Жанр: Драма
Какое надувательство
...мне следует уснуть и выбросить его из головы. Она
не понимает одного: я никогда не смогу
выбросить этот фильм из головы. И в этом тайном своем знании я откидываюсь на
спину и делаю вид, будто сплю,
положив голову ей на колени, а сам сквозь полузакрытые веки разглядываю янтарные
блики, играющие у нее на лице. Свет,
тень. Свет, тень. Свет, тень.
Часть первая
ЛОНДОН
Август 1990
Кеннет сказал:
- Мисс, вы случайно не знаете, где моя спальня?
Ширли грустно покачала головой:
- Боюсь, что нет.
Кеннет сказал:
- О, - и умолк. - Простите. Я пойду.
Ширли поколебалась - в ней собиралась решимость.
- Нет. Постойте. - Она сделала повелительный жест. - Отвернитесь на
минутку.
Кеннет отвернулся и уперся взглядом в зеркало, где увидел свое отражение,
а у себя за плечом - отражение Ширли.
Она стояла спиной к нему и через голову стаскивала комбинацию.
Он сказал:
- Э... секундочку, мисс.
Моя рука, лежавшая между ног, дрогнула. Кеннет торопливо опустил зеркало
- оно подвешено на шарнирах.
Ширли оглянулась:
- А вы милый. - Комбинацию она уже стянула и теперь начала расстегивать
бюстгальтер.
Рука моя задвигалась, лениво поглаживая грубую ткань джинсов.
Ширли спряталась за головой Кеннета. Кеннет сказал:
- Ну, э... симпатичное лицо - это еще, знаете ли, не все.
По-прежнему удерживая зеркало, он старался не смотреть в него, но время
от времени совладать с собой не мог.
При каждом взгляде лицо его слегка кривилось, как от физической боли. Ширли
надела ночную сорочку.
Кеннет сказал:
- Не все то золото, что блестит.
Она вынырнула из-за его головы, тело уже закутано в короткий халатик, и
сказала:
- Теперь можете повернуться.
Кеннет обернулся и посмотрел на нее. Казалось, он доволен.
- Ничего себе. Весьма вызывающе.
Ширли смущенно откинула со лба прядь.
Рука моя замерла. Я потянулся к кнопке "пауза", но передумал.
Кеннет принялся расхаживать по комнате, потом с напускным вызовом
произнес:
- Ну, я полагаю, все, что здесь сегодня произошло, должно было вас
довольно сильно напугать.
- Да нет, не очень. - Ширли села на двуспальную кровать из тяжелых
дубовых досок
Кеннет быстро подошел к ней.
- А меня - да.
Ширли сказала:
- У меня есть мысль, - и чуть подалась вперед. Кеннет отвернулся и вновь
заходил по комнате.
Как бы самому себе он пробормотал:
- Да, и у меня парочка имеется.
Ширли сказала, похлопав по кровати:
- Подойдите и сядьте сюда. Присядьте же.
Заиграл оркестр, но никто из них этого не заметил. Кеннет присел с ней
рядом. Она сказала:
- У меня есть предложение.
Кеннет ответил:
- Вот как?
Ширли придвинулась к нему чуть ближе:
- Почему бы вам не остаться сегодня здесь? Меня что-то не прельщает
проводить ночь в одиночестве, а так мы
составим друг другу компанию.
Едва Ширли это произнесла, Кеннет повернулся и склонился к ней. Какой-то
миг казалось, что они сейчас
поцелуются.
Я внимательно смотрел.
Кеннет отвернулся:
- Да, это... довольно неплохой план, мисс, но... - Он встал и снова стал
мерить шагами комнату. - Я... мы с вами еще
не очень хорошо знакомы...
Он направился к двери. Ширли, казалось, что-то произнесла, но тихо и
неразборчиво, после чего принялась
отворачивать на постели простыни и взбивать подушки. Она снова отражалась, на
сей раз - в большом зеркале напротив
кровати. Она не заметила, как Кеннет дошел до двери. Он оглянулся, бросил на нее
последний взгляд и тихонько
выскользнул в коридор.
По-прежнему оправляя постель, Ширли произнесла:
- А я замечательно устроюсь... - Она обернулась и замолчала, увидев, что
Кеннет уже ушел. - ...в кресле.
Я нажал кнопку обратной перемотки.
На какой-то миг Ширли замерла: рот ее был приоткрыт, все тело
сотрясалось. Затем она повернулась, разгладила
постель, Кеннет спиной вошел в комнату, Ширли, казалось, что-то произнесла, села
на кровать, Кеннет, казалось, что-то
произнес, присел к ней, они, судя по всему, поговорили, он встал и зашагал
спиной, быстро отошел от нее, она встала,
Кеннет шагал и разговаривал, она поправила волосы, он отвернулся, она спряталась
у него за головой, начала снимать
ночную сорочку, лицо Кеннета то и дело кривилось, он дергал зеркало вверх и
вниз, Ширли снова надела бюстгальтер,
вынырнула из-за его головы, начала натягивать через голову комбинацию, что-то
сказала, Кеннет торопливо поднял
зеркало, что-то сказал, бросил в зеркало взгляд, и Ширли принялась снова
протискиваться в комбинацию.
Я нажал на кнопку "пауза".
В зеркале отражались лицо Кеннета и спина Ширли. Кеннет и Ширли
вздрагивали. Я снова нажал на "паузу". Они
чуть сдвинулись. Я нажимал на кнопку снова и снова. Они дергано задвигались.
Ширли шевельнула руками. Еще раз. И
еще. Она извивалась. Она снимала комбинацию. Стягивала ее через голову. Кеннет
смотрел на нее. Он знал, что
подглядывать за нею нельзя. Комбинация почти сползла с головы. Руки Ширли были
задраны над головой.
Моя рука, лежавшая между ног, дрогнула.
Кеннет что-то произнес - беззвучно и медленно. Два слова, но казалось,
они длятся долго. Затем Ширли
продолжила стягивать комбинацию через голову. Вот закончила - в несколько
дерганых приемов. Завела руки за спину.
Пальцы нащупывали застежку бюстгальтера.
Рука моя лениво поглаживала грубую ткань джинсов.
Ширли обернулась. Начала делать шаг. Исчезла за головой Кеннета.
Кеннет стал что-то произносить.
В дверь постучали.
- Вот черт! - Я вскочил с кресла. Выключил видеомагнитофон. Экран из
черно-белого сделался цветным, вернулся
звук: мужской голос, очень низкий и громкий. На экране возник мужчина - он
обнимал ребенка. Какая-то документалка. Я
убавил в телевизоре звук и проверил, застегнуты ли у меня штаны.
Оглядел всю квартиру. В ней было очень неприбрано. Я решил, что с этим
уже ничего не поделаешь, и пошел
открывать. Кто там может быть - в четверть десятого вечера, в четверг?
Я приоткрыл дверь на несколько дюймов. Там стояла женщина.
У нее были проницательные и очень умные глаза, в которые я бы, конечно,
смотрел не отрываясь, если б не прятал
от нее взгляд намеренно, предпочитая разглядывать бледное лицо, слегка
обсыпанное веснушками, и густые волосы с
медным отливом. Она мне улыбнулась - но не заискивающе, а только чтобы сверкнуть
отличными зубами и заставить меня
улыбнуться в ответ, как бы трудно это ни было. Мне удалось воспроизвести нечто
отдаленно напоминающее зловещую
полуухмылку. Странно и захватывающе - обнаружить у себя на пороге незнакомку.
Если б только удовольствие не
портилось неудачным моментом и меня настойчиво не грызло ощущение, что где-то я
уже видел эту женщину. Что мне
полагается узнать ее и даже вспомнить имя. В левой руке она держала сложенный
пополам лист бумаги; правой шарила по
бедру, точно пыталась нащупать карман, куда этот листок спрятать.
- Здравствуйте, - произнесла она.
- Здравствуйте.
- Я вам не помешала, правда?
- Вовсе нет. Я просто смотрел телевизор.
- Дело в том, что... Э-э, я знаю, что мы с вами не очень хорошо знакомы,
но подумала, что могу попросить вас об
одной услуге. Если вы не возражаете.
- Да нет, нормально. Может быть, зайдете?
- Спасибо.
Пока она переступала порог моей квартиры, я пытался вспомнить, когда у
меня вообще бывали гости. Наверное,
после приезда мамы - никого два, а то и три года. Тогда же я в последний раз
вытирал пыль и включал пылесос. О чем это
она вообще: "Мы с вами не очень хорошо знакомы"? Странная такая.
- Повесить ваше пальто в шкаф? - спросил я. Она вытаращилась на меня, и
только тут я заметил, что на ней нет
никакого пальто - только джинсы и хлопчатобумажная блузка. Это меня несколько
сбило с толку, но неловкость удалось
погасить нервным смешком. Хихикнули мы вместе. На улице стояла жара, в конце
концов, да и пока не стемнело.
- Итак, - произнес я, когда мы сели, - чем могу служить?
- Дело в следующем, - начала она.
Но стоило ей заговорить, как мое внимание привлекли пигментные пятна у
нее на запястье, и я принялся гадать,
сколько ей может быть лет. В ее лице и особенно в глазах светилось чуть ли не
детское свежее любопытство, и лишь по
одному этому признаку я бы решил, что ей максимум чуть за тридцать; однако чтото
наводило на мысль, не ближе ли она к
моему возрасту или даже старше: вероятно, уже за сорок, а то еще больше, и, пока
я пытался решить для себя этот вопрос,
до меня вдруг дошло, что гостья умолкла и ждет какого-то ответа, а я не слышал
ни единого слова.
Повисла долгая и мучительная пауза. Я встал, сунул руки в карманы и
подошел к окну. Ничего не оставалось -
только обернуться через несколько секунд и как можно вежливее попросить:
- Не могли бы вы повторить все это еще разок?
Она удивилась, но постаралась это скрыть.
- Конечно.
И начала объяснять все заново, только на этот раз, стоя у окна, я понял,
что передо мной - телевизор и я не могу
оторвать глаз от смуглого и темноволосого улыбчивого джентльмена на экране. Он
обнимал маленького мальчика и, судя
по всему, изо всех сил старался ему понравиться, а мальчуган стоял по стойке
смирно и таращился в пространство, чуть ли
не отталкивая добродушного черноусого дядьку, с лица которого не сползала
улыбка. Что-то во всей этой напряженной и
неестественной сцене настолько завораживало, что я совсем забыл: я должен
слушать женщину, и опомнился, только когда
она почти закончила. И только тут осознал, что по-прежнему не имею ни малейшего
понятия, о чем она говорила.
Повисла еще одна пауза - дольше и мучительнее первой. Свой следующий ход
я сперва тщательно обдумал:
глубокомысленная небрежная проходка в другой конец комнаты, где я столь же
небрежно обопрусь ягодицами о край
обеденного стола так, чтобы слегка отклониться назад, когда окажусь к гостье
лицом. Вот тогда-то я и произнес:
- А вам не покажется затруднительным пройти все это снова по пунктам?
Несколько секунд она очень пристально меня разглядывала.
- Я надеюсь, что не обижу вас, Майкл, если поинтересуюсь: с вами все в
порядке?
Вопрос резонный по всем меркам, но на честный ответ мне не хватало
мужества.
- Видите ли, дело в моей сосредоточенности, - сказал я. - Она уже не та,
что раньше. Наверное, слишком много
телевизор смотрю. Если бы вы могли... еще раз... Я вас внимательно слушаю.
Честное слово.
Рискованный финт. Нисколько бы не удивился, если б она после этого просто
встала и вышла из комнаты. Она
взглянула на листок бумаги в руке и, как мне показалось, задумалась, не бросить
ли эту неблагодарную затею - заставить
меня прислушаться к нескольким простым словам на внятном английском языке. Но
все же, набрав в грудь побольше
воздуху, заговорила снова - медленно, громко и размеренно. Ясно, что это мой
последний шанс.
И тут я бы прислушался - вот честное слово, прислушался бы: любопытство
мое возбудилось, не говоря обо всем
остальном, но мозг отказывался тормозить, все чувства вертелись вихрем - она
назвала меня по имени, она только что
назвала меня по имени - Майкл, она же точно сказала: "Я надеюсь, что не обижу
вас, Майкл", а я даже припомнить не мог,
когда кто-то называл меня по имени, должно быть, еще когда мама приезжала, два,
а то и три года назад, а самое смешное,
что если она знает, как меня зовут, то вполне вероятно, что и я знаю ее имя, или
знал раньше, или должен знать, - наверное,
нас когда-то знакомили. И я так увлекся, подбирая имя к ее лицу, помещая ее лицо
в контекст ситуации, что совершенно
забыл прислушиваться к ее медленной, громкой, размеренной речи, поэтому, как
только она закончила, тотчас понял, что
нам предстоит: нам предстояло гораздо больше - нам предстояло что-то гораздо
больше и гораздо, гораздо хуже, чем еще
одна долгая и мучительная пауза.
- Вы ведь совсем не слушали меня, правда?
Я кивнул.
- У меня такое чувство, - сказала она, быстро вставая на ноги, - что я
попусту трачу время.
Она с упреком посмотрела на меня, а я, зная, что терять мне больше
нечего, посмотрел на нее.
- Можно вас кое о чем спросить?
Она пожала плечами:
- Почему нет?
- Вы кто?
Глаза ее расширились, и мне показалось, что она даже отступила на шаг,
хотя, насколько я видел, она не
шелохнулась.
- Простите?
- Я не знаю, кто вы такая.
Женщина улыбнулась безрадостно и недоверчиво.
- Фиона.
- Фиона. - Имя тяжело плюхнулось мне в мозг - и никакого эха. - Мы должны
быть знакомы?
- Я ваша соседка. Моя квартира - напротив вашей, через коридор. Я
представилась вам несколько недель назад. Мы
с вами встречаемся на лестнице... три или четыре раза в неделю. Вы здороваетесь.
Я поморгал и подступил к ней чуть ближе, откровенно рассматривая ее лицо.
С неимоверным усилием напряг
память. Фиона... Но имя не всплывало - я не слышал его, по крайней мере в
последнее время. И хотя мне действительно
показалось, что в лице ее проскальзывает нечто отдаленно знакомое, происхождение
этого ощущения оставалось неявным:
оно отдавало не столько повседневными встречами на лестнице, сколько тем
чувством, когда тебе показывают выцветший
снимок давно усопшего предка, в чертах которого еще можно разглядеть призрак
фамильного сходства. Фиона...
- А когда вы мне представились, - спросил я, - я вам что-нибудь сказал?
- Да нет, не очень много. Мне вы даже показались довольно недружелюбным.
Но с другой стороны, я не привыкла
легко сдаваться, а потому продолжала с вами здороваться.
- Спасибо. - Я сел в кресло. - Спасибо вам.
Фиона осталась стоять у двери.
- Так я пойду?
- Нет - прошу вас. Пожалуйста, будьте ко мне снисходительны. Возможно, у
нас еще что-нибудь и получится.
Сядьте, пожалуйста.
Фиона помедлила и приоткрыла дверь на лестничную площадку. Я сделал вид,
что не заметил: дверь осталась
открытой, когда Фиона пристроилась на краешке дивана, неестественно выпрямив
спину и сложив на коленях руки.
- О чем вы только что говорили?
- Вы хотите, чтобы я все заново повторила?
- Вкратце. В двух словах.
- Я просила вас оказать мне финансовую поддержку. Я собираю пожертвования
на велосипедный поход - для
больницы. - И она передала мне лист бумаги, примерно половина которого была
покрыта подписями.
Несколько строк вверху листка объясняли суть этого события и цель сбора
средств. Я пробежал по ним глазами и
сказал:
- Сорок миль - это же очень далеко. Должно быть, вы хорошо подготовлены.
- Ну, раньше я ничего подобного не делала, а теперь подумала, что неплохо
бы поездить и на людей посмотреть.
Я сложил лист вдвое, отодвинул его в сторону и на минуту задумался. Я
чувствовал, как во мне вздымается новая
энергия, меня подмывало расхохотаться, и соблазн этот, как ни странно, был
весьма силен.
- Знаете, что самое смешное? Сказать вам?
- Пожалуйста.
- Это самый длинный разговор, что был у меня, - то есть, больше, чем
сейчас, я ни с кем не говорил, - наверное, за
последние два года. Куда там - больше двух лет. Самый длинный.
Фиона недоверчиво рассмеялась:
- Но мы же едва словом перемолвились.
- И тем не менее.
Она снова засмеялась.
- Какая нелепость. Вы что - на необитаемом острове живете?
- Нет. Вот тут и живу.
Она смущенно тряхнула головой:
- Как же так?
- Не знаю. Мне просто не хотелось. Это не сознательное решение или что-то
еще - просто случая ни разу не
представилось. Вы удивитесь, но это оказалось очень просто. Наверное, в прежние
времена с кем-нибудь разговаривать мне
приходилось - в магазинах и прочих местах. Теперь все покупать можно в
супермаркете, деньги получать - в банкомате.
Вот, пожалуй, и все.
Мне в голову пришла одна мысль, я встал и снял телефонную трубку. Аппарат
пока не отключили.
- А вам мой голос странным не кажется? Как он звучит?
- Нормально звучит. Вполне обычно.
- А эта квартира? Здесь не воняет?
- Ну, немного... душновато.
Я взял пульт, чтобы выключить телевизор. Мальчишки с остановившимся
бессмысленным взглядом и такой же
прямой и напряженной спиной, как у Фионы, на экране уже не было, однако
добродушный дядька с широченной ухмылкой
и густыми черными усами все еще скакал - только на этот раз он был в военной
форме и его окружали мужчины того же
возраста, национальности и выправки. Несколько секунд я смотрел на него, и в
голове начало сгущаться еще одно
воспоминание.
- Я знаю, кто это, - сказал я, щелкнув пальцами. - Это... как его...
президент Ирака.
- Майкл, все знают, кто это. Это Саддам Хусейн.
- Точно. Саддам. - И перед тем, как выключить телевизор, я спросил: - А
что за мальчик был с ним? Мальчик,
которого он пытался обнять?
- Вы что - новости не смотрите? Один из заложников. Саддам демонстрирует
их по телевизору, как скот или вроде
того.
Прозвучало не очень внятно, но я понимал, что сейчас не время для
подробных объяснений. Я выключил телевизор
и сказал, с интересом прислушиваясь к собственному голосу:
- Простите меня, вероятно, вы думаете, что я невежа. Вы не хотите чегонибудь
выпить? У меня есть вино,
апельсиновый сок, пиво, лимонад и даже немного виски. Мне кажется.
Фиона замялась.
- Дверь можем оставить открытой, если вам хочется. Я не возражаю.
Тут она улыбнулась, откинулась на спинку дивана и положила ногу на ногу:
- Ну а почему ж нет? Это будет очень славно.
- Вина?
- Нет, наверное - апельсиновый сок, пожалуйста. А то в горле все
пересохло.
Кухонька оставалась самым чистым местом в моей квартире. Пыль я никогда
не вытирал и пылесосом не
пользовался - стороннему наблюдателю пыль в глаза не бросается, на нее можно и
не обращать внимания, а вот пятна и
кляксы засохшей еды на сверкающих белых поверхностях я терпеть не мог. Поэтому
только удалившись в кухню и включив
стоваттные софиты, бесстрашно залившие лучами чистого, яркого света все
сверкающие углы и закоулки помещения, я
вернул себе немного уверенности. Медленно сгущались сумерки, и первым делом,
подойдя к раковине, я увидел отражение
собственного лица, призрачно зависшее за моим окном на высоте пятого этажа.
Именно к этому лицу Фиона обращалась
последние пять минут. Глаза припухли от недосыпа и налились кровью от
бесконечного разглядывания телевизионного
экрана; в уголках рта начали вырисовываться глубокие борозды, хотя отчасти их
скрывала двухдневная щетина; подбородок
был по-прежнему относительно тверд, но еще три-четыре года - и он, вероятно,
обвиснет и удвоится; волосы, некогда
рыжевато-каштановые, теперь были исполосованы сединой и отчаянно нуждались в
стрижке и укладке: они торчали дыбом;
еще виднелись остатки пробора, но настолько неуверенные и тщетные, что легко
извинить наблюдателя, не разглядевшего
их вовсе, - да и вообще, был ли пробор? Лицо и впрямь не очень дружелюбное,
глаза, глубокие и бархатисто-синие, если и
намекали некогда на бездонные возможности, то теперь смотрели отчужденно и
настороженно. Однако лицо оставалось
честным. Такому лицу можно доверять.
А если заглянуть глубже - что там? Я всмотрелся в сумерки. Там - немного.
В окрестных домах зажглись
разрозненные огоньки, из открытых окон неслось тихое бормотание телевизоров и
стереосистем. Душный августовский
вечер, типичный для лета, которое, казалось, извлекает злобное удовольствие,
испытывая лондонцев на выживаемость,
денно и нощно накрывая их волнами густой жары. Поглядев вниз, я заметил в
скверике какое-то движение. Две тени - одна
очень маленькая. Старушка выгуливает собачонку, и та, должно быть, очень
старается не отставать, бросаясь от одного
кустика к другому, а все нервы у бедняги натянуты до предела и звенят от тайных
вечерних наслаждений. Я прислушался к
прерывистым шорохам и шелестам - если не считать периодического воя далеких
сирен, другие звуки не прорывались
сквозь монотонный гул Лондона, доносившийся как из-под земли.
Отвернувшись от окна, я вытащил из холодильника пакет апельсинового сока,
отколол в стакан три или четыре
кубика льда и залил их соком. Пока кубики поднимались к краю стакана, их
мелодичное постукивание друг о друга радовало
слух. Я налил себе пива и вынес напитки в гостиную.
Остановившись на пороге, я попробовал взглянуть на комнату с той же
объективностью, с какой вынес приговор
собственному отражению: мне хотелось представить впечатление, произведенное моим
жилищем на Фиону. А та
наблюдала за мной, поэтому времени было немного, однако кое-какие быстрые
наблюдения произвести удалось: например,
шторы, доставшиеся от прежних хозяев, и картины, купленные много лет назад,
совершенно не отражают моих нынешних
вкусов; слишком много поверхностей - стол, подоконники, верх телевизора,
каминная полка, - и все завалено бумагами,
журналами и видеокассетами, а не украшено тщательно подобранными предметами
искусства, которые могли бы придать
комнате объем и отпечаток личности; книжные стеллажи, возведенные мною
собственноручно, но тоже много лет назад, от
книг преимущественно очищены (те были свалены в картонные коробки, башней
громоздившиеся в свободной спальне) и
набиты видеокассетами с готовыми записями или обрывками фильмов и телепрограмм,
записанных с эфира. Кассеты
стояли рядами, громоздились стопками. Вот комната, подумал я, и она представляет
собой нечто не слишком отличное от
лица, отразившегося в кухонном окне: в ней имеется потенциал радушия, однако
смесью небрежности и пренебрежения она
превращена во что-то несуразное и чуть ли не сверхъестественно безликое.
Через несколько минут беседы Фиона заявила о квартире следующее: ей
кажется, что здесь не хватает комнатных
цветов. Она очень хвалила цикламены и гибискусы. Лирически превозносила
цинерарии и декоративную спаржу. В
последнее время особенно без ума от цинерарии, сказала она. Мне раньше никогда
не приходило в голову покупать
домашние растения, и я попробовал вообразить, каково делить с живым и растущим
организмом эту комнату, а также весь
мой черствый мусор из фильмов и журналов. Я налил себе еще пива, а ей принес
апельсинового сока, и на этот раз она
попросила добавить в него водки. Мне стало ясно, что женщина она добрая и
дружелюбная, поскольку, когда я подсел к ней
на диван заполнить бланк пожертвований, осталась весьма довольна тем, что ноги
наши случайно соприкоснулись, в
сторону не дернулась, - а когда я вписывал сумму и ставил подпись, бедра наши
касались друг друга довольно долго, и я не
мог понять, как это случилось, - наверное, это Фиона придвинулась ко мне
поближе. Вскоре выяснилось, что и уходить она
не торопится, ей почему-то нравится со мной разговаривать - с человеком,
которому в ответ и сказать-то нечего, - и поэтому
я пришел к выводу, что она сама как-то храбро, неприметно и безрассудно
истосковалась по общению: хоть я сегодня
вечером и неважный собеседник, а поведение мое в самом начале явно ее напугало,
она все же не уходила, все больше и
больше расслаблялась и становилась все разговорчивей. Не помню, сколько она у
меня просидела и о чем мы с нею
говорили, помню только, что мне это поначалу нравилось - все эти непривычные
занятия разговорами; и только много
времени спустя, должно быть после нескольких стаканов, я снова почувствовал, что
утомился и мне уже не по себе. Даже не
знаю, почему это произошло - мне по-прежнему нравилось разговаривать с нею, - но
неожиданно меня охватило
неодолимое желание остаться одному. Фиона продолжала говорить, я ей, наверное,
даже что-то отвечал, но внимание мое
начало рассеиваться и вновь сосредоточилось на Фионе, только когда она сказала:
- Я не выключаюсь.
- Простите?
- Я не выключаюсь. - И она кивнула на мою руку.
Я к тому времени вернулся в кресло напротив и, сам того не сознавая, взял
видеопульт. И теперь он был направлен
на нее, а палец мой замер на кнопке "пауза".
- Ну, пожалуй, пойду, - сказала она и поднялась с дивана.
Пока она шла к двери, я вдруг подумал, что надо бы как-то спасти
ситуацию, и выпалил:
- Наверное, я куплю себе какое-нибудь растение. Тут все станет подругому.
Фиона обернулась.
- У меня по пути с работы есть небольшая теплица, - тихо сказала она, - я
могу вам купить, если хотите. Завтра
принесу.
- Спасибо. Это очень любезно с вашей стороны.
И она ушла. Несколько секунд после того, как за нею закрылась дверь, я
переживал любопытное ощущение:
одиночество. Но одиночество это смешивалось с облегчением. А еще чуть погодя
облегчение совершенно вытеснило
одиночество, затопив и успокоив меня, мягко подвело к креслу. На подлокотниках
кресла ждали два моих друга, два
испытанных соратника - пульты управления видеомагнитофоном и телевизором. Я
включил их, нажал на
"воспроизведение", и Кеннет произнес:
- Ну, э... симпатичное лицо - это еще, знаете ли, не все.
На следующее утро я проснулся с ощущением, что произошло нечто
мимолетное. Событие это, чем бы оно ни
оказалось, на данной стадии никаких попыток анализа не переживет; мне же очень
хотелось воспользоваться его самым
непосредственным симптомом, а именно небывалым в последнее время всплеском
умственной и физической энергии. Вот
уже несколько месяцев на моем ментальном горизонте клубилось и нависало
несколько довольно неприятных задач, но в
тот день я почувствовал, что бремя их стало легче и они просто расстилаются
передо мной, нисколько не угрожая, а и вовсе
даже маня, словно ступени, уводящие в светлое будущее. Я не стал залеживаться в
постели. Встал, залез под душ, сварганил
себе кое-какой завтрак, вымыл посуду и принялся пылесосить. Прошелся повсюду
тряпкой, соскребая слой слежавшейся
пыли - такой толстый, что после каждого мазка тряпку приходилось вытряхивать в
окно. Затем, слегка утомившись, начал
бессистемно прибирать и переставлять вещи. Среди прочего меня очень беспокоило,
смогу ли найти некоторые бумаги на
тех же местах, где оставил их много месяцев назад, - я намеревался днем заново
ознакомиться с ними и взяться за работу.
Поиск занял около получаса, но бумаги все-таки нашлись, и я сложил их в стопку
на очистившемся столе.
Вне всякого сомнения, день складывался весьма необычно, и я усугубил его
необычность еще одним поступком.
Вышел на прогулку.
Квартира моя располагалась в глубине большого многоквартирного дома,
фасадом выходившего на парк Баттерси.
Хотя это послужило чуть ли не главной причиной ее покупки лет семь
...Закладка в соц.сетях
