Жанр: Драма
Суета
... лечения по разным болезням -
неплохие в сравнении со среднегородскими данными. В районе нами очень довольны, да и в
городе тоже.
Особо отмечены успехи наших хирургических отделений. Я бы сказал, за годы своего
существования мы освоили достижения последних лет в хирургической науке. Это наш козырь
при подведении итогов социалистического соревнования между районами в городском
масштабе. В заключительном слове председательствующий недвусмысленно высказал свое
удовлетворение нами. И свое и вообще людей вокруг. Жалобы, конечно, тоже есть, не без того,
но мы не боги. Это, к сожалению, естественно: так плохо нас устроила природа. Я сейчас не
буду говорить о жалобах обоснованных, о наших явных недостатках, чтобы не портить ни себе,
ни вам радостного настроения. Я думаю, нашим недостаткам мы посвятим особое собрание, где
улыбаться нам не захочется. Это я говорю для тех, кто, я вижу, настроен слишком радужно.
Рано, рано, товарищи, успокаиваться и почивать. Я вижу по вашим лицам... Если
по-настоящему... Ладно. Это мы отложим.
Я подытоживаю, товарищи. Полагаю, мы одна из служб района, полностью
обеспечивающая все наше население медицинским обслуживанием. Отметили, безусловно, и
нашу финансовую неорганизованность. То, что я все время вам говорю, о чем постоянно
напоминаю: считайте деньги, когда делаете свои безумно неоправданные подчас назначения.
Помните о нашем бюджете. Денежную помощь для дела нам оказывают предостаточную,
вполне в конце концов покрывая наш огромный перерасход. Это надо ценить. Я полагаю, что
район в нас достаточно заинтересован, потому что нам финансировали и дефицитную
валютную аппаратуру. Во всяком случае, деньги выделили, а умение добыть, достать мы
должны проявить сами. Это уже алаверды к нашей хозяйственной службе, и прежде всего к
Святославу Эдуардовичу, который должен будет включить все свои способности, все свое
обаяние, талант и, конечно, связи. Думаю, что включиться в эту работу должны будут и
непосредственно заинтересованные Лев Михайлович и Светлана Петровна - это для них
предназначена аппаратура и инструментарий.
В заключение хочу подчеркнуть наше главное достижение - мы стали необходимы тому
региону, где существуем, работаем, дышим, едим, получаем деньги. Фактически наш регион не
может нормально жить и трудиться без нашего учреждения, мы стали незаменимы. А что
больше греет наши души, продлевает наши годы, и здоровье, и полноценность общую, чем
сознание собственной нужности? Я думаю, дорогие мои товарищи и коллеги, мы переживаем
звездные дни как всего нашего коллектива, так и каждого работника в отдельности, с чем я вас
горячо и поздравляю.
А теперь мне остается поздравить наших дорогих женщин с наступающим праздником -
Международным женским днем Восьмое марта и пожелать им всем счастья в личной жизни и
успехов в их благородном и гуманном труде.
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Как бывает к концу праздника, стол уже принял тот вид, когда без отвращения смотришь
на него, лишь приняв до этого участие в пронесшемся гастрономическом разгуле. Посредине на
скатерти расплылось большое, уже высохшее розовое винное пятно, напоминающее своими
картографическими краями рожистое воспаление. В тарелках среди остатков пищи торчали
рыжеватые фильтры окурков. Островами разбросаны по столу большие блюда со следами
разнообразной закуски; несколько тарелок уже составлено в косые горки по краям этого
разоренного поля. Пустые бутылки робкой кучкой свидетелей кошмара стояли на полу в углу
комнаты.
Марта праздновала свой день рождения.
У окна Алексей Алексеевич с Русланом спорили о чем-то научном, и, как беспрестанно
случается ныне, сугубо научное перешло в административно-организационное. Сначала Руслан
говорил про сегодняшнюю судьбу тех больных, тех операций и тех методик, что составляли
основу его диссертации, - и оба радовались. Потом стали сетовать, что Руслану как кандидату
наук надо расти, а для этого в рамки простой больницы он не влезает. Хмельной Руслан был
излишне прямолинеен и серьезен, хмельной Алексей - улыбчив и уклончив. Руслан
сомневался и вроде бы не предлагался. Алексей поддакивал, но и не предлагал, хотя
теоретически подобный торг мог возникнуть. Руслан рассуждал о разумности ухода в институт
и о том, как трудно своими руками порушить удачно сработавшуюся компанию. Алексей
Алексеевич присоединился и предполагал, что это будет сродни предательству. Потом вместе
они радовались хирургическим успехам больницы, дружной работе и дружбе после работы. И
наконец, с полутрезвой решительностью Руслан запретил своим рукам разрушать ими
сделанное, предположив, что без его рук в отделении не обойдутся. А Алексей Алексеевич под
конец вдруг с хмельной, но тем не менее иронической улыбкой изрек:
- Да не волнуйся. Найдутся руки.
- Думаешь, найдутся? - неожиданно спокойно отреагировал Руслан.
Федор, сидевший неподалеку на диване, бросал вялые протестующие реплики в их
сторону:
- Ни черта, и здесь можно расти...
- И здесь можно докторскую сделать...
- И все равно здесь ни черта не разрушишь и не сломаешь...
- И не будет никакого предательства...
- И нечего радоваться успехам - это, черт побери, норма...
- И не пропадет никто без твоих рук...
Режиссер, работавший вместе со Львом, склонился к Феде и, приобняв его одной рукой,
приговаривал:
- Правильно, правильно... И правильно... Вот и правильно... А мы из тебя потом фильм
сделаем...
Руслан резко повернулся к режиссеру:
- Научно-популярный!.. А что он, твой киногерой, кушать будет?! За кандидатскую
десятку прибавили, а за докторскую двадцать накинут. И все. А в институте... Здесь никакого
продвижения. Разве что на Левкино место. Так еще десятку кинут.
Алексей сокрушенно кивнул головой, подтвердив, что еще накинут десятку.
- Ничего. А я еще на сотню в месяц надежурю, - подзаводил Федор своих захмелевших
товарищей. Впрочем, было что-то искренне злое в его коротких, на первый взгляд бесстрастных
словесных выстрелах. Или и впрямь ему казалось предательством даже само направление
разговора?
- Надежуришь! А через десять лет каково тебе будет надежуриваться? А?
- Дожить бы. Тогда и посмотрим. А может, к тому времени вообще деньги отменят?..
Галя помогала Марте убирать со стола. Марта все время что-то говорила про жизнь, в
отличие от мужчин совсем не научное, а с первых же слов
"административно-организационное", но в пределах своей квартиры. Она объясняла Гале, что
делает "для увеличения Львиной работоспособности". Говорила, как дрессировщик в цирке,
упиваясь собственной сообразительностью. Галя молчала, думала про свое, поглядывала на
Алексея, следила за временем. Нелегко ей было вести все стороны своего бытия, но и не
сочетать их, разобщить полностью она тоже не могла. Что ей Мартины заботы! Она носила
посуду на кухню, возвращалась, молча слушала Марту, думала о том, что Борьке у матери
спокойно и надежно - хотя бы это хорошо. Почему-то она считала, что Борьку все ее
проблемы обошли.
Лев Михайлович, чуть подрагивая, танцевал в ритме негромкой музыки с подругой Марты
из библиотеки, прислушивался к дискуссии у окна, к оживленной трепотне жен Руслана и
Федора, которые продолжали сидеть за разоренным столом с двумя мужчинами, друзьями
Мартиной, возможно, счастливой юности.
Праздник медленно уходил. Умирал. Лев приблизился со своей дамой к столу, резко
оборвал танец, налил себе рюмку, пристроился в самом углу.
- Ну, добьем остатки этого гнусного зелья и перейдем к чаю.
Кто-то подошел и тоже себе налил, кто-то поднял рюмку, стоявшую где-нибудь
поблизости - на подоконнике, на столике, на полочке, - пили уже нехотя, надоело. Праздник
умирал. Лев Михайлович продолжил:
- Я хочу выпить, чтобы все оставалось по-прежнему, как есть. Все мы хотим чего-то
нового, но надо бы бояться этого нового - мы его не знаем. Так вот, чтоб не сдвинулось
наступившее равновесие хорошего и плохого!
- Нет. Пусть двигается в лучшую сторону! - Руслан хотел улучшений. Он был
оптимист.
- Да! - воскликнул хмельной Алексей. - А какая сторона лучшая? Где она?
- Правильно. Правильно! А мы фильм снимем. Художественный! - Режиссер рвался
воплотить в экранную жизнь собравшихся вокруг него героев. - Да, художественный!
- Пусть двигается во все стороны. - Федор противоречил и Льву и Руслану - ближе,
чем они, ему никто тут не был, и если уж выбрал линию противоречия на весь вечер, то,
конечно, оппонировать приятнее всего близким людям.
- И не надо новых операций. - Алексей включился, очевидно, в ответ на какую-то
вспыхнувшую в его голове заботу.
Никто не стал думать, что бы это значило, кроме, естественно, самого близкого друга.
- Это почему? - спросил Лев.
- Чтоб не сдвинулось! Правильно. - Режиссер поддерживал всех.
- Не поняли вы меня. - Лев расстроился. Становилось ясным: только извлекая корни из
общей словесной окрошки, можно уразуметь, что тревожило их в трезвом состоянии.
- А зачем тогда сценарии делаешь? Славы они не дают, - выделился чей-то вопрос из
общего гомона. Вот она, забота, вылезшая сквозь хмель и без всякого извлечения корня. Вся на
поверхности.
- Чтобы обедать и закусывать повкуснее. За одну работу платят как за одну. За две - и
плата вдвое. Вот. Пусть будет как есть, пусть ничего не меняется, - ответил Лев всем.
Спорщики замолкли. И выпили - каждый за свое. Марта, недовольная, исчезла на кухне.
Женщины дружно собирали со стола оставшуюся посуду, и прежде всего недопитые бутылки.
Женщины свою линию знали твердо. Принесли поднос с чашками, следом чайник, пироги,
конфеты, варенье.
Все снова рассаживались вокруг стола. Галя обошла комнату и села рядом с Алексеем. Он
отрицательно помотал головой. Она показала на часы. Он снова замотал головой, но уже не так
категорически. Возникла идея еще коньячку к чаю, кто-то предложил ликерчика, не выяснив,
есть ли он, но женщины были на высоте и не меняли своей извечной линии: кому охота
подгулявшего мужика домой волочить! Они были на высоте и в силе - выпить мужчинам
больше не удалось. Лидерство взяли за столом женщины. Речь пошла о том, как трудно достать
хороший чай. Мужчины в основном помалкивали, в их утомленных мозгах зрела идея вечер
завершить. Впрочем, возник небольшой всплеск мужской беседы о дневных чаепитиях в
кабинете Льва. Все решили дружно и не очень галантно по отношению к хозяйке, что мужские
чаепития лучше и что хороший чай им на работе нужнее, а дома он необязателен. Этим
дружным и дружеским разговором исчерпаны были все темы, все животрепещущие проблемы
сегодняшнего дня.
Галя первая встала и увезла Алексея Алексеевича. Ушли и остальные гости.
Марта ушла на кухню.
Лев ушел в себя - в который раз он сегодня решал вопрос: ехать домой или остаться
здесь до утра?
ВЕРА МАКСИМОВНА
Ноет спина, с настырным, раздражающим шумом льется из крана вода, в серой пене
покачиваются островки свитеров, надуваются пузырями рубашки, сверху капает на шею, на
волосы. Хватит - уже два часа, наверное, уродуюсь здесь. Выключила воду и тут же
услышала: "Его нет... Да в любое время - мы привыкли... Да ради Бога. До свидания".
Кидаюсь в Иркину комнату. Из-за спинки кресла виднеется лишь ее макушка.
- Сколько раз просила: узнавай, кто звонит!
- Что кричишь? Да какая тебе разница? Надо будет - перезвонят.
- А может, болен кто? Ты же знаешь папу!
- Знаю, знаю. Кто болен - тем более перезвонит.
- Надо знать...
- Не надо знать. А если надо - знай: Саша Бурцев.
- Так нечего издеваться над матерью. К тому же он тебе не Саша, а Александр Евсеевич.
Он из поликлиники?
- Из дома. Он тебе нужен, что ли?
- У Надежды Бенедиктовны приступ. Саша ищет отца, а он уже там.
- У Эн Бэ? - Наконец она соизволила обернуться. - Что с ней?
- Вот именно - что с ней? Откуда мне знать? - Я схватила аппарат и пошла к себе,
подтягивая длинный телефонный шнур.
- Что там, плохо? - спросила она вслед. Но я уже закусила удила:
- Отстань! Спроси у папочки отчета...
И плотно прикрыла свою дверь. Я - у себя, она - у себя.
Чего я завелась?! Вот теперь сидим в одной квартире - и в разных камерах. Из-за этих ее
дурацких слов - "какая тебе разница". Слава Богу, сама хоть понимаю отчего, а не сваливаю
на усталость или больную спину. А Ирка, как услышала про Надежду Бенедиктовну, сразу
перестала ершиться. Она этих стариков любит. И нас там любят. Самих по себе любят - вне
зависимости от отца. Нам там спокойно и хорошо, лишних вопросов не задают - там я просто
друг семьи. Им позвонишь и тут же слышишь знакомое и приятное: "М-м-м, Ве-ерочка,
неплохо бы повидаться. Вот и Эн Бэ говорит: не презираете ли вы нас... М-м-м, приходите
завтра к вечеру". Я всегда соглашаюсь. Завтра, послезавтра - у меня все вечера однообразно
пусты. Ирка тут же садится в маленькое креслице между стеллажами и начинает цапать книги с
полок, с письменного стола, со столика, который стоит рядом. Там куда руку ни протянешь -
всюду книги. Она совсем не разговаривает и глаз не поднимает, но я-то знаю - все слышит, все
запоминает, в памяти у нее оседают все байки из их жизни. Она еле верит тому, что эти
"древние" истории происходили на глазах Эн Бэ и Бэ Эн. Она их иначе и не зовет. Не при них,
конечно, при них как можно: они девять раз слушали Маяковского, чистым случаем
способствовали примирению двух знаменитых академиков "древности" - так она отзывается о
тех временах. Они видели Герберта Уэллса на прогулке в Парке культуры и отдыха имени
Горького, когда парк был совсем новорожденный, а не тот, что сейчас, - привычное
звукосочетание, где слова почти не разделяются по основному своему смыслу - что-то вроде
"паркультуротдыха". Да, собственно, и отец ей кажется выходцем из какой-то неизвестно
бывшей ли когда-нибудь эпохи. Она пришла в полное смятение, сообразив, что отец уже жил, а
звукового кино еще не было. А Борис Николаевич, оказывается, родился, когда вообще не было
кино, даже немого. Не придумали еще. Да, а мать у нее родилась недавно - в дни
челюскинской эпопеи. Что она знает про эту эпопею?..
Теперь у Ирки своя жизнь, Сережа вот появился. Мы редко-редко ходим куда-нибудь
вместе. Пора уже мне успокоиться и не вспыхивать по пустякам. "Какая тебе разница?" А вот
такая! Хочется! Хочется знать, неизвестно зачем. Ну что за жизнь у него там вторая?
Интересно... не то слово... Я же слышу давно уже шебаршение вокруг, ловлю ускользающие
взгляды, виноватые интонации, кастрированные фразы. За каждым словом своим следят,
наверное, при мне. А чего они боятся? Поздно уже, поздно. Все обиды, все унижения снесла, и
не от них, а здесь, в комнате. Шепотом, свистящими, шипящими, змеиными звуками, чтобы
Ирка не услышала, фальшиво кричал, что сценарии не гулянка, что на одну ставку не
проживешь, что корячится он в больнице и на студии не ради тщеславия, а ради семьи.
Слыхали! Слыхали ль вы? Слыхали львы. Вот именно. Ради семьи львы задирают антилоп, а
потом эта их охота выходит семье боком. Всегда так. Лучше бы они не зарабатывали для нас, а
дома сидели.
Но я не об этом. Хитрил, уводил разговор в сторону - так ему легче было: знал, что
скрывает. Еще в самом начале он пугал меня тем, что наступит "стабилизация". А я переводила
это слово как "упрочение", "продолжение". Каждый слышит, как хочет слышать. Все, что мне
от Бога было дано, я вложила в него да в Ирку - их ограждала, защищала, берегла. А
остальные постольку поскольку... Все остальные были в малом пространстве симпатии и
благорасположения. А на большее никто не потянул. Или я от всех отгородилась?.. Каждый
день уходила в свой НИИ, стиралась в куче таких же баб, плюнула на свои профессиональные
амбиции; как и они, говорила о косметике, о сапогах, чтоб не очень отличаться. Как будто мне
надо было что-то особенное делать, чтобы отличаться. Читала романы в толстых журналах и на
вопрос: "Как тебе?" - бросала безликое "Потрясающе!" или "Ерунда какая-то".
И он так же разглагольствовал, как все, когда накатывали в квартиру его старинные, еще
школьные друзья. Я-то думала, мы со Львом для них едины, а они всё знали, переговаривались
за моей спиной. Не могу жаловаться - они меня любили. По жизни катился клубок из друзей,
их жен, детей, застолий, совместных поездок. Все спелись, привыкли к издевательским шуткам,
остротам, которые посторонний человек принял бы за оскорбление, прозвищам, происхождение
которых с большим трудом выкапывалось из такого давнего прошлого, когда не только жены,
но и вообще наш пол никакой роли в жизни еще не играл. Мне было хорошо, уютно с ними.
Они меня вроде бы и сейчас любят. Ничего не изменилось, но лишний раз потревожить
боятся... Или стесняются? Звонят все же: "Привет львам. Самого нет? В вольере все в порядке?
Хочу выразить вам благодарность за несказанно прекрасный вечер, подаренный нам... Ну
ладно, передавай привет самому... Пока". Смешно: "сам"!
Когда-то была любовь, потом пришла "стабилизация" - мир, покой, семья. А теперь?..
Уязвленное, истеричное, грубое самолюбие... Оно рвет меня, губит, но... но это жизнь. Пусть
скандал, пусть конфликт, пусть просьба: "Уйди отсюда. Дай нам покой!" Пусть в ответ нелепое
упорство, фальшивые слова про две работы, про две лямки, которые он тянет ради нашей
повозки, как это было сказано в тысячный раз вчера. Пусть, пусть... А когда, и самолюбие
сгорит? Что останется? Пустота?
Постыдная вчерашняя сцена - царапина на столе, мелкие осколки стекла на полу.
Позвонил днем, сказал, что Надежде Бенедиктовне плохо, поедет туда. Я расстроилась,
конечно, что плохо Эн Бэ - Нота Бене, как зовут ее близкие, давние друзья еще по Ленинграду,
а может, еще и по Петрограду. Мне жалко нежную, капризную, неожиданно суровую в
суждениях Нота Бене, но я рада, рада тому, что он там, а не неизвестно с кем... А вдруг он и
туда уже приходит... Ну, не сегодня-то точно. Может, мое самолюбие, моя подозрительность
обойдут стороной болезни, больницу... Да и как его разделить с больницей?.. Больница вне
подозрений. Жена Цезаря вне подозрений. Для жены хирурга больница должна быть выше
подозрений. А в действительности?
Знаю Льва со студенческих лет, с первых курсов - наши институты были рядом, но когда
впервые увидела его в больнице, он был уже завотделением и оказался совсем другим. Все
вроде то же, да не то. И вальяжность, и расслабленность, тягучий, иронический взгляд,
медлительность - все исчезло, вернее, все осталось, но переродилось. Да, вальяжность, но
шустрая; да, медлительность, но пока сидит; расслабленность, но с настороженностью, и если
иронический взгляд, то быстрый и по ясному поводу. Привычный рисунок вдруг исчез,
растворился. Не надо валить в кучу все его больничное со всем, что за пределами болезней. Не
надо думать лишнего... Сейчас он сидит у стариков... Он сидит там, а я... Сидит пожилая
женщина, ноги вытянула, скрестила и жалеет себя. Красивая картинка. Вязанье бы еще и тихую
музыку. Ничего нет. Тишина. И из Иркиной комнаты ни звука. Хоть бы вылезла, спросила. А
что ей спрашивать? Она знает: папаня на посту, он для нее всегда на посту. Так
матери-одиночки придумывают отцов "в командировках". Вот наш - в вечной командировке в
тридцати минутах от собственного дома. Не хочу злиться, себя накручивать, вчерашним по
горло сыта.
И он еще говорит, что со мной спорить нельзя! Спором это называется?! Говорит, с
нормальным человеком если не можешь договориться, ну и ладно, ну и остается каждый со
своим мнением. А ты, говорит, должна вернуться назад и обязательно доказать, что именно ты
права. Говорит, что я не отцеплюсь, пока не заставлю признать свою правоту. Ну?! Ну как вам
это понравится! Каждый при своем. При каком своем?! И он еще смеет говорить, что я
конфликтна!
Перезвонил Саша Бурцев, я ему сказала, что Лев уже у стариков. Я попросила Сашу, чтоб
расстарались они как-нибудь и, если можно, не клали бы к Левке в отделение. Я ему так сложно
объясняла свои мотивы, что, боюсь, он все понял в прямом смысле. А мне хотелось бы, уж если
понадобится операция, так чтоб без него обошлись. Только недавно после его операций умерли
два человека - один за другим. У обоих был рак, и обоих он знал уже давно. Все знакомые
понимали, все вокруг сочувствовали, но все ж было что-то неуловимо противное, скользкое в
тихих перешептываниях о том, как ему, Льву, не повезло. Впрочем, это, может быть, сейчас мне
так кажется. Бог с ними. Лев сам издергался, устал от расспросов и рассказов о том, как и что с
этими больными было: каждый спрашивающий был невинно уверен, что он единственный. А
Лев, как будто домучивая себя, сам рвался рассказывать, снова и снова прокручивал одними и
теми же словами подробности этих болезней и смертей. Может быть, желая удостовериться в
сотый раз, что не было его врачебной ошибки. Стал совсем серым - волк, а не лев, - хватался
за таблетки, мерил давление. И как-то брякнул: "Может, хватит? Наоперировался. Может, в
поликлинику уйти?" Правда, это уже не первый раз. После своих несчастий он всегда начинает
про поликлинику говорить.
Я его не представляю без больницы, без отделения. Они там все спаялись, переплелись.
Все пришли вместе, Льву около сорока было, остальные помоложе. Энергии, казалось,
неистребимые запасы. Оперировали напропалую. Вот уж когда о репутации не думали. Одолела
их идея оперировать на сосудах. Это в простой-то больнице, с обычными больничными
средствами! Главврач хоть и прижимал их, но больше для острастки. Поначалу они на этих
сосудах по десять часов стояли. Появилась в компании любимая шутка: "А как терпишь?"
Постоянный ответ: "А не хочется". Один приятель, математик, ему сказал: "Твой рабочий день
приблизительно шесть с полтиной стоит. Надо сокращать операцию - сгоришь, будь
скромнее". - "Руслан, - отвечает, - горит ярче, он на рубль бескорыстнее". И разводит
турусы на колесах, что хирурги, мол, обыкновенные работяги, лишь пошляки видят в них
суперменов... И говорит, конечно, так, что на него посмотришь и видишь: сидит перед тобой
обыкновенный супермен. Актеришко плюшевый! Герой нашего времени! "Умные руки
хирурга!" "Будет жить!.."
НАТАЛЬЯ АЛЕКСАНДРОВНА
Руслан стоял в дверях кухни, жужжал бритвой, шнур которой тянулся в ванную, и поучал
детей перед школой. Катя помогала матери, накрывала стол к завтраку; Генка плескался за
Руслановой спиной, делая вид, что всерьез моется. Наталья Александровна стояла у плиты,
оттуда неслись шипение и треск, заглушавшие отцовские поучения.
Вскоре шипение и треск прекратились, и тотчас оборвались Генкино плескание и
жужжание бритвы. Катя уже сидела за столом. Сели и отец с сыном. Руслан открыл было рот
для очередного поучения, но вдруг переменил намерение и скороговоркой обратился к жене:
- Ой, Наташенька, чуть не забыл. Кинь мне пачку сахара - у нас кончился, а Левка
забудет. Впрочем, смотря откуда он на работу пойдет.
- Тише, - прошуршала Наталья, мазнув глазами по детям. - Ладно. Сейчас в портфель
положу.
Вскоре дом стал затихать. Первым уехал Руслан, предварительно поворчав по поводу
дорогого бензина и в который раз подсчитав, что на горючее у него уходит треть основной
ставки и, если б он не дежурил как сумасшедший, пришлось бы от машины отказаться. Это
была ритуальная ежеутренняя разминка. Наталья Александровна тоже не преминула
повториться, напомнив, что дети растут, северные накопления кончились и от машины все
равно надо будет отказаться.
С тем и отбыл Руслан - пока на машине. Потом упорхнула Катя. А Генку долго еще
пришлось подгонять, торопить, проверять, что он там надевает на себя, прежде чем и он отбыл
наконец к месту своего образования.
У Натальи Александровны сегодня свободный день. Она убрала со стола остатки
утренней трапезы, покрутилась немного на кухне между плитой, столом и мойкой. В
феерическом темпе вспыхивали и гасли обычные кухонные звуки: бульканье, плеск, шуршание,
шип, треск, стеклянное и металлическое громыхание. Вскоре весь этот фейерверк потух, и
Наталья Александровна тут же на кухне села проверять тетради своих учеников.
Мать уехала на несколько дней к сестре, было тихо, спокойно. Сиди себе проверяй, никто
не отвлекает. Сколько ж этих тетрадей! А меньше нельзя - мало часов будет, тогда и вовсе не
потянем всю нашу ораву. Да и эта машина еще! Чисто престижное дело, не нужна она нам.
Никуда не ездим, только он на работу и с работы. Разве что летом за грибами. Да к его
родителям - тоже один раз за лето. И то на поезде всего ночь. А уж коль машина есть, он и
гоняет ее неизвестно зачем. Пока диссертацию оформлял, наездил, наверное, километров - что
от нас до Луны! Одно баловство да трата денег.
Устроился бы лучше в институт. Работник Руслан хороший- целыми сутками в больнице
торчит, они без него ничего бы не сумели, никаких новых операций. Все на его плечах
держится. На других батрачит. Конечно, возьмут в институт. Годы работы на Севере тоже не у
каждого, кандидат наук да еще на практической работе - это не бездельник, что из учеников
да опять в аспирантуру. А он ну ничего не делает, чтоб куда-нибудь перейти! Мог бы Алексея
Алексеевича попросить, тот бы, может, взял. Хороший работник, ничем не подпорченный,
всюду нужен. А то все для больных, для больных, а вся слава этому Льву. А тот так даже
докторскую не хочет себе делать. Зачем Руслану на него работать?..
И пример этого Льва мужикам нашим не годится... Два дома, две жены. Непорядок и
некрасиво. День здесь, два там. И сам сдохнет, и наши видят, что все можно. Их, мужиков,
такая свобода, наверное, привлекает. Но, посмотрите-ка, этот Лев еще и жалуется - тяжело
ему. А что ему-то тяжело? Здесь кормят - там кормят. Там жалеют - здесь ласкают. Нервы,
видите ли, у него сдают. Сам выбирал. Или кто неволил?! Все больше прожить хотят, чем им
отведено. Вот и хапает от жизни. Просто удобнее ему так. Знаем их!
Нечего наших мужиков развращать своим примером. Все хочет новое, новое. Ну и делай
сам. И сценарии эти дурацкие пишет, и богема киношная вечно в больнице крутится, вечно у
них болеет кто-то. Все сюда, все к ним. А эти вахлаки радуются. Интересно им стало. Пялятся
на них как дет
...Закладка в соц.сетях
