Жанр: Драма
Суета
...же было: стоит оформиться тщеславной мысли в алчную жажду прославиться, как
больной в наши планы вносит свои поправки... и не поправляется. Собственно, больной
пассивный объект - не он, а жизнь вносит свои коррективы. Поэтому осознанно никаких у
меня сейчас нет мыслей насчет славы: я научен, у меня большой стаж хирурга, у меня опыт. Я
боюсь - я лишь очень поверхностно, какой-то самой дальней провинцией своего мозга думаю
о спасении больного. Нет у меня впрямую таких мыслей. Я знаю: стоит задаться целью спасти,
взять на себя эту верховную миссию - и все, моя работа пропала.
Я знаю: надо думать о работе, о красоте своей работы, красоте разрезов, о радости
выделения пораженных органов из окружающих тканей, о счастье от красиво наложенного
мною шва... Надо сосредоточить тщеславие свое на формальной красоте дела. И не думать о
больном. Бегу по больничному коридору... Нет. Нельзя бегать по больнице, нельзя пугать
больных людей вокруг.
Я уже в операционной. Я не беру на себя решения, не выбираю лучшего решения, я, слава
богу, освобожден от выбора самой жизнью, да, говоря по чести, и не готов к свободе выбора, и
не надо. Все идет само, как и должно идти. Руслан и Федя уже на месте, ждут. Мне остается
лишь встать в цепочку, ввязаться "в связку", как говорят альпинисты, в связку идущих по
тропе, давно проторенной первопроходцами. Я ничего не решал, не распоряжался. Все было
решено правильно еще до моего прихода. Зачем я им?
"Страшнее потерять уменье удивляться". Светлана Петровна дает наркоз. Больной уже
спит. Может, он никогда и не узнает, что я к нему приезжал. Руслан стоит на первой руке и
ждет моей команды. На самом деле ему не нужна команда: во-первых, другого выхода нет, надо
начинать операцию - иначе старик умрет, а во-вторых, мы всё решили по телефону.
Чего же ждать ему от меня, когда все ясно? В конце концов он и сам все сумеет. Если я
хороший хирургический начальник, то они и без меня все должны уметь. А я себя считаю
хорошим начальником. Как быть? Я в клещах собственных представлений. Так-то оно так, да
дежурят всего два хирурга, а на такую операцию двоих мало. Кому ж звонить, как не
начальнику? Что ж, я, начальник, должен быть у них помощником? Отдать такую красивую
операцию?
Да.
Руслан ждет моего решения: кто будет стоять справа на первой руке. Кому какая миссия
будет определена в этом красивом действии. Справа стоит главный оператор - кто справа,
тому и слава, тому и барабанный гром, тому и телефонный звон... А как знать, кто лучше
оперирует, на каких весах взвешивать, с каким эталоном сравнивать? У кого больше живых
остается - тот и лучше.
Под восемьдесят больному. По-всякому может окончиться наша сегодняшняя работа.
Риск. Таких больных надо брать на себя. Большой риск - на начальника. У начальника спина
шире - большую тяжесть и надо взваливать.
Лукавлю. Хочу славы, потому сам и оперирую. Да, я решил: оперирую сам. Вот она,
свобода решения. А на самом деле это жадность. Мне просто жалко отдать им такую хорошую,
красивую операцию. Мне она нравится. Я еще и жаден. Жадность и тщеславие тоже в связке
ходят.
Я красуюсь, фиглярничаю. Вот сейчас красуюсь перед нашим дедом Яковом. Он первый
раз пришел на такую операцию. А какое возмездие мне грядет за все? За все пороки, за жизнь?
Прав Хайям: на что нам кущи райские потом, и я в кредит не верю, "хочу сейчас"...
СВЕТЛАНА ПЕТРОВНА
Вот и еще одно подходящее объявление: "Мужчина 39 лет, стройный, непьющий,
хочет..."
А может, плюнуть на все и написать стройному и непьющему?.. Надоело ночи проводить
здесь, в реанимации. Что за профессия для женщины! Оживитель. Лучше бы я теми же ночами
оживляла близкого человека. Реанимировать - дело не женское. А оживлять...
Да я и сама могу написать: "Женщина средней стройности, добрая, образование высшее,
по реакции окружающих, умна, хочет..." Себе я, конечно, кажусь лучше, чем... Сама себе я
всегда кажусь правой. Сама себе точка отсчета. Отвратительно. Хочу быть неправой. Чтобы
кто-то тыкал меня в мою неправоту. Да не эти, на работе. Здесь либо они мои подчиненные,
либо я подчиненная. Нет равноправия.
Я и хочу неравноправия, но дома. А у меня дом здесь. Так получается. Надоело. Не хочу.
Не спится. Темно и душно. Раздеться бы, раскинуться, сбросить простыню, окно распахнуть...
Нельзя.
Работа.
Работа, работа, работа!
Прийти б домой да встать на кухне. И варить, варить, варить да жарить. Кому?!
А засни сейчас, и что?.. "Светлана Петровна, давление падает!" И снова - шприцы,
гормоны, кровь, капельницы, массажи... Сатанинские заботы, демонские радости и ангельское
лицо потом - для разговоров.
А эти оперируют как очумелые, будто за вечное блаженство борются. Их уже и так на
руках носят по всему району. А верно, хочется, чтоб по улицам несли на раскладушках и ниц
бы повергались все вокруг. Хирурги - показушники и экстраверты по своей природе. Герои,
супермены. Поверхностны и пусты. Работа их понятна и ясна. С детства помню: кто всегда ясен
- тот глуп. Хирургов в районе знают по именам, к ним приходят, с ними консультируются. Их
можно просить. Им можно спасибо сказать, принести цветы...
А мы какая-то потаенная сторона их работы. Но что они без нас?
Больные приходят в больницу - перед ними хирург. Обследуют, ищут болезнь,
подтверждают болезнь, решают, что делать, предлагают операции - всё хирурги. Судьбу
решают - вершители, решатели хирурги. На операционном столе больной не видит нас, хотя
мы работаем, - ждет, когда появится хирург. А потом наступает самое тяжелое, когда больной
без сознания, когда наполовину он здесь, а немножко уже и т а м, когда не понимает он, кто
перед ним, и надеется невесть на кого, когда не знает, на кого можно надеяться и надо ли, -
перед ним мы, вокруг него мы, над ним нависаем мы, - тогда он не видит, не слышит, почти не
чувствует. Увезли из реанимации, отверзлись очи на мир, оглянулся вокруг, осознал, что жив и
жить, наверное, будет, начинает возносить благодарственные молебны и ищет, к кому их
обратить, - перед ним опять хирург. Больной уходит, кланяется, говорит: "Спасибо,
доктор", - а доктор этот опять хирург.
А меня нет. Я - подтекст. Обычная грамотность, умение водить глазами по строчкам в
погоне за сюжетом не помогает проникнуть за строчку или под строчку. Нет меня.
Если же больные после операции не уходят из больницы - такие чаще всего до самого
конца у нас. Но тогда не больные, тогда их родственники с нами говорят, и не "спасибо" мы
слышим от них... Собственно, не родственники говорят, родственники молчат, говорим мы,
жестикулируем, иногда сдержанно, иногда излишне ажитированно, но всегда неубедительно;
оправдываемся, будто виноваты, утешаем. В этих случаях я выхожу из подполья, как черный
демон из ночи. Вот и получается, все ночи - здесь. А я хочу другого.
"Женщина 36 лет хочет... Образование желательно высшее, но решительного значения не
имеет, национальность значения не имеет, материально обеспечена сама, условий для жизни...
хочу..."
И книги читать надоело. В книгах все всегда правы, как я на работе. Надоело читать про
правильное. Не хочу учиться, хочу радоваться. Лежу спокойно. Темно, не сплю, сейчас опять
начнется: "Светлана Петровна, Светлана Петровна!" Меня даже Светой здесь не зовут - все
отняли, даже имя отдали мужику. Не Светлана здесь Света, а Святослав здесь Свет. Ничего не
оставили женщине.
- Светлана Петровна!
- А? Я что, заснула?
- Да, еле добудилась. Устала за день, наверное? Светлана Петровна, из приемного
звонят, вызывают.
- Слушаю. Что у вас там?
- Светлана Петровна, придите к нам. Панкреатит. Тяжелый очень. Диастаза восемь
тысяч. Давление шестьдесят.
- Чего идти, только время терять. Тяжелый же. Быстрее везите сюда, а мы выходим
навстречу. А то пока по переходу туда, обратно. Везите. Выходим.
Двадцать восемь лет. Длинный. Высокий, наверное, когда стоит. У нас все они длинные
или короткие - мерка всем кровать. Не толстый. Глаза закрыты. Холодный пот. Хирурги
говорят, сейчас оперировать нельзя. Ясно, что нельзя. А если б они сказали, что можно, мы б
сказали - нельзя. Эти супермены всегда норовят бежать впереди человеческих возможностей.
Если мы чуть улучшим его, может, появятся шансы и у них. И у него.
Пьет, наверное. Отчего же еще у молодого мужчины панкреатит будет? Полностью
полетела поджелудочная железа, судя по состоянию. Если хоть немного сумеем поднять
давление - пусть оперируют. Может, успеют. Дай бог.
Три часа беспрерывной возни с ним. Ну все делали!.. Так и не подняли давление.
Утром жена пришла. Приходится говорить, что шансов нет. Спрашиваю: пьет?
"Нет, - отвечает. - Только портвейн".
Двадцать восемь лет! Портвейна ему уже достаточно.
Жена просит пустить к нему. Нельзя. Реанимация. И мать не пущу. Им не легче будет. Я
знаю. Мы-то привыкли все это видеть. Мама моя умирала, меня пустили, упросила. Тяжело. А
сейчас они, мои коллеги, упрекают: уходящий же больной, говорят, сама ходила, а других не
пускаешь. Да, ходила! А других не пущу. Я - другое дело. Я знаю, как тяжело. Попрощаться,
видишь ли! Нелепый сантимент. Можешь помочь - иди. Если без меня пустят, голову оторву.
Каждый из нас должен отчетливо знать и понимать, кому какую тяжесть нести. Глаза закрыть,
видите ли! Это наш крест. Мы и закроем.
А потом позвонил завхоз. Свет. Он Свет, а я лишь Светлана. Попросил съездить кого-то
проконсультировать. Сам, говорит, отвезу и привезу. Товарищи его, два брата, одинокие. Один
заболел.
Вот он, Свет, ко мне хорошо относится. Другому и в голову не придет реаниматора на
консультацию звать. А он понимает, что мы ориентируемся во всем организме получше
хирургов. Те только одну точку видят - куда руку приложить. Нас же и за докторов не
принимают, лишь за привратников у ворот вечного мира, диспетчеров того света. Кому -
блаженство, кому - покой, а кому - вечные муки. Нам, реаниматорам, надо своим святым
патроном сделать апостола Петра, а ключ от дома райского прибивать над входом в отделение.
Как называли раньше трактиры: "Под сапогом", или "У трех дубов", или "Самовар и пара чая".
А нам рядом с ключом написать: "У Петра" - и тут же официальное: "РАО (посторонним вход
воспрещен)". Без расшифровки: реанимационно-анестезиологическое отделение - это не
обязательно.
Свет прав, консультация - самое женское дело. Братьям около сорока... Зеркало хоть и в
темноте за шкафом, но все равно видно: не ахти я после ночи выгляжу. Что ж вы хотите, моя
ночная работа - работа, а не жизненные прелести, черт побери!
Опять просят пропустить.
- Да нельзя же. Говорю, нельзя! - Да пусть идут в конце концов. - Дайте им халат,
пусть пройдут, если уж так хотят. Но я предупреждаю - "пожалеете".
"Женщина, 36 лет, усталая после работы, хочет..."
СКЛЕРОЗ
- Не жалей, не жалей чаю, стыдно напоминать тебе старый секрет!
- А дважды два будет четыре. Посмотрите, сколько я насыпал. - Федор обиделся, он
постоянный чайханщик, и пока были только самые положительные отзывы на эту не
должностную, но весьма полезную ипостась его деятельности.
Зав сидел в центре компании на обычном своем месте, как Лев в одной из сказок про
Лиса, и правил бал.
- Яков Григорьевич, вы сладкий будете? - Я вообще не буду.
- Нет, так не пойдет! Вы нас подкармливаете, а чай с нами пить брезгуете. - Шутка
была не из удачных, и сам Лев ее тут же осудил: - Я не прав. Так сказать, пардон за
извинение. - Одна неудачная шутка потянула за собой следующую - такова логика пустого
звонарства.
Яков Григорьевич тихо улыбнулся.
- Может, немножко, Яков Григорьевич, за компанию? - почти нежно спросил Руслан, с
большим почтением относившийся к деду.
- За компанию и удавиться можно. Налейте немножечко. Спасибо.
- Вы ведь из тех времен, когда пили только крепкий чай. Федя, не ударь в грязь лицом!
- Пожалуй, из тех времен, когда пили душистый чай. А дожил до времени, когда очень
крепкий боюсь. Хотя чего мне бояться, мне уже можно ничего не бояться. И все-таки средний,
деточка, не очень крепкий, не очень.
- Яков Григорьевич, бутербродик? Ваш же. А?
- Если продолжить прежний стиль острот: ешьте, ешьте, не отравленные. - Дед
улыбнулся, словно просил извиниться за подхваченный стиль дурных шуток. - Я свое уже
съел. А это моя старушка сделала вам.
- Да она нас и не знает.
- Слава Богу, не видела, но слышала про вас. Тьфу-тьфу, не сглазить бы - пока не
видела.
Все засмеялись.
- Мы такие хорошие, а встречаться с нами никто не хочет.
Много ли человеку надо - прошла хорошо операция, гогочут, ржут, шутят, хоть и не
изысканно, зато смешно. В шутке главное - повеселиться, а не интеллект проявить. Все
довольны, пьют чай, куражатся, восстанавливают силы. Анекдоты травят. У них это называется
часом фольклора. Анекдот - маскировка, а то и замена собственного мышления; так иногда
отсутствие собственной мысли прячется за вычитанный афоризм. Когда наступает час
анекдота, обрывается нить осмысленного разговора. Бывает, конечно, что анекдоты
выстраиваются в завершенную логическую систему, но редко. Чаще - искрящийся фейерверк
банальностей. Сейчас за весельем этих витязей можно разглядеть усталость, желание не
показать друг другу, а может, и самим себе свои непохожие личные заботы. В общем гомоне не
сразу заметили дежурную сестру. Она возникла словно джинн из дыма, клочьями висевшими
вокруг собеседников.
- Открыли бы форточку! - Джинн был не оригинален да и нагловат: не очень-то
куртуазно делать замечания сразу многим начальникам.
Но все дружно рассмеялись: им сейчас палец покажи, умрут от хохота. Как дети!
- Лев Михайлович, в десятой совсем закис больной. Молчит, ни на что не реагирует.
Даже страшно.
Руслан - это была его палата - успокоил сестру:
- Что страшного? У него все хорошо. Должен поправиться.
- Не люблю, с молодых лет не люблю, когда больные мрачны. - Яков Григорьевич,
наверное, понимал страх сестры, он как бы вспоминал что-то и по-прежнему тихо улыбался.
- А что случиться-то может? - Руслан деловит, целесообразен и не верит ни в какие
мистические неожиданности. - Все показатели нормальные, лекарства, какие положены,
даются. Даже транквилизаторы для настроения.
- Когда мой сын, маленьким еще, начинал скучать - а в детстве часто не находят, что
делать, оставаясь наедине с самим собой, - я говорил ему: "Давай Утесова позовем". Его это
очень веселило, а там уж слово за слово. - Дед посмотрел на сестру, потом повернулся к
Руслану: - Так что, деточка, что-то надо сделать, или сказать, или просто пощупать лишний
раз.
- Яков Григорьевич, он вас не знает, может, вы и поговорите с ним? - Федор нашел
примиряющий выход.
- А что за больной? - Дед охотно откликнулся.
- Склеротик. Пластика аорты. Опасный период позади. Ему выписываться пора. -
Руслан протянул деду историю болезни.
- Склеротик. Он склеротик, я склеротик. Хорошая компания. - Яков Григорьевич взял
сестру за руку, как бы для опоры, поднялся, приобнял ее. - Ну что ж, пойдем, деточка,
посмотрим, поговорим с ним.
Маленькая палата на двоих. Вообще-то на одного, но, как говорится, применяясь к боевым
условиям, пришлось поставить и вторую кровать. Да и к добру. Человеку после операции с
тяжелым настроением нехорошо оставаться одному. Другого больного сейчас не было, куда-то
вышел.
Пожилой мужчина лежал на спине, сложив руки на груди, переплетя пальцы и выставив
вперед, вернее вверх, два сложенных указательных. Яков Григорьевич знал, что выглядят
подобные больные, как правило, намного старше, чем нарисовано у них в паспорте. На кровати
лежал старый скучный склеротик, которому, несмотря на починенные ноги, все равно было
плохо. Опасность гангрены давно миновала, теперь он проходил весь коридор до двадцати раз
туда и обратно, не останавливаясь каждые десять метров, как до операции. И все-таки кому
приятно, когда в диагнозе написано: общий атеросклероз с преимущественным поражением...
- Добрый день. Как вы себя чувствуете? На что жалуетесь? - Яков Григорьевич особо
не мудрствовал в поисках оригинального начала разговора.
- Все в порядке. - Больной явно не желал особо распространяться.
- Ничего не болит?
- Нет.
- А что вы, деточка, такой мрачный, если все боли прошли? Ну, я понимаю, разумеется,
не единым отсутствием болей жив человек, но тем не менее ох как мешают они жить... - Яков
Григорьевич уже сидел на краю кровати, накрыв руку больного своей хоть и старой, но теплой,
дружелюбной ладонью.
Больной было вспыхнул, но дед легким поглаживанием стер вспышку раздражения. А
может быть, больной протестующе вскинул глаза и встретился с таким простором
доброжелательства и заинтересованности в глазах старика, что поднявшаяся было неприязнь
растворилась в этом просторе. Но настороженность осталась.
- Скажите, деточка, швы вам сняли?
- Сняли.
Дед огляделся и по расставленным на окне баночкам, сверточкам и прочим признакам
бытового обрастания понял, что близкие больного не забывают. Другая половина подоконника,
ближе ко второй кровати, была менее ухожена и обжита.
- Ну-ка я приподниму одеяло? Прекрасно, прекрасно. При тяжелом склеротическом
поражении сосудов заживление ран бывает не в пример хуже. Наверное, небольшая бляшечка
была в неудачном месте, а в остальном сосуды хорошие. И долго у вас, деточка, болело?
- Долго. Только от деточки склероз меня довольно далеко увел.
- Хо-хо, расхвастался! Супротив меня вы еще вполне деточка. Да и по простому расчету
я мог бы быть вашим дедом.
- Простите, но загнули, папаша. Папаша, не больше.
- Дед, деточка, увы, дед. Мог я родить в двадцать лет?
- Ну.
- Мог сын мой или дочь родить в двадцать лет? Стало быть, внуку моему может быть
сейчас сорок. Что, как говорится, и требовалось доказать. - Яков Григорьевич держал в уме
возраст больного, вычитанный из истории болезни. - А вы говорите: склероз! Вполне могу
называть вас деточкой.
- Победили. - Глаза больного потеплели. Может, стало ему легче от сознания, что
склероз не только у него, что со склерозом можно долго жить и хорошо выглядеть, как этот
старик. А может, с ним просто хорошо поговорили.
Но у деда впереди была еще целая программа: сначала надо чуть просочиться внутрь, а
там уж докопаться до главной мути в душе.
- Вас чуть зацепил склероз, так это каждого после тридцати пяти немножко цапает. Меня
самого хватануло лет сорок назад... А я и сейчас, как видите, при исполнении служебных
обязанностей... Место бляшки у вас оказалось не очень удачным.
- Ничего себе - не очень удачным! Совсем, совсем неудачным, доктор! - Больной стал
разговорчивым, он уже стал перебивать - это ли не признак пробуждающейся жизни. - Сорок
лет! А как мужик я уже не гожусь.
- Я ж говорю: карьерист. Забегаете вперед, торопитесь. Вы знаете, что у вас было и что
вам сделано?
- Штаны вшили. Заменили аорту синтетикой.
- Деточка, это слова пустые. Синтетика! Напугался. Знаете анекдот? Встречаются двое, и
один другому говорит, что он уже пять лет как импотент, а второй отвечает: а я, тьфу-тьфу, не
сглазить бы, только два года...
Больной вымученно улыбнулся. Дед, по-видимому, умышленно наступил всей ногой на
самое больное место.
- Так вот, деточка, анекдот этот теперь устарел.
- Эх, доктор, смех над убогими никогда не стареет. Эта радость всегда греет мир убогих.
Убогий смех убогих над убогими.
- Не слишком ли вы интеллигентны, друг мой? Вам бы поинтересоваться, что у вас было
и что вам сделано. Судя по уровню вашего развития, вы вполне бы поняли все. - Дед перешел
в наступление. И тон его стал другим. И "деточка" ушло. И глаз стал смотреть жестко.
Интеллигенты часто покупаются на такие переходы.
- Бьете, доктор?
Дед заговорил на равных:
- У вас бляшка была на месте окончания аорты, в самом конце ее. В результате кровь
плохо поступала к нижней половине тела: к ногам и другим органам ниже пояса. Сейчас эту
бляшку-препятствие убрали. И еще отдельно пустили кровь к ногам. Кровь пошла полноценно
ко всем органам нижней половины тела. Ходить не больно - это вы уже поняли. Все остальное
тоже восстановится... но не сразу. Вот так, деточка. - На этот раз "деточка" звучало совсем
по-иному: были тут и ирония, и насмешка, и обещание, призыв к жизни.
Больной попытался помочь, когда дед с нарочитым кряхтеньем стал подниматься с
кровати.
- О-хо-хо, старость не радость. Заболтался я с вами. Ну, дай вам Бог здоровьечка и
жениха хорошего, как по традиции я говорю всем сестрам, продавщицам и вообще
молоденьким женщинам.
В кабинете был уже один Лев.
- Вы что, решили там навеки поселиться?
- Ходить он, как говорится, будет, а петь никогда.
- Что вы имеете в виду, Яков Григорьевич?
- Уж очень он старо выглядит. Не люблю я этого. Хорошие хирургические больные
должны выглядеть моложе своих лет. Тогда он приятен и перспективен. А? Так мы, старые
хирурги, всегда считали.
- Экие вы тонкие наблюдатели. К сожалению, большинство сосудистых больных
выглядят как раз наоборот.
- Вот именно. Не похож он на долгожителя. Ну ладно. Дай бог вам здоровьечка и
невесты хорошей, а я пошел домой.
Лев посмотрел на закрывшуюся дверь.
- "Невесты"... Единственный для меня выход в жизни - хорошая невеста. - Лев
громко, неестественно захохотал.
Никого не было. Над кем смеялся? Может, он с ума сошел? Сойдешь.
КТО МОЖЕТ, ПУСТЬ СДЕЛАЕТ ЛУЧШЕ
Алексей Алексеевич пришел первым. Хотя Галя позвонила уже давно и дорога ее была
короче, он все же сумел ее опередить. И не потому, что летел на крыльях любви: просто так
прихотливы были его отношения со временем. И все, кто его знал, делали поправку на эту
особенность нрава.
Алексей Алексеевич осмотрелся, помянул еще раз добрым словом Света и уселся за стол,
решив поработать над статьей, первый вариант которой принес сегодня его аспирант. Но долго
он над ней не просидел. По-видимому, мысли его были настроены совсем на иной лад и душа
не откликалась на рассуждения о замене пораженного участка аорты в средней ее части, не
принимала доводов разума, когда речь идет о выборе между той или иной методикой
радикальной операции или глубоким вздохом перед тем, как зашить грудную клетку, когда
приходится ограничиться лишь великой фразой древних римлян: "Я сделал, что мог, - кто
может, пусть сделает лучше". Алексей Алексеевич вспомнил, как красиво и громогласно звучит
эта фраза по латыни: "Feci quod potui - faciant meliora potentes". Повторив вслух эту максиму
из студенческих времен, Алексей Алексеевич удовлетворенно хмыкнул, оторвался от стула,
подошел к зеркалу и стал себя разглядывать. "Лысина, пожалуй, стабилизировалась, -
подумал он. Потом с надеждой предположил: - А может, стабилизировалось все. Зрение давно
уже в одной поре, очки меняю только по велению моды или если разобью. Фигура тоже не
шибко изменилась, хотя одно время казалось, что начинаю неудержимо полнеть". Алексей
Алексеевич еще раз оглядел себя в зеркале, но занятие это для мужчины, как правило, не
слишком длительное. Заскучав, отошел к окну, размышляя весьма комплиментарно для себя о
женщинах, бездумно пожирающих время мужчин, как Кронос своих детей. И тут, конечно,
попал он в великий простор пустых аналогий и поверхностного анализа. Всегда легче думать о
чем-то абстрактнообобщенном, псевдофилософском, о чужой жизни, чем задуматься о себе.
Только начал рассуждать - раздался скрип замка: пришел этот самый Кронос.
Галя была одного роста с Алексеем, - при традиционном поцелуе он вдруг замер,
натолкнувшись взглядом на ее глаза, замутненные страхом и растерянностью.
- Что случилось?
Вместо ответа Галя заплакала, то ли от того, что ее волновало, то ли оттягивая начало
рассказа. Кроме волнения и страха Алексей уловил еще и смущение.
- Что случилось? Успокойся и расскажи. Легко сказать - успокойся и расскажи.
- Виктор заболел.
- Какой Виктор? Твой?
Она еще пуще залилась слезами.
- Ну прекрати. Он у тебя достаточно часто болел и раньше.
- "У тебя"... - Галя села на стул у окна, закрыла лицо руками и зарыдала в голос. Ясно,
что положение достаточно серьезное, если она так плачет по своему бывшему мужу, который
сильно пил и бил ее, напившись, и если плачет сейчас, при Алексее, при муже нынешнем. -
Рак у него. Рак пищевода.
Может, болезнь всколыхнула прошлое, казалось, навеки потухшее, гальванизированное
горем и ужасом перед тем, что предстояло? Может, это был плач искупления греха, хотя, видит
Бог, она долго терпела, и то, как жила она сейчас, нельзя было называть грехом. Может, это
плач по вероятному грядущему одиночеству: может, она не верила в надежность Алексея,
который за столько времени не сумел обзавестись стабильным своим жильем, а все еще состоял
при маме и папе? А может, то был простой человеческий плач по близкому, рядом с которым
просуществовала столько лет вне зависимости от того, хороший был... есть... человек или
плохой. Плач по отцу своего ребенка. Плач по отламывающимся и улетающим в неведомую
бездну кусочкам жизни.
- Перестань, пожалуйста, и расскажи толком. Операцию предлагали?
- Говорят, что надо. А он не соглашается. От него же скрывают, что рак, говорят - язва.
Но это неважно, если нужно, уговорим. Но нужно ли? У него же никого нет, кроме меня и
Борьки. - Галя опять заплакала.
- Прекрати. А какой другой путь? Просто будем ждать, когда умрет?
И опять слезы. Естественно, какая еще может быть реакция? Он и сам почувствовал:
сказано было с прямотой римлянина. С другой стороны, он себя не отстранял от общей
проблемы: он сказал "будем ждать", а не "будешь ждать". Трудно в этой ситуации найти
верные слова и верный тон.
- Ну ладно, прекрати, Галочка, этим не поможешь. Давай Льву позвоним.
Льва они нашли у Марты. И вскоре сидели уже в другой, вполне обжитой комнате в
отличие от той - "своей". На краю стола самовар, правда электрический и не кипящий, а
выключенный - ни дымка над ним, ни пара, и запашка самоварного нет.
- Вот ведь какая жизнь настала, Леша, - с извиняющейся улыбкой сказал Лев, нарочито
уверенно вколотив себя в кресло.
Он был возбужден, и это было вызвано не причиной визита - об этом еще речи не
...Закладка в соц.сетях
