Жанр: Драма
Запредельная жизнь
...- Тебе хорошо?
Снова "да". Стакан перемешается все быстрее и увереннее. Главное - наловчиться.
- Можно я тоже спрошу? - просит Самба. Марко смотрит на Люсьена, тот кивает.
- Скажите, месье, там, в раю, много народу из Верхней Савойи?
Жан-Мари прыскает в воротник свитера. Я делаю петлю и возвращаюсь - "да"! Долой
расизм.
- Вот видишь! - Самба торжествующе поворачивается к Марко.
- Везде нужны рабы, - бесстрастно замечает Марко. - Давай дальше, Люсьен.
Люсьен колеблется. Я пытаюсь угадать, что он хочет спросить, но у него в голове
теснится слишком много вопросов, он не знает, какой лучше выбрать.
- Ты бываешь рядом со мной, когда я играю в Донки Конга у себя в комнате?
Конечно, "да".
- Ксавье, пора делать уроки! - кричит Тортоцца-мама с бензоколонки, перекрывая
шум отъезжающего автомобиля.
- Сейчас иду! - отзывается Ксавье.
- Еще один вопросик! - умоляет Жан-Мари. Люсьен закидывает голову и закрывает
глаза, чтобы сильнее чувствовать мое присутствие.
- Папа, ты не хочешь мне еще что-нибудь сказать?
Вот задачка... Сказать, что я его люблю, - не хочется ставить малыша в неловкое
положение перед товарищами. Придумать бы что-нибудь такое, чтобы у него не
оставалось сомнений, что он разговаривал со мной, упомянуть какой-нибудь нам
одним известный секрет... Я уж было собрался поблагодарить его за то, что он
забрал в свою комнату мои машинки, и мысленно нацелился на букву "С", но вдруг
стакан рванулся в другую сторону и остановился на букве "Ш". Промашка. Как
теперь зачеркнуть? Ладно, поехали дальше, пусть будет "шпасибо", Люсьен поймет и
так. Я прицелился на "Л", но попал на "О". Неловкость или я разучился писать?
Вместо "А" получилось "Л". А дальше стакан понесло. Он метался по бумаге кругами
и зигзагами, сбрасывая на виражах детские пальцы и полностью выйдя из-под моего
контроля. Тортоцца выкрикивает буквы, Самба быстро записывает. Передо мной все
затуманилось и завертелось колесом. Очнулся я только тогда, когда стакан
остановился. Застыл на букве "Л".
- Ничего себе задал жару твой родитель! - восхищается, утирая пот со лба,
Тортоцца. - Ну, что там получилось?
Самба, прикусив губу, пустил листок по рукам. На нем написано:
"Шол бы ты на хрен, дебил".
Приятели Люсьена скрючились от хохота, он же побелел как полотно. Ничего не
понимаю. Кто это сделал? Стакан летал слишком быстро, чтобы допустить, что это
подстроил кто-нибудь из ребят. Остается предположить, что вместо меня стаканом
завладел другой дух... Но чей?
Люсьен вскочил, опрокинув табуретку, и под дружный смех бросился вон из гаража.
Постой, малыш, это ошибка, это был не я...
- Придурок! - сказал Марко стаканчику из-под горчицы и щелчком скинул его на
пол. Стаканчик разбился.
- Вдобавок с ошибкой, - заметил Самба, указывая пальцем на "шОл".
Люсьен мчался через уставленную битыми автомобилями площадку. Стой, мой мальчик,
остановись, прошу тебя, неужели ты думаешь, что я мог так унизить тебя перед
друзьями, ты же меня знаешь...
- Сволочь! - вопил он, задрав голову к небу. - Чтоб ты сдох!
Ногой распахнул калитку автосервиса и припустил по улице. Он с такой силой
отпихнул меня, что я как приклеенный остался висеть над развалюхами. Да и что
толку бежать за ним, раз он меня не слышит и никогда больше не пожелает говорить
со мной.
За несколько секунд я познал ад.
- Приглашаем всех желающих отправиться на морскую прогулку к водопадам! В
одиннадцать часов на Оленьем острове подводная экскурсия под руководством
Филиппа, а на острове Манжени пикник с шампанским! Вечером мавританский буфет в
ресторане "Пайот" и конкурс креольских танцев вокруг бассейна!
Не исключено, что я навсегда останусь в этом чужом мире, где меня никто не
знает, где у меня нет вех, нет резонанса и ассоциаций, затеряюсь в толпе
приехавших бездумно погреться на солнышке отдыхающих. Стать привидением в
гостинице на берегу Индийского океана - не худший способ провести вечность. Тут
у всех хорошее настроение, контингент часто меняется, а веселая суета на меня не
распространяется. Пройдет время, и муки совести, страдания от малодушия и
бессилия станут подобны набегающим издалека и разбивающимся о коралловый барьер
волнам. Может быть, облюбую себе номер 2642, где живет Доминик Руа, служащая
фирмы "Куони", и останусь здесь, когда она уже уедет. На этот раз я мертв
окончательно. "Чтоб ты сдох!" - крикнул мне мой сын, и я повиновался.
Днем Наила с Доминик слишком заняты, чтобы думать обо мне, поддерживая мое
стабильное существование. И я распыляюсь. Они взлетают над лагуной на бипланах,
огибают рифы на водных лыжах, лавируют между купальщиками на доске с парусом,
ныряют, ходят то на теннисные корты, то в сауну, обходят в обед все пять
гостиничных ресторанов и пробуют по блюду в каждом, определяют по степени загара
курортный стаж постояльцев - словом, набираются опыта и знаний, чтобы по
возвращении во Францию дать своим клиентам исчерпывающую информацию.
На островочке Манжени они устроились за столиком под кокосовыми пальмами у самой
воды, ветер сдувает с коленей желтую скатерть, на свободные места присоседились
двое голландских туристов - судя по остывшей красноте кожи, стаж две недели - и
навязываются в кавалеры. Спасибо, не надо. Но те с тяжеловесным юмором
настаивают.
Без всякого стыда я подглядываю за пляжными романами, в то время как мой сын
взбешен до слез, жена в депрессии, а отец исполняет мои обязанности. Со временем
все само уляжется. Я больше ни во что не вмешиваюсь, я перестал считать себя
необходимым. Кажется, мой дух начинает распадаться, и это даже приятно. С самого
вторника мне было отказано в сне, и вот сейчас, здесь, на пляже, он настигает
меня, я даже чувствую тепло, жар...
Пожалуй, даже слишком сильный. Сквозь жужжанье моторных лодок пробивается еще
какой-то треск. Лагуна подернулась языками пламени, небо сморщилось,
купальщиков, соломенные хижины заволокло дымом... Пожар! Меня втянуло во двор
нашего дома. И, как только глаза немного привыкли к темноте, я понял почему.
Люсьен в пижаме бегал вокруг пылающего посреди двора костра, поливал
ректификатом из бутылки скатанные в комок тряпки и швырял их в огонь. Костер был
сложен из моих картин - он выкинул их все сверху, из окна. Съеживаясь, истекая
краской, горели холсты, трещали и взметали фонтаны искр сосновые рамы. На улице
одни за другими распахиваются ставни, раздаются крики. Фабьена, встрепанная, в
моем черно-белом тренировочном выскочила из прицепа и стоит, шатаясь от
снотворного. Люсьен, эй, Люсьен! Не лей спирт в огонь, слышишь! У него кончились
тряпки, и он уже размахнулся, чтобы ливануть прямо из бутылки, не соображая, что
струя загорится и пламя перекинется на него самого. Остановись! Фабьена подумала
то же, что я, и с криком бросилась к сыну. К счастью, в костер летит вся бутылка
- мгновенный взрыв огненного шара, фейерверк, и все.
- Люсьен, ты с ума сошел, прекрати!
Крупная искра залетела в контейнер с картоном, который тут же вспыхнул. Со
стороны водолечебницы послышался вой пожарной сирены. Люсьен увернулся от
матери, перелез через задние ворота и спрыгнул на улицу.
- Люсьен, малыш! Куда ты! Вернись!
Но он бежит, дрожа от слез и возбуждения. Фабьена схватила ключи от ворот и
открыла их как раз в ту минуту, когда из подъехавшей пожарной машины посыпались
пожарники с огнетушителями. Растолкав их, она бросилась вдогонку за Люсьеном. Он
уже перебежал через площадь Ревар и помчался по улице Шамбери к полицейскому
управлению.
Во дворе лежала груда углей, припорошенных белым пеплом, - все, что осталось от
пятнадцати лет моих художественных упражнений.
Фабьена догнала Люсьена на углу улицы Трессерв, затащила в первый попавшийся бар
и, растолкав проституток и их клиентов, пробилась к стойке.
- Эй-эй, дамочка, несовершеннолетним вход воспрещен...
- Дайте быстро грогу и что-нибудь укрыться!
Она сажает Люсьена под красным балдахином около батареи, хлопает по щекам и
растирает спину и руки. Мальчишка сидит бледный, неподвижный, уставившись в одну
точку. Девицы в высоких сапогах и мини-юбках укутывают его в меха, приносят
тазик с горячей водой и уксусом, чтобы согреть ноги, наперебой вспоминают
домашние средства: фиалковая настойка, имбирный корень, зубчик чеснока, мелиссовая
вода... Фабьена пробует на безучастном Люсьене все подряд, а
недовольные клиенты уходят в другой бар.
- Ну вот, наш чижик порозовел, - радуется Флорида из Марселя, она здорово
раздалась с тех пор, как мне было двадцать лет.
- Немудрено, ты засунула его ноги в кипяток! - возмущается пышная мулатка,
которой в мои времена не было.
- Дайте же ему, бедняжке, вздохнуть! - вмешивается хозяйка. - Что стряслось,
почему он в такую холодину бегает по улице в одной пижаме? Боже мой, да это же
мадам Лормо! Мы с вами виделись в магазине. Я так сочувствую вам, дорогая! Тогда
понятно - такое потрясение для малыша.
- Мне нужен Гийом, - бормочет Люсьен, еле шевеля синими губами.
Девицы, расступившиеся, чтобы дать ему воздуху, снова сбились в кружок,
предлагая свою помощь: каждая хоть одного Гийома да знала.
- Это полицейский, из казармы напротив, - вздыхает Фабьена.
- Господи, да зачем он ему понадобился? - с тревогой спрашивает Флорида.
- Не знаю я, - стонет моя жена. Она никак не отдышится после бега, но ее уже
снова одолевает снотворное. - Он ему продал картину отца, а потом, ума не
приложу, что на него нашло, спалил все остальные. Теперь, может, собирается
поджечь полицию. Не могу- не могу я больше...
Она уронила голову на руки. Хозяйка щелкает пальцами - подают бутылку коньяка и
сахарницу.
- Ну-ка, милочка, выпейте залпом, а малышу сахарку с коньяком!
- Нельзя ли лучше кофе? Я приняла три таблетки лексо-мила...
- Простите, - вступает в разговор дородная блондинка, - это не вы были когда-то
второй после меня на конкурсе красоты? Я Мирей Пернель, "Мисс Рюмийи-86"...
- Я.
И тут начались чудеса. Фабьена плюнула на приличия и стала такой, какой была до
меня, снова окунулась в атмосферу конкурсов и фотосъемок, вспоминая об их
лихорадочном веселье и забыв об ожесточенном соперничестве, обидах, уязвленном
самолюбии - теперь все это казалось такими пустяками. Мирей Пернель почти
сделала карьеру. Это ее рука в рекламе минеральной воды Перье сладострастно
оглаживала бутылку, пока пенящаяся струя не вышибала крышку - а потом этот клип
запретили как оскорбляющий нравственность.
- Ну и пришлось мне из Парижа опять возвращаться сюда... Так что же вдруг
парнишке вздумалось куролесить?
Люсьен, завернутый в три лисьих боа, пончо и мохеровый плед, в чепчике с черными
перьями, стиснутый шестью парами налитых женских грудей и напичканный сахаром с
коньяком, начинает соотносить масштабы реальных проблем, так что обида на
горчичный стаканчик и сожжение картин становятся на одну доску с подвигами
гориллы и битвой летучих мышей с банановыми гроздьями. Он внятно рассказывает
слушательницам о спиритическом сеансе в гараже Тортоцца.
- Сумасшедший! - ужасается мулатка с Антильских островов и трижды осеняет себя
крестом. - Мертвые - это же табу, если ты не "воду"!
- И потом, тебя же просто надули! Кто-то из твоих приятелей подталкивал стакан
пальцем, вот и все. А твой папа, святая душа, ни при чем! Одно слово -
надувательство.
- Я тоже, - говорит Флорида, - когда-то пыталась крутить стол и вызывать месье
Жермена, если кто помнит такого... Ну и... то же самое, попался какой-то
шкодливый дух и давай ругаться... я его, конечно, тоже послала куда подальше.
Сам-то месье Жермен был учтивее некуда. Если хочешь знать мое мнение, чижик,
никакие это не духи говорят через стакан, а так, мелкие оболтусы, вроде тех
чокнутых, что базарят на улице. Что на том свете, что на этом - недоумков везде
хватает. Небось один такой и валяет дурака. В чем дело, что я такого сказала?
Девицы подозрительно уставились на Фабьену, которая прямо-таки корчилась со
смеху.
- Ничего-ничего, простите, я не над вами, - еле выговорила она, - просто в които
веки Жаку досталось... Всю жизнь морочил людей своими дурацкими розыгрышами,
а тут сам напоролся. Прости, малыш, - она притянула к себе мордашку Люсьена и
поцеловала, - но ты же видишь - это такие пустяки. Я очень люблю твоего папу и
уверена: если он нас сейчас видит, то тоже смеется.
- Но я сжег его картины! - ужасается Люсьен.
- Он напишет другие, - утешает его мулатка. - Увидишь его во сне - скажи "я тебя
люблю", и он будет посылать тебе по ночам картинки, тебе одному. Вот как надо
общаться с мертвыми. Только так.
Парики и кудряшки затряслись в знак согласия. Люсьен улыбнулся. Феям никогда не
поздно прилететь и склониться над кроваткой.
Что ж, кажется, тут все в порядке и мое присутствие больше не требуется. По мере
того как удаляется сцена, стихают смех и сердечные слова, я словно бы медленно
поднимаюсь. На другой небесный уровень...
И вдруг приземляюсь в спальне Одили, полной рывков и стонов. Жан-Ми выполняет
супружеский долг. Глаза у мужа и жены закрыты, и Одиль с такой силой взывает ко
мне, что меня буквально прибивает к изножью кровати и я вынужден наблюдать их
любовь. Только было снизошедший в душу мир испаряется под напором грубой плоти
от одной мысли о том, что я, по милости нашей кассирши, обречен целую вечность,
ad vitam aeternam, быть виртуальным участником ее любовных утех.
- Жак!
Я цепенею. Полупрозрачная белая фигура по ту сторону кровати произнесла мое имя.
Взмахом туманного рукава она указывает на вспотевшего от усердия Жана-Ми.
- Он думает обо мне все десять лет, чуть ли не каждый раз. А она часто звала
тебя. Пока ты был жив, проступали только детали: глаза, зажатая в руке кисть...
- Сара, ты?!
- Ты не забыл меня? Но почему-то никогда не звал...
Любовный дуэт набирает силу. Одиль вскрикивает, Жан-Ми шумно дышит. Мы с Сарой
при них. От волнения я не могу говорить. Ее же слова воспринимаю как
разноцветные импульсы, окрашивающие ее светящийся контур. Сара. Неприступная
задавака. Круглая отличница, особенно любила биологию и целыми днями сидела дома
над микроскопом. Хорошенькая или нет - мне и в голову не приходило оценивать с
этой точки зрения столь недосягаемое светило. А Жан-Ми, судя по всему, оценил.
После окончания школы Сара уехала в Париж и там нахватала каких-то
умопомрачительных дипломов - так рассказывала нам ее мать, с конца весны до
начала осени торговавшая в парке мороженым. Потом защитила докторскую по
молекулярной биологии и стала директором исследовательского центра при молочной
фирме "Жерве - Данон". И хоть мать хвасталась жалованьем дочки - пятьдесят тысяч
франков в месяц, - в городе потешались: стоило кончать университет, чтобы
заниматься йогуртами... В Эксе Сара больше не появлялась. У Дюмонселей, если
вдруг заговаривали о ней, называли ее не иначе как "жерведанонкой". Зимой того
года, когда я женился, она разбилась на машине. Яркой кометой промелькнула на
нашем небосклоне в школьные годы и давно забылась, как множество других в жизни.
Может быть, Жан-Ми был единственным, в чьей памяти она еще существовала,
единственным, кто мог ее удержать.
- Наконец-то ты тут, наконец есть хоть кто-нибудь! А то я говорю-говорю с ним, а
он ничего не слышит, затаскивает в постель, делает свое дело и отсылает назад -
вот и все. Послушай меня, Жак, умоляю тебя, послушай! Эволюция началась не с
кембрийского взрыва, как все думают, а на три миллиарда лет раньше, в эпоху
бактерий. Состав протоплазмы в наших клетках в точности повторяет состав
протоокеанов. Я доказала это, все формулы в архивах "Данон" в Сюси-ан-Бри,
ячейка номер сто сорок четыре, синяя папка. Ее сдали на хранение не открывая.
Скажи им, я никак не могу!
- Сара... Я тоже не могу... Ты первая душа, которую я вижу...
- Ты меня чувствуешь там, внутри?
- Да! - стонет Одиль.
- Жизнь создали бактерии, без них первые растения не смогли бы ассимилировать
азот, необходимый для развития животных... Бактерии управляют эволюцией,
слышишь, Жак, они создали нас в своих целях: мы должны построить космические
ракеты, чтобы распространить бактерии на другие планеты... Я показала это на
примере термитов, все лежит в синей папке, но они заглянули только на последнюю
страницу - там формула молочного фермента, абсорбирующего токсины... Понимаешь,
термиты с помощью своих бактерий пожирают древесину и выделяют метан, который
служит для поддержания кислородного насыщения на уровне двадцати одного
процента. На пять процентов больше - и все живое бы сгорело, на пять меньше - не
могло бы дышать. Я доказала, что бактерии регулируют гомеостаз Земли!
- Я ничего не понимаю, Сара... Ты говоришь слишком быстро...
- Нет времени, они сейчас кончат! Раз ты меня слышишь и видишь, значит, мои
бактерии взяли у твоих определенные гены, чтобы восполнить функцию, которой не
обладает их ДНК. Точно так же при зарождении Земли они расщепили молекулы воды,
чтобы получить водород... Спустя сто миллионов лет они едва не уничтожили сами
себя из-за одновременно высвободившегося огромного количества кислорода. Тогда
они позаимствовали генетический материал у других микроорганизмов, которые
потребляли кислород. Мы - потомки этого слияния. Скажи им все это!
- Сара! Я пытался поговорить со своим сыном, а мое место в стакане занял другой
дух, бактерия-паразит. Как ее прогнать?
- Понимаешь, у меня есть доказательство того, что наши бактерии перешли из
одного царства природы в другое с помощью управляемой эволюции...
- Так, значит, вот мы кто такие, да? Наша память - скопище бактерий. Бактерии,
покинувшие мое тело, это теперь я? Они проникают в мысли других людей, позволяют
мне переноситься с места на место, устремляются на зов? Да, Сара? Это они,
бактерии, и перевоплощаются, да?
- У меня есть доказательство! Вещества, из которых состоит скелет, были сначала
отброшены как отходы. А потом в ходе эволюции бактерии их приспособили. Н2О2 +
СО2 + Са. Слышишь? Надо найти в синей папке страницу двадцать пять. Понимаешь?
- Да, Сара.
- Спасибо, Жак, спасибо. Передай это кому-нибудь, кто тебя услышит... сто сорок
четвертая ячейка в Сюси-ан-Бри...
- Хорошо, Сара.
- Нет, нет, Жан-Ми, хватит!
- Нет, ты кончишь, ты у меня кончишь!
Кровать сотрясается все сильнее, нас с Сарой бросает друг к другу, и наши мысли,
воспоминания сплетаются на ином, не требующем понимания уровне. Чем ближе миг
наслаждения, тем полнее сливаемся мы, смешивая страхи и краски - или, может
быть, Сара просто бледнеет. На меня обрушивается вся бездонность ее прошлого и
нынешнего одиночества, так что я начинаю понимать, какое счастье, что меня
тревожат столько оставшихся на земле. А я-то жаловался. Сара уверена, что
открыла тайну зарождения живого, и это знание пропадает зря, никому до него и
дела нет. Чтобы солидно выглядеть и чтобы никто не мешал заниматься наукой, она
уродовала себя, создавала вокруг себя вакуум и преуспела в этой обороне и
самоизоляции даже больше, чем хотела. Ее никто не любил, родная мать
довольствуется тем, что аккуратно приносит цветы на могилу, незавершенные работы
валяются в архиве, и только один-единственный человек иногда воскрешает ее в
памяти, разжигая себя в постели.
- Так я рассчитываю на тебя, Жак! Сюси-ан-Бри, сто сорок четвертая ячейка!
Как я могу ей отказать? Жан-Ми с супругой кончили, и я остаюсь один. Сара! Где
ты? Сара!
- Кто первый пойдет мыться: ты или я?
- Ты уже встал, ну так иди. Зачем зря спрашивать?
- Что ты цепляешься ко мне на каждом слове?
- Хватит, Жан-Ми! Сколько можно!
- Да катись ты...
Сара нагрузила меня своей болячкой, но сама ничем не помогла мне, ни во что не
вникла. Она ничего и не может для меня сделать, так же как я для нее. Однако это
только первая проба. Теперь моя душа лишилась невинности, и возможно, в
следующий раз я буду действовать более умело...
Слышно, как течет вода, открываются дверцы шкафчика, жужжит механическая зубная
щетка, и все.
Я с нетерпением поджидаю нового прилива желания у Жана-Ми, но Одиль уже заснула,
а он развернул "Экип" и тоже потихоньку проваливается в сон и видит перед собой
чьи-то карабкающиеся на гору ноги. Похоже, следующей встречи с Сарой мне
придется ждать до завтрашнего вечера. Без помощи Жана-Ми я не могу ухватить ее,
как бы интенсивно о ней ни думал.
Что ж, я снова свободен. И снова один. Зову на помощь, но никто не идет. Нет
больше сил болтаться на обочине, вот уж буквально между небом и землей.
Наверное, я не смог извлечь урок из пройденных испытаний, не смог понять
посланные мне знаки. Если так и застряну на опушке, в отстойнике, который питает
эротические фантазии и религиозные убеждения, так и буду игрушкой для бредней
Туссен и спазмов Одили поочередно, кончу как Сара, но у нее-то есть свои причины
торчать у самой границы и биться в стены - она распростилась с телом, не
достигнув цели, к которой сводился смысл ее жизни. Я же все завершил. После меня
осталось пустое место, и оно уже начинает заполняться, остались раны - они уже
заживают, воспоминания - они никого не терзают. Мне можно присоединиться к
ушедшим раньше меня, пусть только скажут как. Раз Сара на привязи из-за своих
проблем, а мама и предки смотрят, как я тут маюсь, и безмолвствуют, надо найти
другого помощника. Общение с мертвыми вполне возможно, теперь-то я знаю, они
проявляют себя более или менее ощутимо: от голоса "за сценой", как старушка,
которую отпевали вместо меня, до цветоречи Сары. Но они обе желали говорить
только о себе, я же должен найти душу, которую интересовал бы именно я, духа,
который пытался войти в контакт со мной, еще когда я был жив.
И тут во мне ожило стершееся за годы воспоминание. Может быть, весь путь,
который я прошел со вторника, вел меня назад, в май 1989 года... В тот год я сам
встретился с духом. Я, конечно, пустил в ход здравый смысл, списал все на свое
желание поверить в то, чего на самом деле не было, и мало-помалу начисто забыл.
Однако семь лет назад, на берегу Средиземного моря, мне единственный раз была
протянута рука из потустороннего мира, к которому я теперь принадлежу... Если
розовая вилла еще цела и тогдашняя девушка-призрак - вот кто легко вступал в
общение с любым случайно подвернувшимся человеком - все еще там, то я наверняка
найду ход на небо.
Это было наше первое летнее путешествие, Фабьена непременно захотела
воспользоваться трейлером, чтобы папа видел, что его свадебный подарок
пригодился. Я выбрал наудачу - четырехзвездочный кемпинг в Жуан-ле-Пене. Однако
сумасшедшие цены ничем не оправдывались, единственной имевшейся в наличии
роскошью были автомобили постояльцев. Я с тревогой замечал, что, помимо нежных
словечек и болтовни по поводу кухни, игры в мяч или музыкальных групп, мне в
общем-то не о чем говорить с Фабьеной. А тут еще она по сто раз на дню
спрашивала: "О чем ты думаешь?" Я думал о холстах и мольберте, оставленных в
Эксе, чтобы освободить место для нее. И знал, что она думает о раскаленных
летним солнцем опущенных железных шторах на витринах нашего магазина с табличкой
"Закрыто на каникулы". Она чувствовала себя такой же неприкаянной без клиентов,
как я - без своих кистей. Пожертвовав друг для друга каждый своим индивидуальным
счастьем, мы оба были несчастны и составляли гармоничную пару.
Как-то раз я пошел выбросить мусор. Контейнеры стояли в жидком сосняке на
дальнем конце пляжа. Меленький белый песок ласкал босые ступни, покалывание
сухих сосновых иголок унимало мигрень, звуки за спиной становились все тише. Я
погружался в траву и зелень, как купальщики там, на пляже, в морские волны. Даже
птицы смолкали, когда я проходил рядом.
Сосны кончились, пошел подлесок погуще, редкие стволы пальм и эвкалиптов были
оплетены жимолостью и плющом, на колючках боярышника остались висеть клочья
пластиковых пакетов. Пляжные крики окончательно утонули в населенной странным
шуршанием тишине - насекомые и змеи укрылись здесь от толчеи кемпинга. Было чтото
успокоительное и затягивающее в этих пышных зарослях, и я шел все глубже. С
каждым шагом усиливалось впечатление неожиданных так близко от пляжного
многолюдья джунглей и какой-то неопределенной опасности, и от этого подмывало
бежать, позабыв обо всем на свете.
Вдруг на очередном повороте тропинки или, вернее, извилистой просеки в колючих
кустах показался увитый плющом дом. Розовая штукатурка выцвела и потрескалась.
На обшарпанной террасе стоял старомодный шезлонг с обвисшим от дождей полотняным
сиденьем. На подлокотник была надета старая, но целехонькая соломенная шляпа.
Плитка на полу потрескалась, паркет рассыпался, двери и черепица с крыши сорваны
запасливыми людьми. Посреди гостиной выросла акация. Однако в комнате была и
обстановка, как будто упрямый скваттер пытался восстановить в развалинах прежний
антураж. Перед камином с выломанной решеткой, где на куче пепла лежали две-три
черные головешки, скособочилось вольтеровское кресло. Рядом стоял низкий столик
с кипой женских журналов пятидесятых годов. Почти новые бархатные занавеси
обрамляли единственное уцелевшее окно.
Я замер под пологом налитых светом листьев, приглядываясь и прислушиваясь в
поисках кого-то, чье присутствие было явно ощутимо. Ни одной паутины в этом
заброшенном жилище. Разграбить дом могли и неделю назад, навести уют - тоже. Но
акации было не меньше десяти лет. Я подошел и хлопнул ладонью по клеенчатой
обивке кресла - пыли вылетело самая малость. Неужели кто-то недавно прибирался в
этих руинах? Тут мое внимание привлекла полуразрушенная лестница - я явственно
слышал нараставшее поскрипывание. И сколько бы я ни твердил себе, что это
деревянные балки рассыхались и трескались под палящими солнечными лучами,
рациональное объяснение не сходилось с распиравшим грудь тайным трепетом.
Прижимаясь к перилам, я стал вдоль стенки подниматься по краю ступенек. Какой-то
вандал расколотил их кувалдой - из мести или чтобы преградить путь наверх. Я все
сильнее ощущал некий зов, мягкий, но настоятельный. Перекрывая тяжелый дух
гнилого дерева и остывшего пепла, витал нежный аромат духов.
Лестница вела
...Закладка в соц.сетях
