Жанр: Драма
Четыре трети нашей жизни
...приходить по утрам расчищать дорожки и
беседки — что ж, я тоже пошла, и оказалось, что это очень тяжелая
физическая работа: вырывать сорняки, выгребать из полумерзлой земли камни на
дорожках. Я пыталась делать как все; заложив руки в брюки, за мной
присматривал молодой и весьма занозистый ЗАМ, т.е. заместитель директора. Я
сразу поняла, что настоящий хозяин — он, директора менялись, а он сидел
крепко, и жена его тоже. На третье утро у меня случился резкий сердечный
припадок — приходилось все утро нагибаться, тащить корзины с торфом,
переставлять опрокинутые скамейки... ЗАМ посмотрел на меня, вздохнул и
сказал: "Уходите лучше домой, сами понимаете, это не по вам работа,
приходите тридцатого днем", - и я с трудом доплелась до дома глотать
валидол. Это было очень трудное лето: Никита ушел с завода после 1-го января
и целыми днями зубрил к выпускным экзаменам; он твердо решил уехать в Москву
и там пытаться поступить... на исторический факультет. Я всячески его
убеждала, что лучше куда угодно, только не на исторический -его туда никто
не примет... Утром я готовила ему какой-то обед, а потом к пяти шла в Парк;
состояние у меня было совсем неважное, я курила все больше и ела все меньше,
страх остаться одной меня томил... А в Парке все уж было готово, и
развешивались на громадных полотнах лозунги - я пришла к открытию 1-го мая
пораньше, и в конторе пропагандистка, отставляя пальчики, угодливо
показывала директору избранные ею надписи: "Вот тут, справа от входа, у нас
будут слова товарища Кагановича, а слева изречение товарища Берия... Вы,
надеюсь, одобряете? Это уж окончательная редакция?!" Директор одобрительно
мычал, и дюжие молодцы несли приколачивать полотна с лозунгами вокруг входа.
Я посмеялась над этими тщетными усилиями любви; с утра температура была +1°,
а к двенадцати уже стало --2°, пошел снежок, а дальше и просто повалил
густой снег... Однако открытие — значит открытие, все пошли по своим
местам, сторожа, уборщицы, кассирши встали у входа; вдоль главной аллеи по
обе стороны росли могучие кусты сирени; сразу открыли торговлю: четыре
киоска с водкой и закуской, ресторан в середине Парка начал продажу чудного
Мелехесского пива, и я, раба Божия, получив в конторе книжку с отрывными
билетами, забралась в свою будку около самого тиран... застыла там — холод
в будке был непереносимый, и закуталась я, конечно, недостаточно. Подошел ко
мне заведующий ружьями и патронами для стрельбы — оказался угрюмый мужчина,
впрочем, мы со временем с ним подружились; прибежала от Гигантских шагов
прелестная Валя, женщина лет 30-ти, изящная, белокурая, с детской улыбкой,
синими глазами, всегда милая ко мне и приветливая; зашел ко мне и сам ЗАМ:
все ли в порядке?? - Да, да, как будто. Но ни водка, ни даже пиво (пиво в
Ульяновске было совсем редкостью) не прельстили жителей Ульяновска и, кроме
двух-трех мальчишек, перелезших через забор, никто в парк на открытие не
пришел...
Парк снова открыли через неделю, и тут не только стало теплее, а сразу
наступила ужасная жара, и я в своей будке задыхалась, растворяла дверь --
что было совсем непростительно, ведь любой юный хулиган (а они около
злосчастных "аттракционов" толкались вплоть до позднего вечера) мог
подбежать и выхватить у меня деньги. Дней через пять-шесть, в воскресенье,
когда Парк был открыт целый день, часов около 11-ти утра ко мне подошел ЗАМ
и положил через окошко на мою тетрадь с билетами какие-то бумажки.
Я совсем не поняла, что это, но, взяв одну в руки, увидела, что это
оторванные билеты, уже проданные... Испугавшись, что я делаю что-то не так,
я его спросила: "Это откуда же билеты? Они не мои — вот, посмотрите: у меня
все в порядке". Он наклонился к окошечку и тихонько стал говорить : "Дело
такое, у нас в кассе дефицит, вот вы, как подойдут, делайте вид, что
отрываете эти билеты от корешка... ну, а деньги потом мне отдадите. Не
волнуйтесь — я рядом постою, я ведь всех в лицо знаю"..." После долгого
молчания я, наконец, поняла, в чем дело, и ответила также тихо: "Вы, верно,
понимаете, что это деньги казенные, и что за это можно десять лет
получить?..." Он нахмурился, пожал плечами и... спокойно стал поодаль. У
меня не хватило воли устроить ему скандал, или просто эти бумажечки вторично
не продавать...
Однако никогда больше он ко мне с такими просьбами не обращался — и
без меня было достаточно своих верных работников! Я приходила домой без сил,
почти ничего не евши целый день, выпивала несколько чашек чая и... курила. А
Никита уж спал, да у него в конце мая начались экзамены. К Любищевым я в это
время заходила редко, но кое-что им рассказывала1 про Парк так называемой
Культуры, где на моих глазах погибло немало молодежи... А как они гибли? Да
ужасно просто: погуляв или даже потанцевав на площадке, шли к буфетам — а
там водка или пиво... Пиво в жару, пожалуй, еще хуже... Так закладывали раз,
другой и... сразу, из-за слова, из-за любой глупости начинались дикие драки
- с криком, с глухим битьем. Милиция не дремала — всех в холодную, и
протокольчик. Перед закрытием Парка всех в закрытой машине отвозили из
холодной в милицию — и каждый получал два Года "принудработ". Иногда тут
были совсем юные, еще неопытные по питьевому делу; так за лето и набиралось
немало здоровых работников на лесоповал. Это я быстро поняла: на первом же
производственном собрании, после всяких казенных и благополучных
высказываний, я встала и попросила у директора слова — он повел бровями от
удивления; ведь я была временным работником, в штате не числилась... Однако
вежливо сказал: "Пожалуйста, что хотите сказать?" И тут я услыхала свой
голос, который звонко спрашивал: "Нельзя ли закрыть в Парке торговлю водкой?
Из-за этого молодежь дуреет, идут драки, ну, и вообще... лучше, чтобы пьяных
было поменьше, особенно в выходные... ведь на них жалко смотреть". Старшая
кассирша, сидевшая рядом со мной, тянула меня за руку и шепотом твердила
мне: "Садись, дура, садись, с ума сошла. Да замолчи же, вот дура, Господи!"
Я, как начала, столь же неожиданно для себя умолкла, сев на скамейку (дело
было в саду) ... А директор, мягко и вежливо посмеиваясь, отвечал: "Буфеты
держит не Парк, а гостиница Россия, вот к директору гостиницы и обратитесь,
а я вполне с вами согласен и сочувствую".
За моей будкой, под деревьями, ставили два небольших биллиарда; на них
играли больше всего ученики старших классов — многих из них я знала, и
всякий неудачный удар сопровождался отборной бранью. Ни одного слова эти
юноши не могли произнести без этих кратких и выразительных слов; правда, и
вообще-то на улицах города царили те же слова: что и говорить, сильный
русский язык! Но ведь эти ребята учились в школе, читали что-то... В 1953-54
г. "матерщина" звучала все больше и чаще - или это я прежде не замечала?
Несколько слов про Валю. У нее, оказалось, было два сына, первый - лет
одиннадцати, от мужа, погибшего на войне, второй -всего трех лет, и ей было
с ним очень трудно: оставлять его было не с кем, а из одиннадцатилетнего
трудно сделать няньку. Как-то посреди лета она, очень озабоченная, подошла к
моему окошку (я продавала билеты и на Гигантские шаги, у которых она стояла)
и попросила, не могу ли я попасти младшего мальчика часа два-три? Увы, мне
это было невозможно, вся касса была в моих руках, и оставить ей деньги я не
имела права; но я, подумав, предложила, что сбегаю в контору-- может быть
кто из сторожих и согласится? Закрыла будку, деньги взяла в свою сумку и
побежала в контору... А там как раз собралось несколько сторожих--тетя Маша,
тетя Варя, еще кто-то; сидели и судачили с главной кассиршей парка, молодой
особой, очень неглупой, деловой и вполне приятной. Я спросила, не может ли
кто-нибудь присмотреть за Валиным мальчиком? Воцарилось молчание, столь
долгое, что я даже подумала, что меня не поняли, и повторила, что... но тут
тетя Маша, женщина всеми уважаемая, шеф всех сторожих, работавшая в Парке
годами, •*- словом, местный авторитет — закричала: "Ты что ж думаешь, мы
этой проститутке мальчонка пасти будем? — Тьфу! Что придумала! И как
язык-то ворочается?!" Тут, однако, и я взорвалась: "Почему вы Валю так
называете? Она честно работает, всегда аккуратная, вежливая — как вы смеете
про нее говорить "проститутка"! Как вам не стыдно?!" Тут поднялся общий
гомон, и все Валю ругали... Я молчала, наконец все же возразила, сказав то,
что обычно говорят: "Ну, мальчик-то ведь тут не причем!"--"Ох, да что же
это! — крикнула тетя Маша,-- да ведь он с красной чертой, не понимаешь, что
ли?" Я не только не понимала, но даже растерялась — что это, болезнь такая
— "красная черта"? И где же она у мальчика - на лице, на теле? Наконец,
спросила: "Да где же она, эта черта? Это что, заразное, что ли?" Последовал
общий взрыв хохота, и тетя Маша, уж совсем давясь, выкрикивала: "Господи! Да
что же это за женщина? Где черта?! - Да на метрике, небось!" Я была
потрясена: "И что же, большая черта?" - "Ясно, большая, - уж совсем
торжествуя, объяснила тетя Маша, — прямо с одного угла в другой, насквозь,
да в палец шириной!"
Такая метрика "с красной чертой" поразила мое воображение: это казалось
непостижимым... Я стала всюду осторожно расспрашивать, да, да все было так,
и вплоть до последних лет властвования Хрущева обязательно выдавалась такая
метрика с красной чертой из угла в угол для внебрачных детей! Словом, в
Свердловском Саду можно было многое узнать и понять, понять, почему люди
такие жестокие... Действительно, было от чего. Тетя Маша была не злее
других, только язык у нее был лихо подвешен, и на все у нее был ответ; да и
в тот день именно она пошла "пасти" Валиного мальчика.
В Парке Культуры бывали на открытой сцене концерты, плясали "народные
ансамбли", иные вечера народ валил валом — ведь ничего другого летом не
было — а зимой был открыт театр, где ставили пьесы Островского и Горького,
но там обычно было мало зрителей — уж очень нудно играли.
За это лето, наблюдая жизнь из "будки", я узнала одного мальчика - ему
на вид было лет четырнадцать, но он клялся, что ему уже шестнадцать... Звали
его Богдан, и он появился перед моим окошечком еще в день открытия --
заглянул и сказал: "Тетенька, дайте билетик на стрельбу". С этого началось,
а потом он стал появляться все чаще, иногда и поздно ночью. "Сколько тебе
лет? — корила я его. Ведь ты в этот час один не имеешь права быть в Парке!"
Но он клялся, что ему шестнадцать, а, главное, всегда просил покурить.
Нет, я ему ни разу не дала папиросы, а изредка все же "билетик
пострелять" давала, и честно клала в кассу свой рубль. Он иногда пытался
меня расспрашивать, где я живу, еще что-то; но я отвечала уклончиво; как-то
он ко мне пристал, и я ему сказала: "Больно ты любопытный — если бы хорошо
жила, не сидела бы здесь до часу ночи - ты думаешь, это легко? Да и домой
идти страшно". Он одно время исчез, я думала, его выгнали из Парка, но дней
через десять вдруг как из-под земли вырос перед моим окошечком: "А вот и я".
Я даже обрадовалась, увидев его уже знакомое, сильно азиатское лицо...
Понемногу я стала замечать, что, когда я ночью выходила из Парка, за моей
спиной раздавался особый, условный посвист, заворачивала на улицу Труда --
опять свист, так иногда до нашего тупика. Становилось невыносимо страшно...
В черной безмолвной тишине раскаленного города этот свист меня с ума сводил.
Парк Свердлова закрылся 25-го сентября, а в конце августа были
ограблены четыре киоска, торговавшие водкой и закуской на главной аллее; на
пятом киоске милиция поймала взломщиков — это были знакомые мне юные игроки
на биллиарде, а среди них и мой дружок Богдан. Подробности этого дела я,
конечно, узнала много позже. Больше всех пострадал Богдан, он был самый
молодой, и его допрашивали первым. Что мог сделать такой юный мальчик? --
Ясно, он назвал всех участников... Их всех, человек тридцать, судил трибунал
малолетних, процесс длился долго, и всех приговорили к двум годам
исправительной колонии. Они долгое время сидели вместе в одной громадной
комнате... Что там творилось... ужасно!
Про Богдана эти молодчики быстро узнали, что он раскололся, и в
отместку выжгли ему папиросами вечное пятно на лбу, так, чтобы уж куда бы в
лагерь не попал, все бы сразу знали, что он доносчик. Сажали его на
раскаленную печку, которая отапливала это громадное помещение, да и всякие
другие виды мучения, обычные в преступной среде применяли... (Его мать
действительно была проституткой, и каждую ночь Богдан принужден был гулять
на улице до 3-х, 4-х часов утра...) Наконец, уже осенью 1953 г. всю эту
компанию повезли на вокзал для посадки в теплушку, и далее, по этапу --
но... внезапно на платформе появился комендант города Ульяновска, всех(
выстроил в ряд и торжественно прочел им текст "Ворошиловской Амнистии",
поздравил их с волей и милостью...
Они трижды прокричали "Ура!" и вернулись по домам. Родители встретили
их без особой радости, а некоторых отцы и просто не пустили в дом.
Много позже я встретила Богдана на улице — он был бледный, угрюмый,
вырос за это время; отвечал нехотя, односложно; потом вдруг сказал: "А
помните Парк Свердловский? — и, помолчав, — ведь свистел-то тогда я, у нас
уговор был, чтобы вас не трогать и не пугать". Он криво ухмыльнулся и, не
попрощавшись, пошел дальше...
В июле 1952г., после выпускного акта Вечерней школы, Никита уехал
ночным поездом в Москву, прихватив с собой тощий чемоданчик. Сказал, что в
Ульяновске, постылом и ненавистном, ни за что не останется; что ехать
учиться в Казань, где у нас были близкие друзья, тоже не хочет, одним словом
- "в Москву, в Москву!", и это — не теряя минуты, чтобы в случае неудачи
еще попасть учиться в какой-либо другой город, хотя бы в ту же Казань.
Поездка в Москву для свидания с Игорем Александровичем
Никита с большим трудом устроил свою судьбу в Москве. Сперва он жил у
Штранге, где у него был диван в столовой и утром чашка кофе с куском хлеба
— весь день он блуждал по городу и старался подготовить себе поступление в
какой-нибудь ВУЗ — экзамены начинались в августе. Как-то утром он увидел,
что остается тридцать копеек и, внезапно решившись, пошел в Издательство
Иностранной Литературы и спросил, нельзя ли получить переводы на французский
или с французского? Так вышло, что он сумел пробиться к самому заведующему
французской редакцией Кристаловскому; тот понял, что Никита прекрасно знает
французский и велел ему прийти вечером, а вечером дал небольшой перевод.
Вскоре последовал и второй заказ. Никита, бегая по всем учебным
заведениям, ночью делал переводы и так прожил до экзаменов в августе. Но
получилось все, как и можно было ожидать: его всюду ждал отказ. — "Вы сами
понимаете, молодой человек, ввиду положения вашего отца — мы вас принять не
можем" ! В последний день приема бумаг он с отчаяния пошел в Институт
Иностранных языков на Маросейке и там, опять получив отказ от директора
Пивоваровой, учинил дикий скандал, кричал, что она не имеет права, бил
кулаками по столу и, встав, заявил, что идет подавать на нее жалобу в ЦК. И
вдруг она согласилась, приняла от Никиты бумаги и сказала ему: "Ну, подожди,
щенок, ты уж больно прыткий, а вот как будет распределение на работу после
окончания — я тебе такое дам направление, куда Макар и телят не гонял!!"
Так Никита попал на Французское отделение студентом, что было полной
нелепицей — ясно, что он знал язык несравненно лучше всех тогдашних
преподавателей. Сперва он поселился за городом у сварливой родственницы
Беклемишевых — вставал в пять утра, почти ничего целый день не ел, и
затемно вернувшись, валился спать. Наконец он не выдержал и пошел в
Переселенческий отдел, к Пронину (я про него мельком уж писала — он был
приятнее и человечнее нежели его провинциальные подчиненные, вроде Веры
Григорьевны Золиновой), и тот быстро устроил Никиту в общежитие Института, в
Петроверигском переулке. Началась нормальная жизнь студента, живущего на
скудную стипендию. Таких, как Никита, было немало, однако большинство
студентов хоть малую толику все же получали ежемесячно из дому.
В начале октября 1952 г. Никита мне написал, чтобы я все сделала, чтобы
приехать в Москву и добиться свидания с Игорем Александровичем: после
приговора я имела право на такое свидание, а в свое время его не получила.
Вскоре пришло письмо от Владимира Николаевича Беклемишева; он писал, что
если бы я надумала приехать в Москву, то их дом — мой дом, могу у них
прожить сколько понадобится. Письмо было самое дружеское; я пошла к
Любищевым его показать и... неожиданно, вдруг решила, что поеду. Такая
поездка была явлением, казалось бы, простым, но меня это тогда потрясло, что
вот я... и поеду в Москву! Провинциальная рутина и меня затянула, и горизонт
мой ограничивался хождением к Любищевым, чтением слепым и сидением в моей
мрачной хибарке за Ильинским Собором...
Билет в общий вагон мне купили Любищевы; я, конечно, предупредила
Беклемишевых о своем приезде, и вот вечером, часов в одиннадцать, очутилась
в вагоне, а платформа вокзала была буквально запружена ульяновскими
барышнями, провожавшими целый выпуск молодых офицеров из Первого Танкового
училища: слезы, песни, цветы, бокалы шампанского. Так случилось, что
полковник, сопровождающий весь этот выпуск до места первой службы — на
чехословацкую границу, в местечко Чоп, сидел напротив меня, и все эти юные
курсанты, только сегодня днем произведенные в первый чин, прибегали к нему
из соседнего вагона, дежурные что-то ему докладывали — словом, этот отъезд
оказался веселым. Кругом меня в вагоне все были возбужденные молодые лица,
поразительно вежливый полковник, который стал меня занимать разговором почти
салонного типа... Я уехала в Москву на свидание в тюрьме под крики: "Ура,
ура! — Пишите!" У всех моих спутников в вагоне были умильные и, казалось,
славные лица. "Эх, полковник, а вы и не знаете, зачем я еду..." - "Зачем?" -
"Да вот сын студент, еду его навестить..."--"А, это хорошо, что студент; ах,
чудесная у нас молодежь!"
Так я еду незаметно и даже в отличном расположении духа в Москву;
Никита меня встречает на Казанском вокзале. Огромный, украшенный фресками
Лансере зал набит, как улей; всюду люди, авоськи, солдатские лари, одеяла в
ремнях — гомон, шум, крики, милиционеры снуют между скамьями, кого-то у
меня на глазах тащат. Толстая баба в вязаном платке на голове и в ватнике,
надрываясь, орет, что вот этот сейчас ее обокрал; дети спят повсюду, на
руках, на лавках... Никита говорит: "Это всегда здесь так, идем, идем, нам
еще далеко до Сокола"; и правда, путь в метро далекий, но вот и Сокол, а тут
за углом Первая Песчаная, дом 3, квартира 100; дом громадный, с большим
внутренним двором; внизу парадной сидит суровая вахтерша; подымаемся на
лифте на пятый этаж, и дверь нам открывает сам Владимир Николаевич; видно,
он уже нас ждет...
Он громадного роста, седой, статный, красивое лицо, манеры и говор
вельможи — неужели такие люди еще остались?! Он держит адресованную мне
краткую приветственную речь, потом, помолчав, добавляет со смешком:
"Предупреждаю: пока вы у нас, меня во всем слушаться, я ведь для вас старший
в роде, как вы знаете и как подтверждает сам Ключевский". Выходит его жена,
милейшая Нина Петровна (про нее особо знаю от Любищева, он ее просто
боготворит, говорит, "такой второй женщины на свете нет"). А в столовой ждут
сыновья Беклемишева Тин и Митя — старшему двадцать пять лет, младшему года
двадцать два. Они оба еще много выше, нежели отец, и я внезапно конфужусь,
проклинаю свой маленький рост. Садимся ужинать за круглый стол в большой
столовой — все чинно, но не натянуто, все вкусно, все отлично приготовлено
и красиво подано домработницей, словом — "все, как у людей"... Тут у них
еще живет дальняя родственница, Александра Николаевна Любимова — старая
девица, когда-то близко знавшая всех Кривошеиных, из них особенно любила и
знала она Ирину, старшую вдовую сестру Игоря Александровича. (Ирина давно
скончалась, я ее не знала, а, видно, она была и умная, и добрая. Но...
когда-нибудь про Ирину особо).
В свободное время я гуляла по Москве, по улице Горького, по Арбату, да
и по Ленинградскому проспекту тоже. И вокруг дома на Песчаной. После грязных
улиц и жалких витрин Ульяновска Москва казалась каким-то высшим достижением
шика и prosperity. я любовалась бесконечными сортами хлеба у Филиппова,
входила внутрь — нанюхаться чудным ароматом хорошо выпеченного теста,
подробно изучала витрину небольшого продуктового магазина неподалеку от дома
Беклемишевых — а там была всякая всячина: семга, икра, судаки, фрукты, вина
и даже несколько бутылок лучшего оливкового масла! Я была потрясена --
значит, это только в Ульяновске ничего нет? Контраст был ошеломляющий.
Поразительная была атмосфера в этом доме — главным образом исходила
она от самого Владимира Николаевича — а он вполне мог внушить некий трепет;
его беседа за ранним ужином велась будто и в обыденном тоне — однако его
природная и незаметная вежливость прекрасно воспитанного человека, его
полная осведомленность во всех областях жизни, будь то биология, литература
или живопись — делали очевидным, что говорит он не только иначе, чем все
остальные, сидевшие за столом, айв одному ему присущем высшем регистре. При
том, что знаменит он был работами по борьбе с малярией, он был из тех
русских образованных бар-либералов, которые, казалось, все читали, всем
интересовались, про любой предмет могли говорить авторитетно и увлекательно
— думаю, век их кончился уж лет пятнадцать тому назад, эдак в 1965-70 гг.
В Беклемишевском доме все протекало чинно, без ухабов — казалось,
ничто из окружающего в их обиход не проникало; а ведь они все четверо по
мере сил и таланта работали усердно и с увлечением — и в том мире, вне
квартиры, то одному, то другому приходилось преодолевать серьезные
препятствия.
Конечно, можно сказать, что талант В.Н. все же был оценен: был он
членом Академии Наук, имел ордена — два ордена Ленина, еще какие-то
советские, два высоких ордена персидских; их мне показывала Нина Петровна и
объясняла, когда и за что Владимир Николаевич их получил.
Персидские ордена были тоже связаны с борьбой против малярии; в 1942 г.
Владимир Николаевич был командирован Советским правительством в Иран (Персию
тогда) с научной задачей и имел при себе некую "буллу", дававшую ему
диктаторские права — т.е. он мог входить в любой дом, в мечети, в бани, в
частные поместья — и там искать очаги комаров; ему была дана стража, конвой
— не то черкесы, не то казаки.
Все, кто бывал у Беклемишевых, — а это все были ученые (их дом был
кооперативный — Дом Ученых, первый кооперативный дом вообще в Москве,
только что отстроенный архитектором В. Афанасьевым), и все их соседи
собирали "чагу"; это было всеобщее увлечение: наросты на осинах и березах
будто бы излечивали рак. Даже Беклемишев искал чагу вокруг своей дачи в
лесу. Все сушили чагу, делали опыты, как ее заваривать, сколько пить...
Погода стояла неплохая, сухая, не очень холодная. Как-то я заметила
небольшой зеленый переулочек, вроде аллеи, там стояли лари и торговали
всякой ерундой. Я решила разориться — до того у меня было твердое решение
ничего себе в Москве не покупать — к чему мне было? — Но тут купила ваксу,
черную и коричневую, шнурки для ботинок и, кажется, несколько мотков штопки;
прошла еще подальше, и внезапно зеленая аллея открылась, тут была небольшая
площадь, и с левой руки выросла передо мной чудесная ярко-белая церковь;
было около шести вечера, шла вечерня; на ступеньках сидели нищие.
Я была поражена: так близко от громадных домов, магазинов, троллейбусов
— и такая очаровательная церковь, а у Беклемишевых мне никто про нее не
рассказал...
Я вошла в церковь, все внутри было в отличном виде, стиль постройки,
лепки алтаря — все было позднего рококо, золото так и сияло на ярко-синем
фоне; молящихся было довольно много. Я побыла почти до конца вечерни, но,
боясь опоздать к ужину, вышла; старая нищенка молча протянула руку, я ей
положила какую-то монету, она внезапно схватила меня за рукав и как-то очень
быстро проговорила: "А ты не тужи, не бойся — вернется, вот увидишь,
сбудется..." Конечно, в эти годы это чуть ли не безошибочно можно было
пожелать почти любой женщине, но я испугалась внезапности и резкости ее слов
и скорей побежала на Песчаную... Я потом еще несколько раз заходила в эту
церковь; у Беклемишевых я узнала, что это "Багратионовская церковь". Ее
собирались в шестидесятые годы, при Хрущеве, отдать на слом, но ее отстояли.
На Кузнецкий Мост мы почему-то пошли не сразу, а через день после моего
приезда; особенного впечатления эта Приемная в памяти не оставила. Сперва
ждали в обширном помещении, где были такие же люди, как в Ульяновске.
Какие-то старушки в бесцветно-скудной одежде, мужчина средних лет сидел
неподвижно, будто больной... Мы с Никитой мало себя проявляли
...Закладка в соц.сетях
