Жанр: Драма
Запредельная жизнь
...упюр - я тоже так делал в армии. Вообще при нем я словно
молодею. Вижу свою копию.
- У тебя есть дети? - спрашивает Люсьен. Мне бы тоже хотелось это знать.
- Нет.
- Это не мне. - Люсьен не берет денег. - Опусти это в кружку пожертвований за
упокоение душ, томящихся в чистилище. Это в церкви Пресвятой Богородицы. Слева
как войдешь.
- Ну вот, сгорело! - доносится злорадный возглас из кухни.
- Ты думаешь, он в чистилище?
- Если в раю, ему это не понадобится.
Люсьен сел на кровать, подобрал с пола желтый "феррари" и с погрустневшим лицом
катает его по ноге. Одно колесо не крутится. Люсьен, насупясь, распрямляет
крыло, которое мой покупатель погнул каблуком. Оглушительно хлопает входная
дверь. В наступившей вслед за этим звенящей тишине слышно только равномерное
тиканье часов в гостевой комнате.
- Он ведь не может быть в аду, правда? - не поднимая глаз, шепчет мой сын.
- Конечно, нет, - успокаивает его Гийом с полной убежденностью. - Художники не
попадают в ад.
- Почему?
Гийом садится на кровать рядом с Люсьеном и помогает ему освободить колесо.
- Ад для тех, кто никогда не рисковал. Никогда не сомневался в себе, ничего не
делал или, как мой отец, плевал на людей и использовал их в своих интересах. Вот
почему я пытаюсь писать книги.
- Какие?
- Свои. Знаешь, был такой писатель... настоящий, который всю жизнь работал ради
того, чтобы дарить людям радость... Жан Кокто... так вот, он как-то сказал:
"Когда придет смерть, я умру богатым человеком". Не беспокойся за своего папу.
Посмотри, сколько он вам оставил. Худшее, что может ему грозить, это налоги.
- Налоги?
- Ну да. Он был талантлив, любим, имел хорошую семью, служил искусству - сколько
сокровищ! Естественно, с него причитаются налоги. Там, где он сейчас, он должен
давать и давать.
- А как с него могут брать?
- Поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Сейчас мне пора в казарму.
Гийом взял картину под мышку и стал спускаться вниз по лестнице вслед за
озадаченным Люсьеном. Одили на кухне нет - она ушла. Горелая рыба - в мусорном
ведре. На столе на видном месте - пакет чипсов и упаковка ветчины.
- Приятного аппетита. Сегодня же отнесу деньги в церковь, как мы уговорились.
Передай привет маме.
- О'кей! Пока, Гийом!
- Пока!
Люсьен сжимает пакет с чипсами, пока он не лопается. Малыш улыбается, счастливый
тем, что за его отцом признали столько заслуг. Оставляю его в раздумье о
человеке, который за несколько минут стал для него больше чем другом. И ничуть
не ревную, что мой сын переносит привязанность ко мне на постороннего: чем
дальше тот продвигается в своем расследовании, тем больше становится на меня
похож. Однако же, надеюсь, Люсьен не забудет про горчичный стаканчик и бумажное
поле. У нас свидание в шесть часов в гараже Тор-тоцца, ты помнишь, малыш? Я буду
там.
Фабьена в лиловой шапочке ленивым брассом плавает из конца в конец дорожки
закрытого бассейна. То ли я еще под впечатлением предыдущей, такой эмоционально
напряженной сцены, то ли мешает слишком шумный фон здесь, в бассейне - на
соседних дорожках пловцы из местной команды отрабатывают кроль и баттерфляй,
тренер свистит, выкрикивает номера и результаты, - но мне кажется, что Фабьена
думает обо мне как-то странно. Безучастно. Просто повторяет про себя "Жак,
Жак"... не связывая мое имя ни с каким воспоминанием, ни с какой мыслью. Что,
она уже забыла, как я выглядел? Я растворился в хлорированной воде? Так же
повторяют номер телефона, чтобы не забыть, когда не на чем записать. Зовет меня
на помощь? Не похоже. И что за глупость прийти в бассейн простуженной. Если
только это не нарочно. Хороший грипп - чем не предлог, чтобы отдаться
назревающей депрессии, не вставать с постели, благо есть оправдание -
температура.
Фабьена вылезает из воды по лесенке, идет в душ. На ней цельный купальник, в
котором она была на Канарах прошлой зимой - наше последнее путешествие.
Цыплячье-желтое солнце на черном нейлоновом фоне уже начало отколупываться.
В раздевалке ее узнали подружки Наилы и стали пихать друг друга локтями.
Раздираемые любопытством, сочувствием и желанием посплетничать, они в конце
концов возвращаются к тому, чем были заняты: досушивают волосы жужжащими
электрофенами и прихорашиваются перед зеркалом.
Около комплекса водного спорта под платанами стоит фирменный фургончик Лормо -
Фабьена взяла его, чтобы весь город видел: она едет в бассейн, - а рядышком
дожидается папин "ситроен". Вот и Фабьена: идет большими шагами, отжимая рукой
мокрые волосы, пальто нараспашку, в джемпере под горлышко, вдыхая полной грудью
ледяной воздух и выдыхая клубы пара.
Папа выскакивает ей навстречу:
- Фабьена, что с тобой?
Она глядит на него без малейшего удивления, улыбки, смущения - без всякого
выражения.
- Вам, конечно, позвонила Одиль. Да, я схожу с ума, пошла купаться, вместо того
чтобы кормить обедом ребенка, ну и что? Уволю эту Одиль. Всех уволю. Продам
магазин. Плевать я на всех хотела. Вас это устраивает?
Бедный папа смотрит на нее оторопев и не знает, что ответить. На всякий случай
он раскрывает руки, и Фабьена с рыданиями бросается ему на грудь.
- Ничего, ничего, - приговаривает он, гладя ее по мокрым волосам. - Все
нормально.
- Да уж! Я ничего не хочу делать, никого не могу видеть, терпеть не могу плавать
и закатываюсь в бассейн на сеанс с двенадцати до двух, как любовница Жака, чтобы
влезть в ее шкуру, чтобы он со мной заговорил! Ничего себе нормально!
- У Жака была любовница? - Вот когда папа действительно ошарашен.
- Только не говорите мне, что вы об этом не знали, Луи! Кому угодно, но не мне!
Отец в шоке. Фабьена не представляла себе, как мало мы друг с другом говорили.
Ей казалось, что только ненависть и отчаяние могут быть немы.
- Кто же она? - с трудом выговаривает он.
В глазах его такое искреннее неведение, что Фабьена находит в себе силы
улыбнуться, взять его под руку и подвести к его машине.
- Ладно, папа. Мне уже лучше. Не знаю почему, но лучше. Я поеду домой. Как раз
успею отвезти малыша в школу.
- В таком состоянии?
Фабьена оборачивается и прислоняется спиной к "ситроену". Она опять захлюпала и
запахнула на себе пальто.
- Папа... Я боюсь наделать глупостей в магазине. Боюсь остервениться, нахамить
клиентам... Мне нужно немножко передохнуть... Вас не затруднило бы снова взять
на себя дело?
- Меня? - воскликнул отец, который только того и ждал. - Да ничуть!.. Наоборот!
Из уважения к общему трауру он умерил свой восторг и стал уверять Фабьену, что
будет выполнять только самую неблагодарную работу - справляться с текущими
делами - и не подумает вмешиваться в управление; хозяйкой остается она, ничего
не изменилось.
- Все изменилось. Я уверена, Жак еще любил меня. А я его прогнала. Из-за ерунды,
из-за такой ерунды, если б вы знали... Я вбила себе в голову какую-то чушь, а
дальше все разрасталось само собой... Я сама, сама толкнула его к этой женщине.
И, наверно, правильно сделала... Не в том дело... Знаю, что глупо так говорить,
что это неправда, и все же... Я все время думаю, что, если бы не оттолкнула его
тогда, он сейчас был бы жив. Я одна, одна, совсем одна!
- А я... - прошептал отец.
Покраснев, он стоял на ветру, с развевающимся шарфом на шее, и был готов
произнести слова, которые сдерживал десять лет. Я не ханжа, но тут мне стало
противно. Однако прав. Я жил так, как будто впереди была целая вечность. Пусть
хоть он не повторит моей ошибки. Он открывает рот, набирает воздух, ищет какойнибудь
знак, что-нибудь вокруг, что поддержало бы его порыв, смотрит под ноги,
ну, сейчас... Но слова не сходят с языка. Нет, подходящего момента никогда не
будет. Он гаснет, сникает и поднимает глаза:
- Я хотел сказать: у вас есть Люсьен.
Фабьена уткнулась лбом в ворот его куртки и тихо прошептала:
- Каждую ночь, с тех пор как я отказалась спать с ним... Каждую ночь я по
собственной воле оставалась одна, но так надеялась, так ждала, что вот откроется
дверь... И все опять станет как раньше... Я ненавижу себя...
- Ну-ну, - он резковато оборвал ее признания - сам-то он не смог открыться...
Наконец он отвел и подсадил ее в кабину фургончика, посоветовал включить
отопление, выпить грогу и не беспокоиться о работе: завтра в семь утра он будет
в магазине, и все, положитесь на меня, пойдет своим чередом. Все эти слова
означают одно: я люблю тебя, - то, чего она никогда не пожелает услышать.
Красный с темно-синими буквами фургончик отъехал и скрылся из виду. Глядя ему
вслед, папа утешается ставшим привычным доводом: быть непонятым лучше, чем
смешным. И все не так плохо: вылезти из норы и занять место, которое он мне
уступил, - как-никак большой шаг вперед.
Меня в его мыслях нет и близко, поэтому я оставляю его одного в ржавом
"ситроене" строить планы новой жизни, которая не принесет никаких перемен.
Надо было убить время до шести часов. Боясь опоздать, я отбросил искушение
махнуть на Маврикий. Правда, длительность путешествия для меня ничего не значит,
но, прибыв на место, я не распоряжаюсь своими эмоциями и могу застрять в какойнибудь
точке. Это не жалобы, а опасения.
Поэтому я гулял, не слишком удаляясь от места встречи, и наносил визиты
вежливости людям, которые никоим образом не могли бы меня задержать. Например,
налоговому инспектору, который был последним, с кем я говорил при жизни. Он
драматически рассказывает об этом каждому, кого приводит в его кабинет
приближение срока подачи декларации. Этот наш разговор в понедельник вечером
внезапно приобрел особое значение - инспектор не может отделаться от мысли, что
он в какой-то мере стал причиной моей смерти. Не слишком ли сурово он отнесся к
подсчетам доходов, которые я ему представил? Несчастный потерял сон. Клиенты,
которым он успел поведать об этом случае, - тоже, поскольку приняли его слова за
скрытую угрозу.
Я застал его в парке, в кафе "Ротонда", он с безутешным видом ел курицу-гриль и
читал "Канар аншене". Здесь и мэтр Сонна - он вышел из-за столика, где сидел с
компанией финансистов, и, проходя мимо налогового инспектора, пожал ему руку.
Оба понимающе-сокрушенно покачали головами.
- Бедняга Лормо. Этот цирк в часовне...
- Представляешь, я последний, с кем он говорил при жизни!
- Я тоже! Если б ты знал, как я хлебнул лиха с его завещанием... Ладно, бог с
ним. Ты придешь в субботу играть в гольф?
- Не знаю.
- Обещают хорошую погоду.
- Меня еще беспокоит нога.
- А меня в клубе записали в слабаки.
Оставляю их с их бедами и порхаю под голыми ветвями парковых деревьев - ищу, с
кем бы выпить спокойно чашечку кофе или соснуть после обеда. Но самому выбрать и
спроециро-ваться на кого-нибудь мне трудно, похоже, мои желания буксуют, если не
сопрягаются с желанием живого человека. А нынче, сколько ни настраиваюсь, ничего
не могу уловить, - очевидно, я сейчас никому не нужен. В такое время я и сам не
без труда возвращался к работе и обычно подбадривал себя сладким.
Кондитерская Дюмонселей, желая обставить Лормо, работает без перерыва. Дети
Жанны-Мари сменяют друг друга за прилавком. Сегодня меж витрин мыкается
страдающая бу-лимией Мари-Па, изнывая от соблазнительных запахов и гоня от себя
искусительную мысль, что, пока мать отдыхает, она вполне могла бы безнаказанно
полакомиться. К тому же между часом и тремя покупателей никогда не бывает -
желающие подкрепиться предпочитают славной фирме "Дюмонсель" лавочки поскромнее,
с более доступными ценами.
Мари-Па хватается за пачку "Кэмел" в кармане халата, желая побороть одну тягу
другой: заменить наполеоны сигаретами. Вечером перед телевизором она выкуривает
по две пачки, чтобы перебить аппетит. Воспитательница в детском саду звала нас с
ней "жених и невеста". Хоть она на четыре года старше, но во дворе всегда
подходила ко мне. Мы держались за руки, делились друг с другом цветными
карандашами, играли в папу и маму, а нашим сыном был вечно копошившийся в
песочнице Жан-Ми. Она была красивой девчонкой, пока мать не подавила ее, не в
силах смириться с тем, что дочь взрослеет. Она и теперь еще вполне миловидна,
хоть ее и разнесло, вполне свежа, несмотря на горькую обиду, которую она топит в
калориях и табачном дыме. Возможно, попадись ей хороший человек, тоже солидной
комплекции, и теплое отношение потихоньку растопило бы лишний жир. Но от
ожирения в Эксе не лечатся, а объявления в отделе знакомств ("девушка 39 лет 110
кг, не утратившая надежд, ищет серьезного человека такого же веса") ее мамаша ни
за что бы не потерпела.
Если бы я мог поправлять волшебной палочкой промахи судьбы... Отыскать бы на
улице какого-нибудь симпатичного, добродушного толстяка, привести сюда, заманить
в кондитерскую, познакомить парочку... Но слишком концентрироваться на проблемах
Мари-Па, пожалуй, опасно — чего доброго, растрачусь до времени. А перед сыном
мне надо явиться вооруженным всеми своими способностями, если таковые окажутся.
Очень надеюсь. Ведь это будет первый раз, когда не я один пытаюсь войти в
контакт с живыми. Желание Люсьена должно дать мне сил ответить.
Вдруг распахивается дверь и входит... Нет, не упитанный прекрасный принц, а
мадемуазель Туссен. Вот про кого я совсем забыл. Да и она после похорон оставила
меня в покое.
- Добрый день, милочка, - говорит она елейным голоском.
- О, здравствуйте, мадемуазель Туссен, - живо отзывается Мари-Па. - Вы редко
заходите в такое время. Что прикажете?
- Ничего. Я хотела с вами поговорить.
Старая дева наклоняется над горой ром-баб и бесцеремонно хватает за руки
трепещущую кондитершу.
- Давайте откровенно. У вас есть любовник? Мари-Па, давно привыкшая к
материнским допросам,
даже не удивляется, а только опускает глаза, мотает головой и пожимает плечами:
- Да нет.
Туссен энергично встряхивает ее руки.
- Послушайте меня - отчаиваться рано. Что сказал бы ваш отец, он так гордился
вами!
- Я посвятила себя Иисусу, - смиренно лепечет Мари-Па.
- Ему это не больно надо. Разве вы не хотите иметь ребенка?
- О-о... - Мари-Па душераздирающе вздыхает.
- Сорок лет - пора бы пошевелиться, детка! Нечего надеяться на Святой Дух.
- Тридцать девять, - застенчиво поправляет моя бывшая "невеста".
- Тем более!
- Но для этого нужна пара...
- Отлично. Я вас записываю.
Туссен решительно щиплет девушку за пухлую ручку и топает к выходу, попирая
старинный паркет своими ботини-щами. Стеклянные витрины трясутся от ее шагов. Я
ничего не понял. Мари-Па тоже. Она застыла, глядя на дверь и машинально запустив
руку в пирожные на подносе.
Я догнал буддистку на углу у казино. Она в раздумье остановилась около дома
Дюмонселей, бордового с белыми щипцами особняка - по этажу на братьев и сестру,
а самый верхний - маменькин. Как раз в этот момент Одиль распахивает окно в
спальне Жана-Ми, чтобы поскорей его добудиться. Она не в духе и толкает створку
с такой силой, что от стены отлетает кусок штукатурки. Туссен, глядя на нее,
ухмыльнулась было, но тут же с сомнением поджала губы. Топая, как слон, она
двинулась по Женевской к вокзалу, на ходу ставя галочки в своем списке.
Приближаться к ней настолько, чтобы ухватить ее мысли, я все же опасаюсь,
поэтому слежу, оставаясь поодаль. Дойдя вдоль путей до переезда, она
направляется к домику стрелочника, где живет Альфонс. Он занят тем, что стирает
иней с листьев пластмассовой герани, макая кисточку в теплую воду.
- Эй, Озерэ, - приступает к нему Туссен, - я в этом году задумала развести
тюльпаны, заказала луковиц на сто квадратных метров, когда их надо сажать в
грунт?
- Да зачем тебе сажать: одна вода для поливки обойдется в копеечку, уж луку-то
купила бы сколько надо на рынке, - ворчит Альфонс. Они с Туссен знакомы шесть
десятков лет, и на "вы" он с ней только в магазине.
Дружески похлопав его по плечу, Туссен уточняет, что говорила о тюльпанах, журит
за рассеянность и без всякого перехода сообщает, что он мог бы составить счастье
какой-нибудь женщины.
- Мне и так неплохо, - отвечает Альфонс.
Тон у него непривычно хмурый. Скорее всего его расстроил Люсьен. Он, наверное,
уже видел, как сидит рядом с мальчуганом за столиком, вопрошает горчичный
стаканчик и покрывает своим ровным почерком прилежного ученика листок за
листком, записывая мои щедрые откровения об ангелах небесных, о моей маме,
Ламартине и Жюли Шарль.
- В одиночку вертеть стакан не получается, - вслух жалуется он.
- А о женитьбе ты не думал? - гнет свое Туссен. Альфонс пожимает плечами.
- Где ты найдешь такую женщину, которая была бы изящна, как тюльпан, и с
дырявыми легкими, но которой хватило бы на мой век, чтобы не сидеть тоскливо на
скамейке, откуда мы когда-то любовались озером вдвоем? Любовь - дело такое! Но
не буду тебе докучать, это не по твоей части, - добавил он, смягчаясь.
- Знаешь, - говорит Туссен, потупясь на кончики своих "луноходов", - я ведь уже
не девушка.
- Прости, - смущенно отводит глаза Альфонс.
- Да ты тут ни при чем, - с затаенным сожалением вздыхает Туссен. Он снова
осторожно смотрит ей в лицо.
- Ладно. - Она хлопает в ладоши у него перед носом, возвращая разговор в нужное
русло. - Что сделано, то сделано, а что нет, то нет. Буду говорить прямо, не
люблю ходить вокруг да около - ты ведь меня знаешь.
- Ну да, - подняв бровь, хмыкает Альфонс.
- Так вот, хочешь жениться на молодой Дюмонсель?
- На ком? - ужасается он. - На Мари-Па?
- Она мечтает иметь ребенка, в ее возрасте это нормально, но ее замкнуло на
образе отца, поэтому ей нравятся только пожилые мужчины. Так вперед! Я знаю, что
она от тебя без ума.
- Да на что она мне? - отпирается Альфонс. - И потом, она ведь не страдает
легкими.
- Ну, за этим дело не станет - она столько курит! Ну же, Альфонс! Решайся! Ты
отлично воспитал четверых чужих детей, и что это тебе дало? Только
неблагодарность и унижения. И эти Лормо продолжают бессовестно тебя
эксплуатировать.
- Неправда! - возмутился Альфонс.
- Для тебя, конечно, это благо, потому что ты один-одинешенек. Но надо же
шевелиться! Ты красивый, еще полный сил мужчина. И я знаю, как тебе хочется
стать отцом.
- В моем-то возрасте? - обороняется он.
- Такое бывало. Подумай: прелестный малыш, твой и ничей больше, такой же
забавный, каким был маленький Жак, то-то была бы радость на старости лет, а?
- Нет, - говорит Альфонс, протирая последний лист, - брось ты эти затеи, Тереза!
От твоих забот чувствуешь себя как на больничной койке. И вообще, даже если
допустить, что это возможно: Мари-Па, ребенок от нее и все прочее... как ты себе
представляешь, я буду изо дня в день выносить такую свекровушку? Не для того я,
благодаря поэзии, дожил до своих лет, чтобы под конец увязнуть в человеческой
глупости. А Жанна-Мари раньше своих детей не умрет - можешь мне поверить. Норов
не даст. Ну, мне пора, до свидания, перерыв кончается.
Альфонс запирает свой домик и уходит, а Туссен еще долго обескураженно смотрит,
как удаляется худощавая фигура, раскланивающаяся по пути с каждым встречным.
Потом достает листок и вычеркивает две строчки. На мгновение ее ручка замирает"
потом, разрывая бумагу, царапает какое-то имя. Чье именно, мне не видно,
впрочем, я и так уже потерял с ней сегодня немало времени. Может, у нее новая
идея: реин-карнировать меня, как пересаживают растение из горшка в горшок, -
мне-то что, пусть себе тешится.
Взлетаю над "Парк-отелем", башней из тонированного стекла, которая торчит на
месте бывшего городского сада, где я учился ходить. С птичьего полета вид у
города малопривлекательный. Это мой первый полет, и я еще плохо ориентируюсь, но
диссонанс между черепичными, разных цветов, кровлями, вычурными куполами
устаревших дворцов и примитивными бетонными коробками с безобразными, до жути
плоскими крышами и щетиной труб прямо-таки режет глаз, сверху это куда хуже, чем
снизу. Не мешало бы проектировщикам подумать и о мертвых!
Опускаюсь на паперть церкви Пресвятой Богородицы, с непривычки это получилось
довольно неловко: меня слегка мутит, как будто кружится голова. Проникаю в храм
и, дожидаясь, не явится ли наш приятель полицейский погасить свой долг,
перебираю молитвы. Народу много, сейчас самое время: верующие пациенты после
утренних процедур и тихого часа приходят поставить свечку для усиления действия
лечебных грязей. Пятифранковые монетки гулко падают в кружки соответствующего
святого. Заступник пребывающих в чистилище душ, похоже, никого не интересует.
Скуки ради подслушиваю грешки, вполголоса перечисляемые в исповедальне. Кюре
отпускает их, зевая.
Гийома что-то нет. Возможно, он задержался на учениях или на задании. Мне не
очень-то нужны его двести франков, но было бы жаль, если бы он пожадничал. Слово
есть слово, Люсь-ен ему поверил, и он не имеет права обманывать малыша. Не желая
разочаровываться до конца, переношусь в гараж Тортоц-ца. Условленный час еще не
наступил, но лучше я подожду на месте. Освоюсь с обстановкой, в которой мне
предстоит, так сказать, дебютировать в роли духа.
Люсьен точно так же изнывает от волнения в полукилометре от меня, сидя дома за
супер калорийным ужином, который мама приготовила ему, искупая свое отсутствие в
обед. Горячий шоколад, вафли с черникой, блинчики с каштановым кремом. А
перекармливать-то его ни к чему. Еще заснет над стаканом... Фабьена спросила,
приходил ли полицейский. Люсьен рассказал про сделку. С заколотыми на затылке
волосами Фабьена сразу помолодела и стала похожа не на мать, а на старшую сестру
своего сына. Она позвала его в кино на шесть часов. В "Рексе" снова крутят
"Бродягу и красотку", мой любимый фильм, мы смотрели его два раза все втроем, и
при других обстоятельствах меня бы очень тронуло это предложение. Люсьен сказал
спасибо, но он должен идти к Ксавье Тортоцца заниматься географией. Нет так нет.
Без четверти шесть с бьющимся сердцем мой сын берет портфель, где лежит только
стаканчик, лист крафта да еще на всякий случай "Знаешь ли ты Францию?". Но
Фабьена уже ушла в кино.
- Соболезную, мадам Лормо, - говорит кассирша.
- Благодарю вас, один билет..
В глубине гаража, где горит лампочка "Запасный выход", около сливной ямы,
сделали две подставки из покрышек и положили сверху три доски. От глаз мадам
Тортоцца, обслуживающей бензоколонку по ту сторону запертых решеток мастерской,
спиритов закрывал ряд грузовиков с опрокинутыми кабинами. В торжественном
молчании Люсьен развернул лист и поставил в центр горчичный стаканчик вверх
дном. Все уселись вокруг импровизированного стола на табуретках. Марко щелкнул
пальцами. Самба выдувает пузыри из жвачки. Ксавье Тортоцца зажег свечку и тоном
знатока сказал:
- Так им комфортнее.
В заднюю дверь вбежал запыхавшийся Жан-Мари Дюмон-сель.
- Пацаны, опоздал! - выпалил он, протирая запотевшие толстые очки. - У меня дома
напряг: дядя надрался в муниципальном совете и всыпал тетке, потому что на нее
наорала бабка, из-за того что она сожрала наполеоны, заказ барона Трибу...
- Не грузись, не в школе, - обрывает его Марко. - Выкинь всю эту муть из башки,
вали сюда и сиди тихо.
Жан-Мари послушно садится и глядит на стакан.
- Кто никогда не занимался спиритизмом? - спрашивает Тортоцца.
Жан-Мари украдкой озирается - все сидят с умным видом. Он робко поднимает палец.
- Вот наказание! - вздыхает Марко. - Люсьен, расскажи этому олуху.
Люсьен единым духом выдает технические сведения, которые почерпнул у Альфонса,
небрежно перечисляя имена и книги.
- А что это за Ламартина? - спрашивает Самба.
- Дикарь есть дикарь! - фыркает Марко.
- Я родился в Верхней Савойе! - обижается Самба.
- Вот я и говорю. Не Ламартина, а Ламартин, это тебе не телка какая-нибудь, а
поэт.
- Подумаешь! Что у нас, поэтов, что ли, нет! Это в Нижней Савойе...
- Что-что?! А ну повтори!
- Не цапайтесь, - вмешивается Тортоцца. - А то духи обидятся и не отзовутся.
Савояры враждующих штатов моментально успокаиваются и временно откладывают
войну. Люсьен с замиранием сердца прикасается указательным пальцем к краю
стакана. То же самое делают остальные, Повисает тишина, слышен только гул
включающегося каждые пять минут вентилятора.
- Есть тут кто-нибудь? - до жути важным голосом вопрошает Тортоцца.
Напыжась, концентрирую всю волю на стакане.
- Кто будет толкать, по шеям накостыляю! - предупреждает Марко.
Стакан не двигается.
- Пусть разогреется, - говорит Тортоцца.
- Думайте все о моем отце, - шепчет Люсьен.
- А я его не знал, - говорит Самба.
- Высокий такой, спортивный, волосы как у Люсьена, большой приколист, -
описывает Марко. - Клевый мужик.
- Ясно, - кивает Самба и настраивается по этому портрету-роботу.
Со стороны заваленного пустыми канистрами от масла стола в дальнем углу
раздается скрип. Люсьен вздрагивает, стакан качается.
- Папа, это ты?
Всей силой мысли пихаю стакан. Это все-таки не кровать. Ребята, не дыша и
вытянув руки, не сводят глаз со сдвинутых пальцев. Даже вентилятор затих.
- Ты меня слышишь, папа?
Стакан вдруг срывается с места и скользит к слову "да".
- Класс! - вскрикивает сын Жана-Гю и замирает с открытым ртом.
Я и сам поражен. Волна неудержимой радости захлестывает меня, сметает все
внутренние преграды. Давай, малыш, еще вопрос!
- Где ты сейчас? - сдавленным голосом спрашивает Люсьен.
Как ему объяснить? Пока я подыскиваю слова и примериваюсь к буквам на бумаге,
вмешивается Тортоцца:
- Это слишком трудно. Не спеши, сначала спрашивай просто "да" или "нет", иначе
он не поймет.
- Мой папа был не такой уж тупой! - вскидывается Люсьен.
- Не лезь! - говорит Марко. - Делай как чувствуешь, Люсьен.
Тишину снова нарушает скрип. Люсьен настороженно косится в угол и снова
обращается ко мне. С большим трудом он выговаривает то, что мучает его больше
всего:
- Ты в раю?
Врать не хочется, но стакан помимо моей воли описывает круг на месте и снова
показывает "да". Люсьен испытывает огромное облегчение, и я радуюсь за него.
Выходит, я не так уж соврал: возможность говорить - это и есть рай.
- Ты не сердишься, что я продал картину с кутежом в Кларафоне?
Он еще не договорил, а я уже ответил "нет". Престиж моего сына растет с каждой
минутой.
...Закладка в соц.сетях
