Жанр: Драма
Козел на саксе
...оенной эстрады и джаза, подчас легендарные личности, чья популярность
была стерта войной и сменой моды. Так вспоминается мне фигура старенького
саксофониста, скромно стоявшего, всегда при футляре сакс-тенора, Бориса
Ивановича Крупышева, имевшего до войны свой джаз-ансамбль, записанный на
пластинки. Лишь позднее я осознал, кто это был, а имена многих просто не
могу уже припомнить. Многие из ветеранов, вынужденные по причине возраста и
слабого здоровья бросить играть, переключались на изготовление необходимых
деталей к музыкальным инструментам: мундштуков, тростей, футляров,
барабанных палочек и многого другого. Из некоторых вышли замечательные
мастера по починке инструментов. А такой мастер как Ранзани наладил частное
производство ударных установок, не уступавших по качеству заграничным.
Бросивший играть саксофонист Володя Ткалин переключился на изготовление
саксофоновых мундштуков под фирму "Berg Larsen" и снабжал ими в течение
многих лет не только московских саксофонистов. Слух о том, что в Москве на
бирже можно достать нужные музыкантам вещи, разошелся постепенно по всей
стране и сюда стали приезжать отовсюду. Деятельность наших "Кулибиных"
восполняла то, чем совершенно не занималось государство, без них музыканты
просто пропали бы. Кроме того, в условиях полного отсутствия настоящих
инструментов в официальной торговле, эти люди являлись единственными
поставщиками "из-под полы" неновых, но "фирменных" саксофонов, труб,
тромбонов, аккордеонов, барабанов. Так как саксофон считался вражеским
инструментом, его после войны в СССР не производили и не ввозили. Саксофоны,
продававшиеся из-под полы, были довоенные, по большей части французские,
разные там "Бюшеры", "Буффе" и еще менее известные, "Сэлмеров" почти не
попадалось, и они особенно ценились. Ходили по рукам и немецкие инструменты,
частенько с остатками гравировки в виде свастики в лапах орла, с надписью
"Luftwaffe" и другими атрибутами фашистских времен. Все это было старательно
затерто, но все равно проглядывало. Большой редкостью были американские
саксофоны, особенно фирмы "Конн". Они всегда славились своей долговечностью
и очень ярким, громким звуком, поскольку изготавливались по заказу армии,
для игры на парадах, на открытом воздухе. Как ни странно, пользовались
спросом и были дефицитом довоенные советские саксофоны ленинградской фабрики
"Пятилетка", причем только первых серийных номеров. Дело в том, что где-то в
двадцатые, в начале тридцатых годов все оборудование и сырье для этой
фабрики было куплено у какой-то американской фирмы. Поэтому первые
инструменты, сделанные из настоящего металла и под руководством американских
специалистов, ничем не отличались от настоящих. Позже, когда технологи
уехали, а фирменный металл кончился, все пошло по-советски, саксофоны
превратились в жалкие, непригодные макеты, которые мы называли "тазиками".
Аккордеоны были тоже запрещенными после войны инструментами и очень
ценились. Особой популярностью пользовались немецкие "Вельтмайстеры" и
итальянские "Скандалли", в основном трофейные, вывезенные с фронта.
Таким образом, биржа была и подпольным магазином, и мастерской, и
школой по передаче ремесленных навыков. Кроме того, для меня, и для многих
начинавших тогда музыкантов "биржа" явилась в каком-то смысле и школой
жизни, и тот, кто прошел ее, чувствовал себя в дальнейшем более уверенно.
Именно там я научился основам мелкого ремонта саксофона, и обычно не доверял
свой инструмент никому. Если надо было заменить сгнившую подушечку клапана,
подклеить новые пробковые пластинки, регулирующие зазоры между деталями
инструмента, закрепить постоянно отвинчивающиеся шурупчики, винтики и оси, я
делал это сам. Поэтому, выезжая на гастроли, я брал с собой небольшой
ремонтный набор, состоявший из маленьких отверток и плоскогубцев,
специального клея, запасных подушечек, пробковых и суконных прокладок и
многого другого. Исключение составляли те случаи, когда мой саксофон попадал
в крупную аварию, как например в Казани, где я, перед выходом на сцену,
поскользнувшись на ступеньках за кулисами, грохнулся вместе с ним с
лестницы. Падая, я не стал, вопреки инстинкту самосохранения, подставлять
руки под себя. Сработал новый инстинкт, согласно которому я вытянул руку с
саксофоном вверх, пытаясь во время падения спасти инструмент от удара. Но
ничего не вышло. Я и сам получил ушибы, и саксофон, которому много не надо,
деформировался от удара и перестал издавать звуки. Тогда уж пришлось
отдавать его, уже по приезде в Москву, в капитальный ремонт, настоящему
мастеру. А концерт в Казани пришлось отыграть тогда на чужом инструменте.
— -- — -- — -- — -
Мое первое знакомство с абсолютно новым саксофоном состоялось в 1958
году, в период, когда я только начинал играть и был завсегдатаем "биржи".
Тогда я учился в Московском Архитектурном институте и был там руководителем
небольшого студенческого оркестра. И вдруг, впервые в истории, в магазине
музыкальных инструментов на Неглинной улице, прямо рядом с "биржей",
поступили в продажу иностранные саксофоны. Я не знаю, может быть до войны
такое и бывало, но в послевоенные годы, когда саксофон был объявлен
вражеским инструментом, он из официальной продажи был изъят. А здесь еще и
заграничный, правда, из ГДР, фирмы "Weltklang", но зато новый. Я бросился в
магазин и, действительно, увидел на витрине отдела духовых инструментов
красавец-саксофон, лежащий в новом футляре. Правда, там были только
тенор-саксы, а я до этого играл на альте, хотя мечтал о баритоне. Их было в
продаже всего несколько штук и я понимал, что через несколько дней их
разберут, а следующего завоза может никогда и не быть. Стоил он довольно
дорого по студенческим меркам. Таких денег у меня не было. Мне пришла в
голову мысль - обратиться в профком института, чтобы они, по безналичному
расчету, приобрели саксофон для самодеятельности, которой я руководил.
Обычно в парткомах и профкомах сидели люди, жившие по указаниям сверху, и
поступавшие согласно тому, что печаталось в центральных газетах. Отношение к
саксофону, как к орудию вражеской идеологии, вбитое в сознание простых людей
еще в сталинские времена, в принципе пока не изменилось, хотя Фестиваль 1957
года сделал свое дело, многие начали все понимать и стали притворяться. В
расчете на это я и обратился в профком с такой крамольной просьбой. Как ни
странно, особого сопротивления я не встретил, и решение купить для
институтского оркестра саксофон было принято. При этом все понимали, что
покупают его лично мне. И вот наступил момент, когда я вошел в магазин с
гарантийным письмом от института, выбрал инструмент и выписал счет для
безналичной оплаты. Все происходило как в счастливом сне, запах от нового
футляра, блеск от девственно чистых поверхностей. Правда, окончательное
счастье наступило не сразу. Мундштук, прилагавшийся к инструменту, был
абсолютно непригоден и пришлось срочно искать на "бирже" самодельную копию
какой-нибудь фирменной модели, типа"Berg Larsen", а также покупать трости
для тенор-сакса у известного подпольного мастера Телятникова. Первое время
вместо удовольствия я испытывал сплошные трудности, поскольку пришлось
переучиваться с альта на тенор. Сам инструмент оказался значительно больше и
тяжелее привычного альта, но главное, - понадобилось перестраивать все
дыхание, ведь в тенор-сакс необходимо вдувать гораздо больше воздуха. А
поскольку я тогда ничего не знал о том, как правильно дышать при игре на
саксофоне, экономя воздух, и не дуя, что есть мочи, то первое время у меня
даже кружилась голова от избытка кислорода в легких. Вдыхал я воздух ртом,
прямо в легкие, вместо того, чтобы использовать брюшную полость, вдыхая по
возможности через нос. Помню, как первые годы, играя на саксофоне, я надувал
щеки как лягушка, задыхался, становился красным как рак, пока интуитивно не
понял, что не прав. В дальнейшем мое дыхание изменилось коренным образом и
при игре на саксофоне, и в жизни. В этом мне очень помогли самиздатские
книги, посвященные древней науке индийских йогов о пранайяме, правильном
дыхании. Еще позднее я получил подтверждение своим дыхательным приемам из
теории нашего ученого Бутейко.
Ну, а тогда, в самом начале своей саксофонной практики я рьяно взялся
заниматься на новом саксофоне, зная, что теперь отступать некуда, ссылаться
на плохой инструмент, чтобы оправдать отсутствие хорошего звука, больше не
на что. Здесь я хотел бы сделать чисто профессиональную врезку относительно
того, чем является звук для исполнителя на духовом инструменте. Звучание,
хороший тембр саксофона, трубы или тромбона - это основа профессионального
мастерства. Если у исполнителя нет звука, то все остальные качества - умение
быстро играть пассажи, знание гармонии, умение читать с листа ноты любой
сложности - все это никому не нужно, потому что не производит впечатление,
не звучит. Поэтому прежде всего необходимо выработать у себя устойчивый,
профессиональный, красивый звук. Существует большая разница в том, как
приходит звук к исполнителям на разных видах духовых инструментов. Саксофон
характерен тем, что начинающему исполнителю довольно легко, почти с первой
попытки, извлечь подобие нот и, перебирая клапаны, даже сыграть простую
мелодию. Эта кажущаяся простота нередко вводит в заблуждение начинающего
саксофониста, который, не добившись хорошего звука, забрасывает упражнения и
переходит к исполнительской практике, стремясь играть какую-то музыку, в
каком-нибудь составе. Таким образом плохой, не поставленный звук фиксируется
и остается надолго, если не навсегда. Избавиться от него, улучшить его после
того, как долго играл с неверным звукоизвлечением, крайне трудно. Но не
менее трудно начинающему музыканту сдерживать себя и не играть никакой
музыки до тех пор, пока не появится правильный звук. На трубе все
по-другому. Там для извлечения первого звука нужны гораздо большие
физические усилия. Без помощи педагога, который должен кое-что показать, и
не натренировав мышцы губ, невозможно перейти к исполнению даже простых
гамм. Сама специфика трубы или тромбона заставляет исполнителей на этих
инструментах сперва овладевать звуком, а это процесс очень трудоемкий и
продолжительный Поэтому среди саксофонистов гораздо больше людей с
некачественным звуком, чем среди трубачей или тромбонистов.
Все саксофонисты моего поколения, начинавшие играть в послевоенные годы
были самоучками, поскольку класс саксофона просто отсутствовал в музыкальных
учебных заведениях любого уровня. И у большинства отечественных
саксофонистов того времени, игравших в ресторанах, на танцплощадках и в
эстрадных оркестрах, был специфический, "нефирменный" звук, с мелкой
вибрацией, квакающими подъездами к каждой ноте, неустойчивый и некрасивый по
тембру, "тухлый", как мы говорили. Для меня, как и для небольшой, группы
саксофонистов, нацеленных только на "фирменное" звучание, образцом был звук
Чарли Паркера на альте, Сонни Роллинза на теноре, Джерри Маллигана на
баритоне. Позднее для меня образцом альтового звука стал Джуллиан Кэннонболл
Эддерли, а тля тенористов - Джон Колтрейн. Но, просто слушая, и подражая
своему кумиру, получить хороший звук не удавалось. Он как был, так и
оставался тухлым. Для меня это было мучительной проблемой многие годы, тем
более, что я с самого начала, впервые взяв в руки инструмент, пошел по
неверному пути, и начал играть по "халтурам", многого не умея. Когда ко мне
попал тот самый новенький "Weltklang", я уже имел почти годовую практику
игры на альт-саксофоне, закрепив все возможные пороки, свойственные для
самоучки - неправильное звукоизвлечение, неправильную постановку рук на
клапанах, неверное представление об аппликатуре. Хорошо, что я хоть вовремя
понял это и не считал себя мастером, как это нередко происходит с новичками.
Но лень, нежелание тратить время на скучные упражнения, к джазу отношения не
имеющие, принесли свои плоды - ничего "фирменного" не получалось. Получив
новый инструмент, я решил начать заниматься звуком и техникой. У нас дома в
библиотеке моей мамы я нашел довольно много классических нот учебного
характера, пособий по сольфеджио, упражнений для фортепиано типа этюдов
Гедике, инвенций Баха и тому подобного. Хотя они не были предназначены для
саксофона, я использовал их в своих целях, чтобы научиться играть не только
музыку из головы, но и по нотам. Это были первые попытки приобрести обычный
академический профессионализм самостоятельно. Но играя все эти далекие от
джаза упражнения, я чувствовал, что как джазмену мне это дает не так уж
много. И тем более не способствует улучшению тембра моего саксофона. Лишь
позднее, когда у меня появился магнитофон "Яуза 5" с тремя скоростями, я
стал применять методику, при которой импровизации Чарли Паркера, записанные
на пленку, воспроизводились в два раза медленнее и списывались в нотную
тетрадь. Медленное воспроизведение позволяло расшифровать молниеносные
пассажи великого мастера, которые вначале казались просто недосягаемыми. Из
этих списанных нот и делались упражнения, которые игрались сперва медленно,
а потом доводились до настоящего темпа. Такие занятия имели колоссальное
значение. Вместе с пассажами Чарли Паркера подсознательно усваивался тембр
его саксофона, акцентировка фраз, ритмические особенности исполнения и даже
дыхание. Но это пришло позже, в 60-е годы. А пока я был начинающим
саксофонистом, студентом архитектурного института и меня ждала поездка на
Целину, в Казахстан.
ЦЕЛИНА
Летом 1958 года всех студентов второго курса нашего ВУЗа отправили в
обязательном порядке на Целину. Отлынивание было равносильно отчислению из
института. Не поехали лишь те, у кого были на то веские основания,
подкрепленные справками, или "блатные", то есть дети каких-нибудь особых
родителей. Так я стал одним из первых целинников, проведя около четырех
месяцев в Павловском зерносовхозе, занимавшем площадь чуть ли не трех
Бельгий. Все происходило так, как можно увидеть сейчас в кадрах кинохроники.
Толпы комсомольцев-добровольцев на вокзале, счастливые лица, песни, музыка,
энтузиазм, неподдельная вера в светлое будущее, вагоны-теплушки. Вместе со
студентами в поезде отправлялись туда и настоящие целинники, то есть те, кто
собирался остаться там на всю жизнь. Мне, городскому пижону это было
непонятно, но на короткий срок я решил поехать со всеми и даже не пытался
"сачкануть" при помощи какой-нибудь справки, тем более, что я брал с собой
свой новый саксофон, чтобы заниматься. Пребывание на Целине дало мне многое.
Я увидел там истинный трудовой порыв тех, кто собирал гигантский урожай
зерна - трактористов, комбайнеров, шоферов. Я видел этот урожай, лежавший в
виде бесконечных буртов зерна на земле. Мы пытались спасать это бурты,
перелопачивая их с места на место, чтобы они не "сгорели" под собственным
весом. Мы поняли, покидая Целину в октябре месяце, когда там уже началась
зима, что весь этот урожай, о котором зерносовхоз очевидно уже отрапортовал
стране, полностью пропадет, так как хранить его пока негде. Именно на Целине
я еще раз получил веские подтверждения моей неприязни к советской
пропаганде, ко всей этой лживой помпезности. А изумляться тогда было отчего.
Ведь мы своими глазами видели масштабы этих потерь, потерь человеческого
труда, энтузиазма, веры, зерна. Помимо работы с зерном мы пытались поначалу
что-то строить там, какое-то зернохранилище, коровник. Все это было брошено
недостроенным и пропало. Даже у самых инфантильных и равнодушных ребят
пребывание на Целине оставило чувство какой-то нелепости.
А если говорить о положительных последствиях этой поездки, то все
трудности, с которыми нам пришлось там столкнуться, дали богатейший
жизненный опыт, неоценимый для жителя города. Само ощущение оторванности от
цивилизации, нахождение в черноземной пустыне без деревьев или кустиков на
сотни километров вокруг сильно обогатило гамму доступных нам переживаний.
Сперва непереносимая жара, позднее - морозы, подкрепляемые постоянно дующим
в одном направлении и с одной силой ветром. Не прекращавшийся свист ветра
навевал непреодолимое чувство тревоги, от которого невозможно было
избавиться волевым усилием, когда ты разумом прекрасно понимал, что
оснований для тревоги нет никаких. Постоянное ощущение голода, счастье от
банки сгущенки, завезенной в местную лавку, отсутствие кроватей и даже
матрацев, спанье на земле под общим одеялом, вынужденное безделье,
сменяющееся авралом, проявление истинных человеческих качеств тех, кто был
рядом. Фото 1 Фото 2
Фото 1.
Саксофон был для меня просто спасением в этих условиях. С наступлением
темноты, а она в тех местах просто абсолютная, делать в мазанке без света
было нечего. Тогда я уходил и начинал заниматься. Мест для занятий у меня
было два. Одно, поблизости от нашего домика, представляло собой пустую
брошенную цистерну, неизвестно как попавшую сюда. С большим трудом и не без
помощи кого-нибудь из друзей, я забирался внутрь,
садился там на ящик и начинал играть. При этом я
испытывал колоссальное удовольствие от своего звука, который приобретал
идеальные свойства в цистерне, благодаря отражению от массы металла. Это был
небольшой самообман, но он стимулировал мой энтузиазм. Я мог, если позволяло
время, сидеть и играть там часами. У меня был там и
помощник, студент с нашего курса
Женя Кулага. Узнав, что я беру на Целину саксофон,
он взял с собой малый барабан и тарелку, чтобы аккомпанировать мне. Он не
был барабанщиком, и даже не играл в самодеятельном институтском ансамбле, но
страстно любил музыку и хотел научиться играть. Когда я заканчивал играть
свои упражнения, сидя в цистерне, он залезал ко мне со своим барабаном и
тарелкой. После этого мы начинали играть джаз вдвоем. Он держал ритм, играя
по тарелке, а отдельные сбивки исполнял на малом барабане. Получался
небольшой концерт для всех желающих, которые располагались снаружи, вокруг
цистерны и слушали. Так как других развлечений, не считая карт, шахмат или
разсказывания анекдотов, там не было, то большинство "целинников" собирались
и слушали нашу игру в независимости от степени любви к джазу.
Затем я нашел еще одно место для занятий. Это было громадное помещение
недостроенного зернохранилища с высокими бетонными стенами, но без
перекрытий. Оно находилось на приличном расстоянии от нашего домика. Это
меня и устраивало, так как иногда необходимо было играть то, что не
предназначено для постороннего уха, то есть скучные пассажи, которые,
вдобавок, еще и не выигрываются, не получаются. В светлое время суток или
при полной луне я удалялся к этому зернохранилищу и играл там, уединившись,
стоя между бетонных стен, которые тоже здорово резонировали, значительно
улучшая мой звук. На Целине я настолько привык к этому своему искусственно
улучшенному звучанию, что был неприятно удивлен, обнаружив уже в Москве, что
далек от идеала, что на самом деле звук мой так и остался "ватным", что
фирменной жесткости в нем особенно не прибавилось. Как выяснилось гораздо
позднее, на саксофонах фирмы "Weltklang" получить настоящий звук практически
невозможно, поскольку они сделаны из очень плохого металла. Не даром
саксофоны этой фирмы получили среди профессионалов прозвище "тазики".
Поэтому, поиграв на своем "тазике" года два, я сдал его обратно в профком,
вернее, передал одному из участников самодеятельного оркестра, а сам
вернулся обратно на альт-саксофон, купив себе на "бирже" довоенную
развалину, но профессиональной модели.
Нас задержали на Целине до глубокой осени. В Москве шли дожди, а там
уже наступила настоящая зима, выпал снег, ночами были сильные морозы.
Поскольку никто из нас не взял с собой теплой одежды, думая, что нас вернут
обратно к началу учебного года, возникли проблемы. На месте нам выдали
ватники и резиновые сапоги, но этого было недостаточно. Тогда наш институт
прислал большое количество старых байковых одеял, которые предназначались
для укрывания по ночам. Но мы использовали их иначе. Девочки, умевшие
обращаться с ножницами и иголкой с ниткой, скроили нам из одеял нечто,
напоминавшее мексиканские пончо, накидки с дыркой для головы. Кроме того, мы
смастерили себе теплые головные уборы из обрезков одеял, очень смахивавшие
на шапочки для заключенных. В таком виде мы и ходили по бескрайней
заснеженной пустыне, иногда не зная, чем себя занять. Одному из студентов
бабушка умудрилась прислать из Москвы посылкой ватное одеяло невообразимых
размеров. Под ним умещалось несколько человек, в том числе и я. Спали
одетыми во все, что было. Утром вылезать из-под одеяла было мужественным
поступком. Снаружи стояла бочка с водой, которая за ночь покрывалась коркой
льда, так что первый, кто вставал, пробивал маленькую прорубь, чтобы умыться
и почистить зубы. Если работы в этот день не было, то некоторые из нас так и
не вставали подолгу, продолжая лежать в оборудованной берлоге, не приводя
себя в порядок. Этот короткий жесткий опыт пребывания в трудных условиях дал
мне очень много. Я на себе прочувствовал, каково было тем, кто воевал, кто
мотал срок в ГУЛАГе. Позднее, в 60-е годы, когда я работал во ВНИИ
Технической эстетики, мне пришлось общаться с представителями советской
интеллигенции, отсидевшими в сталинских лагерях. Некоторые из них старались
никогда не вспоминать о том, что им пришлось пережить. Но были такие, кто
постоянно, при любом случае переходил к воспоминаниям о ГУЛАГе. Я помню
человека по фамилии Тойтельбаум, который был до войны одним из руководителей
крупнейших строек металлургической промышленности, типа Магнитки, и попал
под репрессии как враг народа, просидев шестнадцать лет. То, что он
рассказывал мне о происходившем в этом аду, не укладывается в сознании
человека, никогда не переносившего хоть что-либо подобное. Одна из простых
истин, которую я узнал из таких рассказов, сводилась к тому, что в условиях
бараков, холода и голода, не говоря об издевательствах и пытках, там, где
люди умирали как мухи, выживали те, кто не прекращал чистить зубы каждое
утро, несмотря на кажущуюся бессмысленность такого занятия. И еще выживали
те, кто работал в похоронных командах. Вспоминая свой короткий опыт жизни на
Целине, я смог, как мне кажется, оценить ту пропасть, которая разделяет
жизненный опыт обычных людей, живущих на свободе, и тех, кто побывал в зоне,
особенно - в сталинские времена. На блатном языке эту разницу очень просто
выразить двумя противоположными понятиями - "зэки" и "фраера". Зэк по
сравнению с фраером - это человек, обладающий дополнительным жизненным
опытом, особой приспособляемостью, позволяющей выживать и существовать в
сложных условиях. По сравнению с ним фраер - это изнеженное и не всегда
приспособленное к жизни существо, вызывающее, в лучшем случае, сожаление.
Странно, но люди, долгое время прожившие в зоне, попадая на волю, в мир
фраеров, не могут вписаться в их ритм и правила жизни и интуитивно стремятся
обратно. Таков парадоксальный опыт. Я не зря коснулся этой темы, поскольку
события после перестроечных лет навели меня на некоторые сопоставления.
Когда в конце 80-х у меня, как и у всех советских людей появилась
возможность беспрепятственного выезда за границу и более трезвого сравнения
жизни нашего общества и западного, мне пришло в голову, что мы, советские
люди, прожившие всю жизнь в условиях дефицита еды и товаров, отсутствия
информации, свободы слова и передвижения, свободы вероисповедания и многого
другого, и жившие, как нам казалось, неплохо, то есть прожившие жизнь не
зря, - мы уподобились зэкам. Для нас население стран с западной демократией,
с экономической и политической свободой и прочими радостями - это настоящие
фраера. Я понял, насколько легче во многих отношениях жилось всегда
гражданам тех же Соединенных Штатов Америки по сравнению с советскими
людьми. Бывая в Америке и приглядываясь к людям, которых встречал там, к
нормальным, честным и трудолюбивым гражданам, доброжелательным, верующим и
слегка ограниченным в смысле круга интересов, я мысленно спрашивал себя, а
смогли бы они достичь своего благополучия, живя в наших условиях где-нибудь
в 60-е или 70-е годы ( не говоря про конец 30-х ), где ничего нельзя, где
лучше ничего не делать и ничего не иметь? Бывая на Западе, я нередко ощущал
себя типичным зэком по сравнению с местными фраерами. И еще я почувствовал,
что мне из родной "зоны" никуда не хочется, здесь мне все известно и
привычно. Аналогично, я прекрасно понимаю всех этик стариков и старух,
выходящих с плакатами Ленина и Сталина на демонстрации, требуя возврата
старого режима. Эти люди слишком долго прожили в зоне. Новый строй, другие,
фраерские законы им не нужны. В новом мире надо отвечать за себя самому,
над
...Закладка в соц.сетях
