ничего. Она стояла, испуганно
вслушиваясь, на высоком обрыве, и на миг у нее явилось искушение
скользнуть в невидимую, глухо ревевшую внизу воду. Все забыть и быть
забытой! Дрожь пробежала по ее измученному телу, и она с отвращением
отвернулась от этого искушения. Как приказ жить, возникла мысль: что бы ни
случилось, у нее есть Денис. Она должна жить ради Дениса. Ей казалось, что
он манит ее. Она порывисто отвернулась от шума реки, словно боясь
звучавшего в нем призыва, но при этом неосторожном быстром движении мокрая
подошва ее башмака скользнула по размытой земле, она упала и, ногами
вперед, покатилась вниз по крутому склону. Руки ее отчаянно цеплялись за
низкую траву и камыш, но они тотчас обрывались или легко вырывались с
корнем из мокрой земли. В тщетных усилиях спастись, Мэри с такой силой
зарывалась ногами в землю, что в податливой глине ее ноги оставляли две
глубокие борозды. Она прижималась плечами к мокрому склону, но ничем не
могла замедлить своего падения.
Гладкая поверхность косогора была крута и коварна, как поверхность
глетчера, и отчаянные движения Мэри, вместо того чтобы остановить падение,
еще ускоряли его. С непреодолимой быстротой Мэри падала в невидимую реку
внизу. С тихим всплеском погрузилась она в воду и сразу пошла ко дну среди
длинных речных водорослей, и вода хлынула в ее легкие, когда она, охнув от
неожиданности и ужаса, открыла рот... Течение быстро несло ее тело между
цепких трав и отнесло его на тридцать метров, раньше чем Мэри, наконец,
всплыла на поверхность.
Она не умела плавать, но, побуждаемая инстинктом самосохранения,
отчаянно барахталась, стараясь все время держать голову над водой. Это ей
не удавалось. Сильный разлив поднял высокие волны, которые непрерывно
перекатывались через нее, и в конце концов бурлившая под водой воронка
засосала ее ноги и потянула ее вниз. На этот раз Мэри оставалась под водой
так долго, что почти потеряла сознание. В ушах гудели колокола, глаза
вылезли из орбит, красные ранящие огни плясали перед нею. Она задыхалась.
Но ей снова удалось всплыть, и когда она в полубесчувственном состоянии
поднялась на поверхность, волной пригнало ей под правую руку конец
плывшего по реке бревна. Она бессознательно уцепилась за него, слабо
притянула к себе. И поплыла.
Тело ее было под водой, волосы плыли за ней, но лицо было на
поверхности, и она большими, шумными, жадными глотками хватала воздух. В
ней замерли все чувства, все ощущения, кроме потребности дышать, и она
плыла, держась за бревно, среди разных обломков, иногда налетавших на
...Закладка в соц.сетях
