Жанр: Драма
Притча о пощечине
.... Может, теперь и не будут. Вроде бы
получили право. Получили пощечину - получили и преимущество. Помню с детства: если от
девочки получил по морде - явно преимущество на моей стороне. Так мы, мальчишки,
считали. Так нам было спокойнее, приятнее и удобнее. И эти, возможно, думают так же. Как же
я так? Нельзя, нельзя было доводить до такой катастрофы. Как могло такое совершиться?
Откуда на меня свалилось? Всей жизни катастрофа. Кошмар, который меня преследует
беспрестанно с того страшного момента. Все равно я с них не слезу, пока не сделают. А что это:
производственная нужда и ответственность или уже амбиция? Наверное, все вместе.
Катастрофа! Вся моя мораль, все рассуждения - все пустой звук, оказалось. Мыльный пузырь.
Трудно первый раз переступить через черту... Сейчас меня надо остановить, надо, я опасен,
опасен, как Раскольников, как переступивший. Судить меня надо. И их тоже. Их - за ремонт.
Ну, как тут теперь, в этом отделении, можно работать? Работать еще можно, но вот как здесь
можно лежать, как лечиться, когда право начальник заменил кулаком?..
Сейчас сижу в ординаторской, болтаю о пустяках, будто никаких забот. Больных
посмотрел, а дежурных расспрашивать не стал. Все выяснишь до конференции, а во время
официального отчета не будет подлинной, первичной реакции. Весь пыл пропадает раньше
времени. Вообще лучше всего приходить прямо к конференции, ничего не зная. Тогда видна
истинная реакция начальника - и гнев, и похвала. А если заранее все перегорит в тебе, тогда
уже не естественная эмоция справедливого начальника, а чистая игра с подчиненными.
Все же волею ситуации прихожу пораньше, но стараюсь говорить о другом. Начиная
рабочий день, хочется поговорить о несущественном. О детях заговорили. Будем считать это
несущественным! Сева Маркович, как всегда, с полным ртом очевидностей, преподнесенных
ему еще школой, газетой, классиками и прошлыми катехизисами нашей жизни. Вот и сейчас
вещает: детей надо учить, детей надо воспитывать, - спасибо за оригинальный совет. Я
рассказываю - спит Витька плохо. У него тотчас мудрый совет, и, конечно, в самой
категорической форме:
- Ребят надо занимать до утомления. Отдать в спортивную школу. Устанет - заснет
хорошо. У голодных хороший аппетит.
- Да вы что! Там такие тренировки! А не дай бог - тренеры найдут его
перспективным... Многочасовые ежедневные тренировки.
- От труда дети лучше становятся.
- Им играть надо, а там устраивают подлинную каторгу.
- Приучают как следует трудиться. Если делать - делать только хорошо. Не играть, а
серьезно работать.
- Они дети!
- Пока дети, и должны научиться хорошо работать.
- Труд в спорте для детей чрезмерный, безразмерный.
- Спорт делает ребенка человеком. В спорте воспитываются герои, которыми гордится
вся советская нация.
- Сомневаюсь.
- А я никогда не сомневаюсь. И врач не должен сомневаться в пользе спорта.
- Я в другом сомневаюсь. Я и сам рад побегать...
До чего с ним трудно разговаривать! Убедительно, но в болтовне с ним сам становлюсь,
как он. Все в спорах становятся похожи друг на друга. Чего спорю? Он же правилен, как
расписание прилета кометы. Заранее известно: каждые семьдесят шесть лет. Это что ж? Чтоб
Витька ночью спал, чтоб не ворчал на нас за возню, мы должны его отправить на галеры?!
Может, его и впрямь найдут способным к гребле. Поди он к черту! Проще о больных с ним
говорить.
- Ну хорошо, Маркович, что скажешь о дежурстве? Кого-нибудь оставил?
- Вы сами решили - рассказ о дежурстве во время офифиального отчета на
пятиминутке. Правильно?
- Ну ладно. Скоро уже идти на конференцию.
- Во-вторых, одна бабка все ж на подозрении. Можно оперировать, а можно подождать,
посмотреть. Пусть живет.
- То есть? Надо или не надо? Сами говорите - каждый имеет право на операцию.
- Я, Евгений Максимович, думаю всегда...
- Ну, понятно.
- Просто окончательное решение - ваша компетенция.
Олег, раздеваясь за шкафом, не выдержал:
- Так что там, Сева? Может, оперировать будем?
- Я доложу, вы все посмотрите и решите. В палате у Макарыча она.
- Да скажи, что за бабка?
- Восемьдесят пять лет. Боли в животе со вчерашнего дня. Мерцательная аритмия -
пульс трясется без всякого порядка.
- Давно аритмия?
- Лет десять.
- А так, ничего она?
- Восемьдесят пять, Евгений Максимович! Но сохранная бабка. Увидите - решите.
Макарыч уже во всеоружии: больная у него в палате.
- Тромбоз, что ли? Опять подложили не для дела.
- Скорее всего. В истории так и написал: тромбоз сосудов кишечника. Перитонита нет.
- Когда привезли?
- Час назад.
- А если бы вчера привезли? Оперировал? Если не за час до нас?
- Откуда я знаю? Сомневаюсь. Впрочем, какой бы живот был... Сейчас сами решайте.
- Чего ты сомневаешься, доктор?
- Настоящий врач начинается с сомнений.
- У тебя черное - ты правилен. Белое - тоже правилен. Что ж, будем решать.
- Чего решать? Тромбоз кишки в восемьдесят пять лет! На погибель, что ли, бабку
брать? Подложили! - Макарыч в своем стиле.
- Я же сказал - она сохранная.
Прервал спор. Заранее знаю, кто что скажет. Заранее знаю. У меня сегодня операций не
намечено - сам и займусь ей. А Макарыч ассистировать не хочет. Понимает, что придется на
крючках стоять. После конференции посмотрим.
Доложил все Маркович - обязательная часть прошла по-обычному. Затем вступил
главный врач. С утра он должен настроить нас на работу, ввести в тонус. Сначала сделал втык
за какую-то неправильно оформленную историю болезни. Затем сообщил о жалобе, пришедшей
из Управления здравоохранения. По голосу уже чувствую, что директор наш готовится к
чему-то главному. И заранее начинаю злиться. Сейчас накачает, потом иди работай. В тонус
введет!
Ну вот! Пошло. Это уже в меня лично. Утро начинает с накачки. Нет чтобы как-то
успокоить нас - ведь впереди операции. Уже до работы из колеи нас вышибет. Хорошо хоть
колеи у нас глубокие. Выскочить из нее не просто. И про что говорит?! Я сам знаю, что не прав.
Да как я мог повести себя столь барственно по отношению к нашим строителям! Почему он
считает мое поведение барственным? По-моему, хамское и хулиганское. Не представляю
Обломова, замахивавшегося на строителя. Развел демагогию, а какая настоящая демагогия без
обобщений: значит, я незаслуженно обидел людей, которые все делают для нас, строят нам
больницы, дают возможность нам хорошо работать, ремонтируют наши рабочие места и так
далее... поперло из него. Постепенно и я стал загораться. Как они строят, мы знаем -
полбольницы подправляли по дефектной ведомости, а что не подправили, то стало разлетаться,
отлетать да вздыбливаться. А ремонт и вовсе уже третий год длится. Анекдот! Я только чуть
вякнул в ответ, а главный будто ждал. Как пошел поливать меня, как завел песню об
оскорблении мною рабочего класса в лице этого прораба... Да почему же он - рабочий класс,
а я - нет? Он начальник - ходит и командует, я работаю своими руками, у станка стою. Он
рабочий, а я - нет. И образование у него есть. Пусть среднее, со средним в прорабы выбился.
Молодец! Я же еще оскорбил рабочий класс! Строителей! Пусть делают как надо. Не право
порушил, а рабочий класс оскорбил! - повторяет какого-то своего начальника. Только
медицинский начальник может позволить себе такую ублюдочную демагогию. Наслышался за
столько лет. Впрочем, у всякой демагогии сорт не высок.
Все же отмолчался. Сдержался. К тому же я и не прав.
Идешь с конференции - как с похмелья. Аж руки дрожат. Все. Все! Забыть. Там бабка
еще лежит. Забыть. Бабка там. Бабку надо оперировать. Перитонит там, наверное. Оперировать
надо... Ну-ка, улыбку, морду лица сделать по форме номер один. А то еще и Петр Ильич мне
попадется. Опять скажет - с похмелья.
- Тоня, где больная бабка лежит? Проведи к ней.
И впрямь сохранная старушка. Восемьдесят пять! Ну и что? Откуда мы знаем, на какой
срок ей там паспорт выписан? Не нам решать. Мы выучены лечить. Возьму, пожалуй. Если там
не все кишки пострадали, можно попытаться спасти. И она согласна на операцию. Тогда
вариантов нет.
Короче говоря, велел на стол брать. Пусть подают.
Тоня заверещала:
- Да вы что! Какую бабку-то привезли...
Ну, уже все разговаривают, все право голоса имеют, у каждого свое мнение, и каждый
норовит высказаться. Конец света!
- Что за бабка, Тоня! Это больная, и у нее есть фамилия.
- Да я еще историю болезни не видала. А зовут ее Серафима Георгиевна. Дайте ей
дожить спокойно. В чем душа-то! Еще кончится бедой, как с матерью прораба. Опять в суд...
- Какой суд?
- Считает он, что матери можно было бы удалить рак.
- Откуда ты знаешь?
- Так думаю. От чего ж он тогда так злится? Из-за пощечины, что ли?
- А что ж! Это разве не причина? Вполне уважительная. Ну ладно. Все. Серафима
Георгиевна на операцию согласна, значит, терпеть ей невмоготу.
- Ей жизнь уже терпеть невмоготу, - Макарыч из-за спины тянет свою обычную песню.
Ну, все запели.
- Намучаем. У нее и сердце больное, Евгений Максимович... - Тоня уже осторожнее,
как бы напоминающе, даже просительно.
С ума они все посходили. Мы же не имеем права не оперировать. Ведь если бы им
принимать решение, как и я, действовали бы. Но за моей спиной можно и скепсис себе
позволить. Делать-то все равно надо.
- Конечно. Все это у нее от больного сердца. Из сердца, из-за аритмии, и полетел кусок
тромба в сосуды кишки. Конечно, от сердца. Инфаркт кишки. Да подавай ты, говорю тебе!
Тоня схватилась за каталку:
- Извините, Евгений Максимович. Сердце-то не исправите.
- Сейчас она от гангрены кишки умереть может. А с сердцем таким... Рассуждаешь
много. Делай, что говорят. Живем мы этим, а они живут нами. Подавай быстрей. Ко мне
пришли. Пойду посмотрю. Успею.
- И куда все больные молодые подевались? Одни старики.
Тоня, хихикая, пошла, толкая перед собой каталку, в палату, а я к себе в кабинет.
Пришла доктор из поликлиники. Расспросила про своего больного, которого присылала
вчера ко мне на консультацию. Я расписал лечение на весь курс, а рецепты выписывала она в
поликлинике. У нас теперь нет рецептурных бланков, поскольку в больницах лечить надо
бесплатно и рецептов нам писать не положено. Доктор по справочнику выписала стоимость
всех лекарств на весь курс - получилось около трехсот рублей. А я даже не знаю, сколько
лекарства стоят. Это мне минус. Надо выписать что-нибудь другое. Откуда столько денег
напастись, если моя зарплата сто пятьдесят? А это пенсионер. Не ожидал. Триста рублей!
- Давайте выпишем что-нибудь другое. Там я написал курс лечения на месяц?
- На месяц.
- Что ж там есть?
- Смотрите сами. Двадцать пять флаконов для капельницы. Дома родственница будет
делать. В капельницу по пять ампул, да по две этого, - и она выкладывает мне все новые и
новые рекомендованные мною рецепты, - да по одной этого. Так?
- Да.
- И еще внутримышечно это и таблетки продектина.
- Продектин же не на месяц.
- Больше. Триста пятьдесят таблеток.
- Черт возьми! А мы совсем об этом не думаем. Это неправильно, наверное. Что же
делать будем?
- Ничего, Евгений Максимович. Я просто для сведения вам. Дед доволен. Вот это,
говорит, лечение настоящее. А то порошочки выпишут - и вся недолга. А мне лечиться надо.
- Где он денег столько возьмет? Пенсионер. Он без льгот?
- Дед состоятельный. Всю жизнь копил. Мне дочь рассказывала - он тень продавал.
- Это еще что такое?
- На дачных участках все деревья вырубили для построек. А он у себя оставил два
раскидистых дерева. Вот в жару, пока строили, он изнемогавшим продавал место под деревом.
- Абракадабра какая-то. Шутите!
- Какая шутка! Лечиться теперь может. Если до тени додумался, наверное, и еще
что-нибудь бывало.
Новая поросль. И цену лекарств высчитала, и возможности расспросила, и даже
источники благосостояния узнала. Мне никогда в голову не приходило узнавать, как больной
лечиться будет. Безответственность. Безответственность и беззаботность. Мне наука.
Живот бабке открыли, и, конечно, тромбоз - кишки черные, гангрена. В принципе
случай неоперабельный. Макарыч тотчас и спикировал:
- Ну! Потешился! Зашивать давай. Зашивай.
Мы с ним всю жизнь вместе работаем - он и позволяет себе больше, чем другие. И я себе
с ним позволяю больше:
- Свое мнение при себе оставь. Спросят - ответишь. Посмотреть надо.
- Что тут смотреть? Гангрена! Бабке восемьдесят пять. Ну, отрежешь ей больше
половины кишок. Все равно не жилец. Ей уже не восстановиться. Мучить только.
- Не ты ей жизнь дал, не тебе решать. Если уж ты такой решительный, создавай команду,
которая будет решать, кому жить, кого лечить, а кого, кто безнадежен, кончать. Я на себя такое
взять не могу. Есть гуманисты, которые так и предлагают. Только к медицине эти рассуждения
отношения не имеют. Лучше на пенсию уходи. Советчик хренов.
- Пожалел бы бабку.
- Во-во. Я и говорю.
- Да я, правда... Бабку жалко.
- Себя тебе жалко. Все равно скоро на пенсию. Жалеешь себя - уходи.
Макарыч замолчал.
Нехорошо. Он у нас самый старый, а я его и стукнул по больному месту. Отсюда и до
пощечины один шаг. Хорош! Ну и пусть, ну и правильно. Помогать надо, а не глупости
болтать, мне мешать. Вот и молчи. Так-то лучше. На вот, смотри! Только два с половиной
метра поражено.
- Только!..
- Только, конечно. Можно отрезать, и жить будет, если вытянет.
- Если вытянет!..
- Помолчи.
Убирать надо много, почти всю тонкую кишку. Не вытянет бабка. Я даже не знаю, что
она, кто она, Серафима Георгиевна.
- Ты хоть с родственниками говорил? - опять я начал пиявить Макарыча.
- Дежурные разговаривали, когда привезли ее. Сказали: делайте что надо. Если
оперировать - как решит сам. И ушли.
- Видишь? А она согласна. Кто родственники?
- Откуда я знаю?
- Больная твоя. Кому еще знать?
- Да они ушли тут же. Сдали и ушли. Я и говорю: никому она не нужна. А ты затеваешь
бог знает что.
- Тебя не спрашивают.
- Спрашиваешь.
- Помолчи.
Все он верно говорит. А я - как хам. Не как - а хам. Ладно. Потом разберемся. Просто
сам не знаю, как быть. В душе у меня хамство. Хамство растет во мне, как атомный гриб.
Позволяет - и я хамлю. Я ж говорю, что теперь опасен миру. Попробую открыть артерию.
Если удастся тромб убрать, можно будет и меньше удалить кишок. Если всю тонкую придется
- не вытянет бабка. Ох, бабка, бабуля. Лечить-то надо. Иначе зачем я?!
- Вон, смотри. Не пульсирует артерия. - Зачем говорю, будто Макарыч сам не
понимает, что артерия и не может пульсировать?
- Конечно, не пульсирует, раз тромбоз. Учитель!
- Да. Раз я твой начальник - значит, и учитель. И учись. Ну, все ты понимаешь и
знаешь. Знания нужны, чтобы думать, а не ворчать.
- И не ворчи. Делай. Я же не мешаю.
- Помогать надо. Не мешать - мало. - Так слово за словом, шаг за шагом, и к сосудам
подобрались. - Держи нитку. Осторожненько натягивай. Дайте мне зажимчик сосудистый...
Маленький... "Бульдожку"... Угу... Ну вот... Скальпель сосудистый... Вот тромб!
Тромб удалили, с периферии и от центра получили вполне приличный кровоток. Артерию
зашили, подождали - почти половина пораженной кишки отошла. Наполовину нормальный
цвет приобрела. Пульсация есть. А уж где гангрена - придется убирать.
Закончили и с полчаса ждем. Наблюдаем. Посмотрим, как будут оставшиеся кишки
выглядеть. Что значит - ждем? Не сидим же сложа руки. Что-то подправляем, что-то
вытираем, ну и болтаем параллельно. Что-то по делу, что-то просто так. Достаю потихоньку
Макарыча. Самому неприятно. С другой стороны, чего же он?
- Ну! Что я тебе говорил! Мы должны заниматься лечением. О гуманизме другие
организации должны заботиться. Вот так-то.
- Да погоди хвалиться. Хвастун. Позер. Посмотрим еще, что дальше будет.
- Что дальше? Видишь.
- Еще не вечер. Еще есть и завтра, и полно дней впереди. Будут ли у нее эти дни? Вот в
чем вопрос.
- Чучело! Мы живем минутой. У нас работа такая. Не Госплан. Что будет? Сейчас все
хорошо, а завтра - будет завтра. Завтра, может, такого же молодого привезут, а у нас
сегодняшний опыт. Сегодня, сейчас наша взяла. И слава богу. "Что будет, что будет"! Просто
ты лодырь, бездельник, Макарыч. Зашивай сам за это. А я начальник - я пойду. А завтра видно
будет завтра.
- Ну!.. Ну!.. Хитер. Позер...
Тонечка уже здесь. Пришла посмотреть. И что она глаза мозолит все время? Допрыгается.
Размываюсь. Тоня развязывает сзади мне халат, фартук и чего-то трещит, говорит, что
бабка еще хоть куда... и еще что-то... Что-то про спасение других бабок.
- Скажи, Тонечка, ты все эти годы в общежитии живешь?
Тонечка кидает в бак для грязного белья мой халат, фартук и так же безостановочно
продолжает протрескивать свою нехитрую и неновую информацию.
А ведь худо. Сколько лет мы работаем вместе - больше десяти, все девочки мои - уже
давно бывшие девочки - живут в общежитии, а я там ни разу не был и даже не знаю, как им
живется. Даже и не расспрашивал их.
Оказывается, просто отдали им, вернее нам, больнице, целый подъезд, и живут они там по
квартирам. Обычные квартиры. Сначала по инфантильности, вернее глупости, я решил, что
каждой дают квартиру - может, все квартиры однокомнатные. Так нет, конечно. Квартиры
всякие - дом как дом. Позволяя себе не задумываться, решил, что каждая девочка живет в
отдельной комнате. Но и это предположение на уровне снов Веры Павловны оказалось. Их по
три, по четыре в комнате. Иные родители уже, но продолжают жить в комнате с девочками. Как
могли детей приобрести? А я еще сетую на плохой сон Виктора. Надо Вике рассказать. Нам с
Викой там надо квартиру на день. Смех один.
- А где ж ты время свободное проводишь?
- В кино, Евгений Максимович. В гости иногда хожу. Да работаю много, Евгений
Максимович, - на ставку ведь не проживешь. Все больше работа да сон. Семьи нет - сплю.
- А на танцы ходишь?
- Конечно. Иногда. Дискотека есть тут. Да я уже старая.
- "Старая"!
Я оглядел ее. Тоненькая, поясок от халата перехватывает талию, подчеркивая
функциональную разницу верхней и нижней половины. Умело она затягивает эту веревочку.
Прямые темно-русые волосы торчат из-под шапочки спереди коротенькой челочкой до
середины лба и по щекам, сужая ее лицо, делая его продолговатым, удлиненным. Очки
красивые. Интересно, для красоты носит или действительно нужны? Я пока еще ни разу в
жизни очками не пользовался. Скоро, наверно, уже понадобится. Сам не ношу и всех
подозреваю, будто носят для украшательства. Руки мою перед зеркалом и разглядываю Тоню,
стоящую позади. А теперь себя. Седоват, лысоват. В кино лысые всегда хуже седых. Седые,
наверное, считаются благороднее. А мне все отпущено. Полноват стал, но еще не согнулся.
Оперирую в прямой стойке. А многие согнувшись. Правда, чтоб разглядеть свое лицо в зеркало,
пришлось слегка пригнуться. Зеленые операционные штаны коротковаты. Чистое пугало в
своей спецовке. Не могут сделать нам красивые операционные мундиры. Одевать нас надо как
суперменов. Но они, командиры наши, может, и вправду считают нас суперменами, а потому на
нас любая смешная тряпка вроде бы должна выглядеть как великолепнейшие доспехи. Но когда
мы оглядываем друг друга, понимаем, чего стоим на самом деле. Цена нам в базарный день -
пятак за пучок.
- А вот когда вы мать Петра Ильича оперировали...
- Пойдем со мной в ресторан, потанцуем там.
Чего несу?! Танцевать не умею, а нынешние танцы мне и вовсе не по зубам. Танцы
отражают свое время, нынешнее время, их время. Молодые начинают жить в обществе с танцев
и входят в ритмы своего времени, в пластику своего времени - входят в жизнь своего времени.
Все ускоряется сейчас. И операции, и выздоровления, и передвижения, мысли ускоряются,
убивание в войнах... И танцы меняются чаще. В нашей молодости пытались задержать
ускорение - надвигался рок-н-ролл, а нас замедляли под краковяк да полонез. Теперь опять
ускоряем все. И правильно. Сейчас удлиняется учение да жизнь, говорят. Но это мы еще
посмотрим. Мы-то уже не посмотрим - надо, чтоб нынешняя молодежь дожила до своего
предельного возраста, - вот тогда они и посмотрят. Учение удлиняется, все ускоряется, быстро
сменяется... Значит, активный период жизни неминуемо будет уменьшаться? Как же тогда
жизнь будет удлиняться? Не вытанцовывается...
- Потанцуем! - совсем с ума сошел.
- ...танцы. Я и не смогу с вами. Вы такой высокий, Евгений Максимович. Я вам по пояс.
Смех один. Давайте в другой...
Да и денег у меня с собой нет. Ерунда. Одолжил бы у кого-нибудь. Надо же! Придумал.
- ...после работы мне там обязательно надо быть.
И слава богу! Заботу себе придумал. Жил нормально. Дом, работа. Все веселье в
операционной. А она опять про мать прораба. Уж не вспоминала бы. Будто нарочно игру себе
придумала. Что она меня подначивает? А он с каждым днем все больше и больше мрачнеет.
Мимо меня тучей проходит. Вечно молчит. Как-то ему помочь надо.
Унизил, как раб раба. И мы должны жить под гнетом этого унижения. Я-то унижен сам
собой.
Вот она - и безответственность и беззаботность.
- Тонечка!..
Уже куда-то ушла.
И чего я сюда приперся? Может, право, набить бы морду - да и квиты? А как я могу?
Мать все же он... Он же... К кому тут?.. Так, знаете, каждый будет. Я что ж ему, не человек?
- Скажите, с кем тут мне?.. С судьей поговорить надо.
- По какому вопросу?
- Поговорить надо. Вот, решить один вопрос...
- Какой вопрос? О чем?
- Заявление хочу подать в суд.
- Так что у вас, товарищ? Слово из вас тянуть клещами приходится. Развод? Ограбили?
Уволили вас?.. Побили, может?
- Ну. Вот.
- Что - ну вот?!
- Побили, скорее.
- По какому адресу?
- Работаю?
- Судьи у нас по участкам. Вы выбираете народных судей по округам? Пойдите к
адвокату, посоветуйтесь.
- Зачем мне адвокат? Дело ясное. Мне судья нужен.
- Ну хорошо. По какому адресу вас побили?
Столько вопросов! Еще до суда - побить бы морду, и все.
Еще семьсот вопросов задали, прежде чем я к судье попал. Все нервы измотали.
Сидит дамочка, суровая, смотрит строго, в очки глядит.
Кабинет маленький, как чулан. Окошко тоже крошечное. Дом старый. Ремонта требует.
Или лучше вообще снести. Суды почему-то чаще всего в старых домах. В комнатах еще кто-то
есть.
- Садитесь, пожалуйста. Слушаю вас.
Неудобно как-то при других говорить. Ведь не скажешь, что секрет. Не секрет. Суд-то
открытый. Конечно, чтоб другим неповадно было. Пусть все знают.
- Слушаю вас. Что у вас? Не стесняйтесь.
Как обращаться к ней? Имя не сказали. Когда-то читал, не помню где... К судьям
обращались... В книге какой-то... "Ваша милость..." Мне не милость нужна. Какая милость?!
Пусть он милости просит.
- Значит, так... Простите, замешкался... Первый раз в суде.
- Не стесняйтесь. Вас не вызывали? Вы не по повестке?
- Нет. Я сам. Хочу пожаловаться на человека.
- На человека? Не на учреждение?
- На человека. Он ударил меня.
- Нанесены побои вам. Увечье?
- Нет. Какое увечье! По морде дал.
- С последствиями? Вы зафиксировали у врача?
- Чего? Ничего не было. Если б было, я и сам мог бы. К врачу не ходил.
- Рассказывайте живее, гражданин. Мы с вами никак до сути не доберемся. Увечья вам
не нанесли, побоев не было. Был один удар. Так? Что, это был спор или пьяный сосед? На
улице? Дома?
- На работе мы...
- Начальник?
- Почему начальник?
- На работе чаще всего может ударить начальник, а не подчиненный. По крайней мере,
не начальник будет в суд бежать, а подчиненный. Приблизительная, типовая ситуация. Если
подчиненный ударит начальника, последний может найти иной способ борьбы и вряд ли пойдет
в суд.
Лекцию читает. Грымза.
- Он мне никто. Он заведующий хирургическим отделением больницы. А я прораб
ремтреста. Делаем у них ремонт. Вот он посчитал, что мы там неправильно сделали. Ну, и на
оперативке, значит, слово за слово, значит, и... так сказать, по лицу мне. Так. Ну, плохо
сделали. Ну ладно. Что ж, каждый рожу бить будет?! А если я отвечу? Что за работа тогда!
Наработаем... Так у нас нельзя. Я ж не тряпка на полу. Как вы считаете?
- Конечно, нельзя. Спору нет.
- Вот вы улыбаетесь...
- Я?! Ничего подобного. Я с вами совершенно согласна и ничего смешного пока не вижу.
Есть вещи, над которыми не смеются.
- Вот! Вот. Не смешно. Я им и говорю...
- Кому?
- На работе некоторые говорят: дал бы ему, и смеются. Ничего смешного. Многие
смеются. Дал бы. Смеются - как же работать? Что мы, драку затевать будем? Я вам скажу,
товарищ судья... Простите, как мне можно называть вас?
- Так и называть. Я на работе, и мы пока не в судебном заседании. Если трудно -
Татьяна Васильевна.
- Я тоже был на работе... Я к нему: "Евгений Максимович!" - а он по лицу.
- Успокойтесь и расскажите, как это происходило.
- Я говорю: на оперативке. Наше начальство, их главный врач. Свидетелей много. Ну, не
так что-то сделали. Да у меня людей не хватает, материал не всегда хороший, а то его и вовсе
нет. Главный инженер был. Может подтвердить. Ему-то он не сказал ничего, а сразу мне...
- А вы не ответили?
- Он тут же и сбежал.
- Удрал?
- Куда ж он из отделения удерет? Все равно б догнал, да неудобно. Он мою мать там
оперировал.
- Мать? Вашу? Он? Когда? В это время?
- Чуть раньше. Умерла она уже.
- После операции?
- Месяца через два. Рак у нее.
- Понятно.
Что ей понятно? Жилы тянет. Мне ничего не понятно. Вот пусть судят его.
- И что вы хотите, Петр Ильич?
- Осудили чтоб. Прилюдно. Он человека на посту оскорбил.
- Я бы сказала, что и унизил.
- Вот-вот. Я ж не тряпка на полу. Как мне работу потом требовать?
- А вы ремонт делаете?
- Ну. Я прораб ремонтных работ.
- Давно ремонт идет?
- Пожалуй, уже два года. Так. Свыклись.
- Свыкнешься. Долговато.
- Не от меня зависит.
- Петр Ильич, дело ваше не для суда. У нас есть общественные организации, есть
товарищеский суд, партийные, профсоюзные организации. В нашем обществе много рычагов,
которые могут воздействовать на зарвавшегося человека, не вписывающегося в наши
моральные схемы. Более того, он нарушил трудовую дисциплину. Но он вам не нанес увечья,
нет зафиксированных побоев. По-видимому, это была чисто символическая пощечина,
подлежащая
...Закладка в соц.сетях
