Жанр: Драма
Чтиво
...но под благополучием, успехом, другой сумасшедшей
жизнью.
Мицкевич вертел в пальцах стакан:
- Я прочел много воспоминаний об этих лагерях. Собственно, все, что
опубликовано. Но часто меня раздражает назойливое морализаторство авторов.
Чем меньше человек пробыл в лагере, тем с большей легкостью осуждает ближних. А
я уже никого никогда не буду судить.
Он на минуту умолк.
- Но почему ты именно ко мне с этим приехал?
- Погоди. Я несколько лет, да, изрядный кусок времени провел в шахте, и был у
меня там приятель, паренек из наших краев. Осенью сорок четвертого этому
мальчишке - ему тогда было семнадцать лет - командир, не то капитан, не то
ротмистр, приказал привести в исполнение приговор: убрать осведомителя НКВД.
Малый пошел, агента застрелил, но его схватили. Под пытками он выдал своего
командира. А теперь, много лет спустя, я читаю исторические труды, в которых
этот командир прославляется как герой и мученик, а мой лагерный друг, в то время
почти ребенок, остался в истории страны как предатель, ренегат, символ позора.
Ну и что получается?
Человека, который легкомысленно отправил пацана на ужасное задание, позволят в
ранг святых, а жертву его беспечности раз и навсегда сталкивают в наше
национальное пекло. Нет, с этим я не могу согласиться.
Я смотрел на кушетку и видел, что она стоит криво. В изголовье лежал
заблудившийся отблеск продравшегося через грозовые тучи солнца, а может,
уличного фонаря.
- Строка в истории - случайность. И развенчание истории тоже. Так уж сложилась
жизнь у этого ротмистра и у этого парня. И ничего ты тут не изменишь.
- Но я постоянно об этом думаю. И о разных других случаях, и обо всей нашей
лагерной Голгофе.
Он полез в карман за сигаретами. Прикурил от зажигалки, кажется тоже золотой,
украшенной какими-то камушками.
- А помнишь, кто меня выдал?
Я встал, чтобы повернуть выключатель.
- Кто тебя выдал? Не знаю. Откуда мне знать?
Комнату залил яркий свет.
- Ты, - сказал он, сощурившись. - Ты меня выдал.
Остолбенев, я застыл посреди комнаты.
- Я? - выдавил с трудом.
- Да. Ты. Погаси свет. Я послушно погасил.
- Тони, с тобой творится что-то неладное. Ты обезумел в этом безумном мире. Ведь
мы вместе партизанили. Вспомни, кажется, это было на Пасху сорок пятого. Мы
сидели в какой-то усадьбе на краю Рудницкой пущи.
Светало, мы чистили оружие, и мне пришла в голову дурацкая идея поиграть в
русскую рулетку. Я повернул барабан нагана, барабан с одним патроном, и нажал
курок. На мою беду, револьвер выстрелил, пуля пробила тебе ладонь, когда ты
поднял руку, чтобы перекреститься или пригладить волосы. Помнишь, мы целый день
убегали, петляли в пуще, потому что вокруг полно было карательных батальонов, и
я все время тебя тащил, хотя другие сменялись каждые полкилометра.
Мицкевич криво усмехнулся:
- Да я никогда не крестился, я же караим, и всегда был караимом. Ты меня выдал в
городе. Язык у тебя очень длинный. Протрепался кому-то, что я прячу оружие,
кстати, советский наган.
- Тони, я, кажется, тоже начинаю сходить с ума. Меня же не было в городе.
Мы вместе ушли к партизанам. Покажи правую руку.
Он затянулся сигаретой и спрятал руку под стол.
- Зачем тебе моя рука? Я приехал не для того, чтобы сводить с тобой счеты.
Или с кем-нибудь еще.
Я выскочил из-за стола. Стекла звенели от очередного удара грома, не спеша
удалявшегося в сторону Праги.
- Дай руку. - Я схватил Мицкевича за плечо, а он со все той же кривой усмешкой
отвел руку назад.
Тогда я зажег свет и с силой рванул вяло сопротивляющуюся руку.
- Гляди, Тони, вот он, шрам. Прямо посередине. Пуля прошла навылет.
А он беззлобно рассмеялся:
- Это дрель прошла навылет. В автомастерской, в начале моей американской
карьеры.
Обескураженный, я вернулся на свою разворошенную постель. Сел, обхватив руками
тяжелую, как цементная глыба, голову. Опять где-то ударил гром, электрический
свет на мгновенье померк.
- Тони, ведь, если постараться, можно найти свидетелей. Одна из наших связных
живет в Гданьске...
- Не надо усложнять нашу общую судьбу. Ты начитался партизанских книжек, у вас
они были в моде. Выдал меня, и точка.
Подошел, похоже, с намерением дружески меня обнять, но только потрепал по плечу:
- Я же знаю, ты не нарочно. И не будем больше к этому возвращаться.
- Ты специально прилетел на собственном самолете, чтобы мне это сказать,
напомнить, пристыдить.
- Нет, я прилетел с другой целью. Но ты - единственный на свете свидетель моей
молодости. Нам с тобой снятся одни и те же сны.
- Тони, мне вообще никакие сны не снятся. Я мало что помню, но не забыл, что
прострелил руку товарищу, которого мы потом спрятали в лесной сторожке.
- Ну хорошо. Мне пора. У меня назначена встреча.
- Почему ты внес за меня залог? Он молча направился к двери.
- Не уверен, что мы с тобой когда-нибудь встречались.
Он обернулся и торжественно произнес:
- Я тебя прощаю.
Я кинулся за ним вдогонку, но он уже был на лестнице. Я подбежал к окну.
Тучи медленно расступались. За Дворцом темнота треснула, и на небо выплеснулась
пригоршня красного закатного зарева.
Хоть бы кое-как собрать мысли. Хоть бы унять эту дрожь во мне, вокруг меня, надо
мной. Я человек внушаемый. Принадлежу к разряду людей, которых можно убедить в
чем угодно. Какая-то вина лежит на мне, на ближних, на всем Ноевом ковчеге. Ктото
внес это ощущение греха в наш генетический код.
Из неестественно длинного лимузина выскочил шофер и раскрыл огромный черный
зонт. Но нужды в этом не было. Мицкевич вышел из подворотни под собственным
зонтом, наверно с золотой или платиновой ручкой.
Они сели и уехали, оставив за собой хвост пара, то ли дыма. Где-то в соседнем
подъезде начали долбить очередную стену. Жизнь шла вперед. Но не моя. Мою кто-то
остановил, как стрелку часов. Часов с кукушкой или с курантами, исполняющими
полонез "Прощание с родиной".
Слава тебе, неведомый, непостижимый, неразгаданный. След моего существования,
как письмо в бутылке, пляшущей на морских волнах, совершает свой неуверенный
полет в банальном межзвездном пространстве вместе с консервными банками, ржавыми
обломками старых забытых ракет, окаменевшими отходами давно скончавшихся
астронавтов.
Я родом с маленькой провинциальной планеты, которая за год описывает небольшой
круг возле своего неказистого солнца. Я плод некоего физического феномена,
который мы назвали жизнью, чем и ограничились, поскольку явление это нам до сих
пор непонятно. Наша планета окутана - неизвестно кем - плащом воды и земли. А
мы, то есть молекулы жизни, вышли из этой воды или из воды и земли, то есть из
праха, и живем среди себе подобных в гуще жизни, а вернее, в ее закоулках, швах,
надежных укрывшись в долинах рек или между высоких скал.
Топливо, энергия, привод, который заставляет нас двигаться, поторапливает, гонит
куда-то вслепую,- страх смерти, то бишь уничтожения в вечном процессе
превращения энергии.
Возможно, чтобы облегчить невыносимое из-за своей непонятности существование, мы
придумали некий способ, позволяющий глушить постоянное беспокойство, подавлять
судорожные приступы страха, и, придумав, назвали его любовью. Украсили этим
венком, сплетенным из самого прекрасного, что есть в наших мыслях, чувствах и
намерениях, заурядный, пошловатый и даже немного унизительный инстинкт
продолжения рода, или, если угодно, установленную тобой либо кем-то из твоего
окружения, возможно без твоего согласия, обязанность поддерживать эксперимент,
подчиняться прихоти или насущной необходимости, цель которой мы, быть может,
никогда не узнаем.
Нарушив тем самым твои или твоих экспертов заветы и нормы, мы соорудили для себя
лично невидимый шатер, в котором на свой страх и риск и, возможно, попреки
законам сохранения материи зачали новую, нашу собственную вселенную, нашу, пока
еще невеликую бесконечность.
Я бежал по уже обезлюдевшим улицам в сторону Старого Мяста. Варшава рано ложится
спать. Нет, Варшава рано начинает скрывать свою бессонницу. На западе под
навесом черных туч розовела полоска чистого неба. Моросил последний, оставленный
грозой, реденький дождик. Я слизывал с губ влагу, постную, как слезы.
Я нашел эту улочку. Неподалеку что-то гудело и постукивало, как будто за утлом
была фабрика Я заглянул на рыночную площадь. Там еще толпилась кучка зевак,
глазея на выступления учредителей какого-то фонда, основанного очередной
свежеиспеченной партией. Под полотняным балдахином корячился молодежный
ансамбль, но слышны были одни ударные. Я увидел свисающий с балдахина
транспарант. Расплывшиеся буквы складывались в надпись
"Славянский Собор".
Какой-то пенсионер с собакой на поводке - пенсионеров теперь расплодилось без
счету, - итак, какой-то пенсионер сказал мне с доверительной улыбкой:
- Столько новых партий - названий уже не хватает.
Мужчина в расшитой цветными нитками косоворотке то ли скетч разыгрывал, то ли
произносил шутливую речь. Подъехала полицейская машина и остановилась посреди
площади. Знакомая с виду наркоманка ходила среди зевак, выпрашивая подаяние на
порцию "компота".
Я запомнил этот дом со слегка покачивающейся на ветру или на сквозняке латунной
вывеской. Повернул дверную ручку и вошел в длинный тесный подъезд. Узкая
лестница с деревянными перилами вела куда-то на чердак. На всех этажах были
солидные двери черного дерева, снабженные медными табличками с фамилиями
владельцев. Она не могла жить за такой дверью. С бьющимся сердцем я поднимался
все выше, пока не оказался на последней площадке, в более поздней надстройке,
где увидел приступку из светлого дерева и дверь из светлого дерева, анонимную,
не отмеченную никаким отличительным знаком. На ней была только медная колотушка
в виде маскарона, держащего в пасти кольцо. Я постучал этой колотушкой, заглушая
разносящуюся между крышами домов монотонную барабанную дробь.
Долго никто не открывал, тишину за дверью не нарушили ни шаги, ни
перешептывания, ни шорохи. А у меня сердце уже подкатывало к горлу, мешая
дышать. Закрыв глаза, я растерянно прислушивался к стуку барабана и своего
сердца.
И вдруг дверь бесшумно отворилась. На фоне слабо освещенного прямоугольника
стояла она, одетая так же, как на прогулке, только без шляпки и сумочки.
- Простите. Ради Бога, простите, что так поздно. Но это очень важно.
Она смотрела на меня без удивления, но и не слишком приветливо. Словно я вызвал
ее, неподготовленную, из другого измерения или из другого мира.
- Я могу войти? Она посторонилась:
- Прошу.
Я увидел вереницу сумрачных чердачных помещений, какие-то косые стены и
наклонные потолки, опирающиеся на столбы из потемневшего натурального дерева.
Кое-где висели сшитые из поблескивающих и матовых лоскутов коврики со
схематичными натюрмортами и женскими портретами.
- Кто вы? - пересохшими губами спросил я.
Она медленно пятилась от меня.
- Что случилось?
- Кто вы? Мне необходимо это знать. Она мягко улыбнулась:
- И ради этого тащиться через весь город? Да вы насквозь промокли.
Воспаление легких обеспечено.
Я задыхался, но старался говорить спокойно:
- Я загнан в тупик. Не могу понять, что происходит. Из полиции меня выпустили
под залог, внесенный американцем, другом детства.
- Знаю, - сказала она. - Теперь везде кавардак.
- Ваша фамилия Карновская?
- Да. Это моя фамилия. Девичья, я ее снова взяла после развода.
- После развода? - спросил я самого себя. - Откуда-то она мне знакома. Но я
ничего не понимаю.
- Садитесь. - Она указала на деревянный табурет. - Я принесу вам чаю. Сразу
придете в себя.
И растворилась во мраке анфилады комнат, коридоров или чуланов
переоборудованного под мастерскую чердака. В том месте, где я стоял, было нечто
вроде алькова. Большую часть ниши занимала огромная, как подмостки, низкая
тахта. На темных стенах выделялись прямоугольники фотографий, нитка настоящих
коралловых бус, грязная палитра, засохшая роза и обыкновенный настенный
календарь. Я машинально опустился на край тахты, точно мусульманский паломник в
сельской мечети где-то у восточной границы. За приоткрытым окном гудел город;
казалось, кто-то играет на самых низких регистрах старого органа.
Она принесла стакан очень горячего чаю:
- Пейте.
Я смотрел на ее элегантный костюм. Что она делала после того, как мы расстались,
где была и откуда теперь возвращается, такая же, как в скверике, полном голых
деревьев и ласкового солнца Она появилась у меня на пути в самый неподходящий
момент. Сейчас, в этом полумраке, она похожа на икону. Ассоциация банальная,
знаю, но что поделаешь. И, будто на иконе, особенно выделяются глаза,
потемневшие от ночи, но с какими-то промельками света, заставляющими ускоренно
биться мое сердце.
Она внезапно наклонилась ко мне и сказала:
- Все будет хорошо. Полюбите жизнь.
- Я к жизни отношусь неплохо. Но бывают безвыходные ситуации.
- Неправда. Всегда хоть один выход, да есть.
Я смотрел ей в глаза, и мне казалось, что я вижу в них, в этих синих коралловых
рифах, все больше сочувственного света.
Невольно я взял ее за руку. Рука дрогнула, будто желая высвободиться, но через
секунду замерла
- Расскажите, что случилось на самом деле. Ведь вы были у меня позавчера или два
дня... две ночи назад. - Смутившись, я чуть не выпустил ее руку, но мне
показалось, что она легонько придержала мои пальцы. На башне Королевского замка
били часы. Я не стал считать удары, хотя суеверен и не отрицаю магии чисел.
Предрассудки вносят в нашу жизнь разнообразие.
Она ответила, немного поколебавшись:
- Ах, я выпила лишку. Со мной такое бывает: иногда я ополчаюсь на всех и вся.
- Я на подозрении у полиции. Мне запрещено уезжать из города. Сам уже не знаю,
что об этом думать.
- Ах, полиция, - улыбнулась она одними глазами. - В полиции неразбериха, как
везде. Вся наша жизнь меняется.
- Почему вы не хотите мне помочь?
- Вы что, ничего не понимаете?
- Ничего не понимаю.
- Такой недогадливый?
И опустила глаза. У нее матовая кожа со следами вечного загара, подумал я.
Ее красота меня угнетает. Я держал ее руку в своей и чувствовал всю
беспредельность жизни в этой ладони, похожей на согретую солнцем раковину.
Она подняла ресницы. Теперь мы смотрели друг другу в глаза. Странный получился
поединок. Хотя он продолжался бесконечно долго, веки ее не дрогнули и я ни разу
не моргнул. Видел перед собой бездонные, как фиолетовые кратеры, зрачки, и они
росли, постепенно заслоняя все на этом сумрачном чердаке, а во мне росла
отчаянная решимость, моя рука задрожала, и она это почувствовала, ее пальцы в
моих шевельнулись, у меня застучало в висках, это было какое-то незнакомое
прежде наваждение. И вдруг я резко притянул ее к себе, она упала возле меня на
тахту, я стал целовать ее волосы, лоб, губы, она замерла, напрягшись, но,
почудилось, все же ответила на мой поцелуй, когда я припал к тому месту под ухом
или около уха, на которое смотрел утром, а она коснулась губами моего виска,
будто хотела что-то сказать, я добрался до шеи и впадинки над ключицей, везде -
под кожей, в слабеньких мышцах, даже в темных волосах - таилась жизнь,
трепетная, как мотылек, и я почувствовал в себе и вокруг себя экзотический запах
ее духов, который был совершенно мне незнаком, но который я до конца дней не
забуду, и, под аккомпанемент страшного шума, гула мощного водопада в голове,
принялся вслепую расстегивать, раздирать ее блузку, пока в последнем проблеске
угасающего сознания не сообразил, что вначале надо справиться с жакеткой, так я
катал ее по тахте, точно большую куклу или манекен, срывая одежду, а она
подчинялась безумному натиску, но ничем мне не помогала, закрыла глаза и
прислушивалась к моему неистовству, или к своим воспоминаниям, или к
предчувствиям, и вот уже никакой одежды на ней не осталось, я соскочил на пол,
стараясь не смотреть на ее наготу, лихорадочно сбросил с себя все, что на мне
было, и неуклюже на нее навалился, а в голове у меня среди этого гула и шума
пролетали обрывки мыслей, крупицы стыда, страха, отчаяния, и все равно, пускай
это случится, пускай произойдет, я заплачу любую цену, хоть бы пришлось искупать
свой грех в чистилище или в аду, и мы соединились, и я уже ничего больше не
слышал, не видел, не помнил, и пронзительное наслаждение заполнило мою
вселенную.
Потом я осторожно открыл один глаз, стыдливо сдерживая громкое, прерывистое
дыхание. Она лежала, склонив голову набок, веки ее были полуопущены, рот
приоткрыт, и я увидел кончики зубов. Хотел сказать:
"Прости", но и просить прощения постеснялся. Мне вдруг показалось, что я
совершил насилие, нарушил какое-то табу, сделал что-то ужасное. Внезапно меня
затрясло, затрясло от стыда, и я что-то пробормотал или хмыкнул, чтобы ее
разбудить, но она оставалась в странном летаргическом оцепенении.
Тогда я поцеловал матовую щеку, а она, не открывая глаз, улыбнулась, словно
сквозь сон.
Мне хотелось хоть что-нибудь сказать, как-то овладеть ситуацией, но она меня
опередила.
- Ничего не говори, - шепнула.
Я положил голову ей на плечо. Опять пробили башенные часы. В доме напротив
ритмично долбили ломом неподатливую стену. Старе Място тоже преображается,
сбрасывая старую шкуру.
Потом я приподнялся, оперся на локоть. Она по-прежнему лежала не шевелясь.
И я безнаказанно смотрел на ее тело с раскинутыми ногами, на потрясающе округлую
грудь, впадину живота и пучок черных трав в том месте, где сходились беспомощно
раздвинутые, словно отделившиеся от нее ноги. Она непостижимо прекрасна, подумал
я. Таких женщин нет на свете. Когда я вылущивал ее из одежды и сквозь внезапно
застлавший глаза туман увидел обнаженные руки, плечи, грудь, она в своей наготе
показалась мне больше, крупнее. Но сейчас возле меня лежала девочка, хотя
красота ее была красотой зрелой женщины.
Она спит. Отгородилась сном. А сон - согласие и разрешение. Поэтому я повернул
ее, забывшуюся, к себе и, уже без надрыва, смакуя каждую кроху наслаждения,
вошел в нее, и мы отправились в далекое путешествие к последнему, на грани боли,
рубежу, и мне показалось, если в этом безумии могло что-либо казаться, будто она
шепчет что-то мне или самой себе, ищет что-то в моей не слишком густой шевелюре,
увлекает в безымянную бездну.
Потом мы снова лежали рядом. Я закашлялся, она открыла глаза, посмотрела на меня
сонно, опустила руку за тахту, я услышал щелчок выключателя, и свет погас.
- Зажги. Ты меня стесняешься? - шепнул я.
Она молча зажгла лампу. А я опять приподнялся и разглядывал ее от корней волос
до маленьких ступней с розовыми пальцами. Да, это было то самое тело, которое я
позавчера волок, как неживое, на свою кушетку. Или очень похожее. Теперь в нем
трепетала жизнь.
- Скажешь правду? - прошептал я ей в ухо.
Она чуть заметно улыбнулась и в знак согласия опустила ресницы.
- Кто это был? Она молчала.
- Твоя сестра?
Она плотнее сомкнула веки:
- Это она мне назло.
- Что?
- На именинах. Ах, это длинная история.
- Расскажи мне все. Она долго молчала.
- Я тебя однажды увидела. Ты стоял на рондо Де Голля, глазел по сторонам.
Но самое интересное, что каждое мельчайшее происшествие отражалось у тебя на
лице. Я остановилась неподалеку и незаметно за тобой наблюдала: вся жизнь на
небольшом перекрестке небольшого города повторялась в мимике твоего лица. В
конце концов ты улыбнулся, принимая пассивное участие в какой-то уличной сценке,
и я запомнила эту улыбку.
Она повернулась ко мне и поцеловала в щеку.
- Отец эмигрировал сразу после событий шестьдесят восьмого года или немного
позже, мать не захотела уезжать, мы остались с матерью. Так бывает. Мы с Верой
терпеть не могли друг друга. Последнее время она живет, то есть жила, отдельно.
- Вы близнецы?
- Почему близнецы?
- Потому что близнецы или неестественно обожают друг друга, или патологически
ненавидят.
- Ох, не допрашивай меня, не мучай. Я тебя ревную. В ту ночь...
- Ничего не было. Она напилась, вот и все.
- А почему ты ее убил? Я остолбенел:
- Ты думаешь, я мог это сделать?
Она повернула голову в сторону беспредельной тьмы мастерской-лабиринта.
- Знаешь, я в детстве была лунатичкой. Просыпалась в другой комнате, например за
креслом. Не знаю, что со мной творилось ночами. Куда я шла, что по дороге
делала, как и почему оказывалась в новом месте.
- Зачем ты мне это говоришь?
Я опять увидел прямо перед собой, очень близко ее глаза, как будто слегка
поблекшие от усталости. Она улыбнулась потрясающе красивой улыбкой.
Наверно, мне это снится, подумал я. Сон - лучшее объяснение тому, во что трудно
поверить.
- Чтобы тебя успокоить. Чтобы снять постоянное напряжение. Как ты можешь так
жить?
- Да, я постоянно живу в напряжении, хотя чаще всего без причины.
Я смотрел на ее грудь, и это доставляло мне почти болезненное наслаждение.
Она проследила за моим взглядом.
- Почему у тебя такая идеально округлая грудь?
- А это хорошо или плохо?
- Во всяком случае поразительно. Ты хоть знаешь, какая ты красивая?
Она внезапно рассмеялась, притянула мое лицо и поцеловала в губы.
- Спасибо, - сказала.
- Ты ведешь себя как американка.
- А откуда ты знаешь, как себя ведут американки?
- Догадываюсь.
Она помолчала, глядя в потолок, скрытый ночью.
- Я несколько лет прожила в Америке. У отца.
- Слушай, я могу тебе верить?
- Если хочешь, можешь.
Вдруг загремели выстрелы, кто-то кричал в той стороне, где была река.
- Тогда, по крайней мере, скажи, как тебя зовут.
- Разве без этого нельзя обойтись? Пусть будет как есть.
- Может, ты стесняешься своего имени?
- Возможно.
- Придумаем тебе понос.
- Зачем. Меня зовут Люба.
- Люба? Странное имя. Уменьшительное?
- Нет. Полное. Это отец придумал.
- А чем занимался твой отец?
- Ох, он был юрист. Тебе обязательно нужно меня мучить? Ты ужасно
подозрительный.
- Да, я подозрительный. И одновременно наивный. Это мои особые приметы.
- Я тебя знаю тысячу лет. Однажды даже тебе подмигнула, но ты не заметил, потому
что разговаривал сам с собой. И это мне тоже понравилось.
Я вдруг подумал, что все не так уж плохо. Провел ладонью по ее груди, а она, с
рассыпавшимися вокруг лица волосами, похожая на самую обыкновенную икону, нет,
не обыкновенную, а такую, какой еще никто не написал, улыбнулась, и мне ужасно
захотелось крикнуть, крикнуть так, чтобы услышали на другом берегу Вислы.
И я опять стал ее ласкать, а она говорила: "Ну ладно, ладно, ты уже себя
показал", - и так мы заснули, ничем не укрытые, прижавшиеся друг к другу, как
муж и жена.
Разбудили меня голоса толпы - опять какое-то сборище или демонстрация. Я с
удивлением смотрел на незнакомые черные стены и редкий лес деревянных балок,
нестройными рядами убегающих в темноту, сквозь которую робко пробивался рассвет.
Затем увидел над собой окно, а за ним стайку голубей, воркующих около
водосточной трубы. Одни что-то искали в жестяном желобе, другие чистили перья
или сцеплялись клювами, то ли ссорясь, то ли милуясь.
Я опустил глаза и увидел - но не рядом с собой, а чуть поодаль - спящую Любу.
Сверху лежало какое-то покрывало или пестрое лоскутное одеяло. Она вставала
ночью, чтобы нас укрыть, подумал я. Как она красиво спит.
Я ждал затаив дыхание, что она застонет во сне или шмыгнет носом и от этого
станет чуточку более простой и обыденной. Но она спала, как птица, то есть так,
как по нашим представлениям должны спать птицы. Розовая серость, а точнее,
легкая розовая тень лежала на ее щеках, длиннющие ресницы не шевелились, губы
были слегка приоткрыты, будто у этой молодой, хотя на самом деле не такой уж и
молодой женщины застряла под языком конфетка. Я смотрел на нее с неким подобием
гордости, но и со страхом.
Чересчур красива она была, чересчур необычайна для меня, для моей судьбы и дикой
ситуации, в которую я попал.
Я коснулся ее волос и снова испытал потрясение. Они были и холодные, как
весенние травы, и теплые, как осенние колосья, тонкие и жесткие, живые и
неживые, вызывающие необъяснимую тревогу, странные перебои сердца, безудержное
желание завладеть этой девушкой, этой женщиной навсегда.
Она открыла один глаз. В нем немедленно отразился восход солнца, да, полностью
восход солнца, хотя это и кажется невозможным.
Я увидел весь ежедневный ритуал пробуждения дня в ее еще спящем зрачке.
- Что случилось? - шепотом спросила она.
- Ничего. Я проснулся и на тебя смотрю.
- Ох, не люблю, чтобы на меня смотрели, когда я сплю.
- Да ведь ты спишь так красиво, как никто на свете.
Она улыбнулась и прикрыла ресницами глаза.
- Лежи, - шепнула. - Еще есть время.
- Не могу. Я думаю о твоей сестре.
- О какой сестре?
- О Вере. Ты сама мне вчера рассказывала.
- Рассказывала. Ах, да. Успокойся, спи.
- Не могу успокоиться.
Я долго ждал, но она молчала.
- Не хочешь о ней говорить? Она ответила не сразу.
- Ох, это очень сложно. Она носила в себе смерть.
- А твоя мать?
Она поправила на себе одеяло.
- Матери нет в живых.
Я совсем растерялся. Она убегала в сон, пряталась в сне. Чем больше проясняется
эта неразбериха, тем меньше я что-либо понимаю. Но она реальная. Вот, лежит
рядом и уже от меня уплывает, уже оттолкнулась от берега яви, исчезает в облаках
видений и предчувствий, куда мне путь заказан. Может быть, новый день, что
приближается из моих родных краев, может быть, этот день принесет разгадку.
Вздохнув, я лег на спину. Возможно, ради нее стоит отправиться в ад, подумал. Но
хватит ли у меня сил дойти. Пробили часы на башне Замка. Я не считал ударов,
хотя их было немного. Послышалось приглушенное и, кажется, далекое пение
женского хора. Да, где-то здесь тоже есть монастырь. И я вдруг позавидовал всем
монахам и монахиням мира.
Надо встать и идти. Куда. Куда глаза глядят. По телу опять пробежала дрожь. Я
коснулся рукою лба. Прохладный. Это не лихорадка и не утренний холод. Я педант.
Люблю порядок. Но на этом свете порядка нет. Мне много лет внушали, что
существуют иерархия, логика и здравый смысл. Но всю жизнь я живу среди хаоса.
Хаос мыслей, моральных принципов, чувств. А, какое мне до всего этого дело. Надо
силком заставить себя засн
...Закладка в соц.сетях
