Жанр: Драма
Голая пионерка
...телая! Уж я дров наколю да березовых! Уж я баньку истоплю да по-черному! Уж
я
веничек-то выберу покряжистей! Отхлещу невестушку по-нашему, похмелиться дам
водичкой сумасшедшею, окачу из шайки тебя ласенько, - тело грешное с душою
непорочною, - простынями льняными укутаю! Медом ярым напитаю тело белое, срам да
грязь из касатушки выпарю! Из блядей-то ведь и жены само верныя! Загляденье
будет
сыну невестушка - побелей калачика крупичатого. Ты лети, прилетай ко мне,
лебедушка,
ко свекрови своей да во родимый дом!.."
"Есть - во родимый дом!" - откликнулась Чайка, пожав своими невидимыми
плечами.
Она уже запеленговала по бурным рокочущим волнам генеральского баса,
замаскировавшегося почему-то под солистку самодеятельного хора кондопожского
дома
культуры Домну Дормидонтовну, чье редкостное искусство народных заплачек и
причитаний было известно Мухе по рассказам Ростислава, - засекла Чайка сразу,
что
волна растекавшейся по небу напраслины на генерала и славословья ей, грешной,
выхлестывалась, как из жерла вулкана, из трубы аккуратной высокой избы в конце
широкой улицы, над самым берегом озера. Все как описывал Ростислав: дощатые
тротуары и безбрежная лужа посереди улицы. И, конечно, герань на подоконниках.
Для
чего, однако, понадобилось генералу Зукову такое чудачество - переносить свой
командный пункт в Кондопогу? И зачем себя ругать? Причем именно из Кондопоги?
Или
тут какой-то шифр заложен? А может быть, он и раньше отсюда вел ее полеты, а
сегодня
решил вызвать к себе непосредственно? В чем виновата? Или, может, за Ростислава?
Так
ничего, вроде, и не было такого уж... А если, наоборот, наградить желает? Ну да,
конечно,
наградить, ясно же! Ведь сколько уже отслужено ночей - без единственного даже
почти
нарушения маршрута, в первый раз вот, можно сказать, занесло на север, да сам, к
тому
же, и вызвал, если разобраться...
"Чайка,Чайка, я Первый! - услышала она вдруг как бы издалека его
несравненный
голос. - Внимание, Чайка! Враг готовит провокацию! Будь начеку!.."
Она споткнулась в небе и стала как вкопанная. Что ж это творится-то,
товарищи? Ой,
да что ль, никак, и вправду заблудилася?
"Внимание, Чайка! Возможна провокация!" - донеслось снова.
"Я те, падла, дам коровокацию! - рыгануло в ответ. - Ишь ты, фрукт какой,
стукач,
обратно капает! Думашь, сдрейфит девка? Врешь, молодка выдюжит!.."
Пуская по небу мутную волну угрозы и обдавая растерявшуюся Чайку жаром
стыда,
выпузыривался лавой тяжкий, все же, стало быть, свекровин голос-бас из кирпичной
трубы пятистенка с геранями в окнах:
- Я те дам девке моей башку дурить! Умный нашелся тут - бес! Ну-ко, дай мне
твоего
ума - подошву помазать! И ручищи-то у него - гляньте-кось, бабы - по локоть в
кровушке
русской! Сколь ты наших мальцов загубил, клещ, за свои ордена, за брякалки?
Сколько
душ христианских запакостил! И в аду не получишь прощения, враг народа ты, сука
позорная!.. А ты, дева, не слушай его, жоха, ломом перепоясанного. Ныряй духом
ко мне
под крылышко. А мы его на чисту водицу выведем, погоди! Ишь, бельма-то налил
бесстыжие, насосался народной кровушки, - хоть слепая, а вижу я. Знаю, знаю твои
подвиги геройские, вспомни ты, палач, площадку волейбольную, ну-тка! Нет тебе ни
веры, ни прощения!..
- Ат-ставить! - голос генерала Зукова визганул как по стеклу гвоздем. -
Чайка, слушай
мою команду!
Чайка уже не понимала, кого она слышит и кого ей в данной ситуации слышать
следует.
- Брось, забудь его, дракона, девонька! - перекрывая, смывал далекого
генерала приказ
могучей свекрови. - Знает, знает кондопожская зечатина твоего генерала как
облупленного. На шестой командировке дуроломной за растрату сидел, захребетник
твой.
Петухом был у воров, придурок пазорный, проиграл ворам корму свою раскормленную,
-
вот теперь он и лютует, вот и празднует свою месть всему народу, тварь
бездушная!.. Не
слушай худого человека, дочка! И никакая ты больше не чайка ему, просто девочка
кондопожская, ягодка наша сладкая, иди к мамке, ну?..
- Чайка! Чайка! - надрывался вдали где-то, словно бы ветром уносимый голос
генерала.
- Я те дам чайку! И слов-то твоих поганых никогда она больше не услышит...
На-ко вон!
Не видал такую - кондопожскую? Полюбуйся, поцелуй-ка меня в щелочку!..
- Чайка! Я Первый!
- Первый он - видали?! Ух, шестерка! Вот те - на-ко ся!
Фугасным взрывом сотрясла небо кондопожская ядреная свекровь.
- Чайка! - донеслось едва слышно, как из заваленной землянки.
Она чувствовала, что еще миг - и две враждующие воли, обе ярые и, быть
может,
равные по могуществу, скрестившиеся в ночном небе, разорвут пополам пустое
облачко,
именуемое с юга Чайкой, а с севера - ягодкой кондопожской. Она висела прямо над
избой, где ожидало ее беспощадное, готовое оторвать ей крылья, простое
человеческое
счастье, властное, слепое, жадно ждущее беспрекословного ее солдатского
подчинения
своим законам. Ведь кто ж и насытит, кто же уймет обиду свекрови-большухи,
одинокой в
огромном пустом доме, как не ласковая да кроткая невестка! Муж гражданки
Овецкой,
купеческий сын и в Гражданскую белогвардеец, отец робкого Ростислава,
доверившего
тайну своей родословной лишь Чайке, сгинул в тридцать восьмом по доносу
холостого
ревнивого брата ослепшей от слез Домны Дормидонтовны, секретного сотрудника,
тоже
разоблаченного органами полгода спустя в качестве японского шпиона.
Но на стальном тонком натянутом тросе, как на поводке, придерживала сзади
Чайку
небесная свобода стратегических секретных полетов, - ведь недаром же избрана
Муха и
назначена Чайкой, недаром дано ей почетное право отыскать и уничтожить своим
искренним распахнутым взглядом черного вражеского дракона - ведь он и есть, не
исключено, вся ненасытная земная злоба и смерть. Так кого же послушать, в какую
сторону податься? Хотела она, распятая, уже лишь одного - чтобы любой из двух
голосов -
в небе и внутри ее естества одновременно - одержал наконец верх. "Чайка!" - или
послышалось? Тррах! Бабабздах! Всхлип, взбульк, всплеск - и снова обвальный
грохот
свекровкиной гаубицы живой - как будто сверзился с обозной двуколки ящик с
винтовками и одновременно лопнула в воздухе шрапнель. И Чайка наконец поняла, из
какого орудия ведет вслепую обстрел дальнобойная Домна Дормидонтовна, большая,
по
воспоминаниям Ростислава, любительница посидеть на досуге в кабинете уединенных
размышлений - запорами страдает свекровь-большуха, прямо жуткое дело до чего.
Еще взрыв! И снова гром небесный. И вновь, и вновь...
Вдруг растянутая, как на двух резинках, Чайка ахнула всем своим теломвздохом
и
понеслась к земле быстрее пули, потому что тяга от невидимого генерала Зукова со
звоном оборвалась. Навстречу ей как бы взлетела тесовая крыша родной теперь уже
избы.
Чайка зажмурилась, увидев сквозь доски и потолок стопудовую Домну Дормидонтовну
на
перине. Свекровь храпела со свистом, лицом в пять подушек, и ягодицы ее,
вздымающиеся под одеялом, как две половины земного шара, расколотого трудами ее
мужа и брата, все еще оскорбленно всхлипывая и бурча, как бы друг на друга,
колыхались
после невидимого поединка так, что нерушимая купеческая изба покачивалась и
стонала.
В ужасе Чайка очнулась, как всегда, Мухой.
Топчан под ней еще подрагивал и поскрипывал. Причем Муха помещалась на
самом
его краю, чудом не падая. Рядом же с ней, не просыпаясь, бился в кошмарных
видениях
своей уже полусумасшедшей монашеской души бедный Ростислав. Она рассмеялась,
расстегнула ему ремень и сделала для облегчения его глупой жизни то, чего жирные
подполковники требовали от нее, краснея и грозя трибуналом, ради чего иные не в
меру
тертые лейтенанты целовали ей худые немытые пальчики бледных усталых ножек,
причем
одновременно сулили равнодушной Мухе обручальное кольцо, квартиру в центре
Москвы,
Тбилиси или Сталинабада, а иногда и тестя-наркома продовольствия впридачу.
Ростислав
же, чудак-человек, лишь дернулся, зачмокал овечьими своими толстыми губами и,
так и
не проснувшись, продолжал свой невинный сон теперь уже неподвижно, с пьяной
улыбкой отдохновенья. Муха, впервые с мужчиной отчего-то гордая, сама заправила
ему
обмундирование, а потом так и не рассказала Ростиславу, что в ту ночь была ему,
фактически, женой, заботливой и небрезгливой, как полагается, - зачем человеку
трамву
делать, если у него принципы?
По утрам теперь Муха будила матерящегося Лукича бодрой ударной песней:
"Сталин
красит нежным светом стены древнего Кремля!.." В лице у нее появился робкий,
слабенький, но совершенно искренний девичий румянец. В землянке она наводила
порядок самостоятельно, без понуканий своего недоумевающего и безработного в те
дни
евнуха, и весь день порхала, как бабочка, раздражая своим счастливым видом самых
спокойных бойцов. А по вечерам, перед свиданием с Ростиславом, Муха доставала со
дна
сидора, битком набитого неиспользованными трусами, трофейные духи "Розенблюм" -
Лукич подарил еще в прошлом году, да все как-то без надобности валялись, - и
благоговейно отвинчивала розовую пластмассовую пробочку. Думала, уже выдохлись,
но
разило от нее теперь так, что командир роты вынужден был вызвать ее и долго
кричал,
что, мол, воняет теперь от Мухи на все расположение роты, как в публичном доме,
вследствие чего происходит демаскировка воинской части и скоро гансы откроют
огонь,
ориентируясь на безобразный запах. Посмотрев на его брюки ниже пояса, Муха
саркастически улыбнулась и возражала спокойно, аргументированно: духи трофейные,
мировые, запах германский, а гансы по своим снаряды не тратят, у них экономия,
это не
наши горе-артиллеристы, чудаки известные...
Лейтенант Овецкий уже трижды приходил к ней на свидание с подбитым глазом.
Муха
лечила его поцелуями. Ростислав бредил кондопожской пуховой периной, но пояс
верности на Мухе не размыкал. Уходил пошатываясь, сжимая руками свою
добровольную
головную боль и другие страждущие детали организма.
В ночь после лунного вечера, когда Ростислав читал ей стихи про Ташкент,
Муха тоже
в полет не ушла, а видела сон индивидуальный, причем совершенно аполитичный. И
до
того, кстати, безыдейный, что даже Вальтеру Ивановичу рассказать и то
постеснялась бы,
бляха-муха!
И снится Мухе диковинный мужичок на красном мотоциклете с пустой коляскойлюлькой.
Лицом он, вроде, на Лукича смахивает. Только борода почему-то до пупа,
- не
побриться ему, видите ли, - и белая свежая нижняя рубаха вместо гимнастерки, как
у
Николая Угодника на иконе. В общем, Лукич-то, конечно, не Лукич, а скорее,
выходит,
сам чуть ли не товарищ Карл, извините конечно, Маркс, со своей бородищей
внушительной, - хошь, мол, не хошь, а соединяйся-ка, давай, в темпе со всеми
странами,
как полагается, коли уж ты такой сознательный выискался, наконец, пролетарий,
всем
нам, грешным, на радость, а не то вот, гляди, бородой-то сейчас как махану...
Однако же
за плечами у непреклонного основоположника посверкивали и серебрились настоящие
самолетные крылья - с
красными звездами. И Муха, сразу же осознав себя Чайкой, почувствовала к
бородачу
окрыленному вполне обоснованное родственное доверие. Но речи его деву вогнали в
смущенье и страх.
- Собирай-ка манатки, доча! - Маркс Лукич молвил, строго сведя свои
повелительные
брови. - Домой тебя, дева, вакуировают, в тыл. Вышел тебе дорогого товарища
Сталина
приказ эскренный, срочный - аллюр три креста: Искупителя нам всем родишь через
девять месяцев, как полагается, в аккурат на майские праздники. Искупителя
причем
грозного! Необоримого! Неумолимого! С агнцем-то своим Божьим целовалася? Губы-то
непорочные свои, дурында, подставляла. Понесешь теперь за свой грех бремя, как
согласно всей строгости уставов и наставлений нам фактически и гласит. Ибо
сказано
было неоднократно раз: сын твой человеческий по всея земле порядок справедливый
учредить послан будет. Через него и дух наш святой пролетарский на человечество
страждущее снизойдет - через последнюю, окончательную и полную, имени
незабвенного
генерала-героя Зукова товарища, в три креста насквозь краснознаменную, мирового
масштаба войну. Ибо товарища Сталина сердце всемирное всех народов напрасную
неразумную скорбь в себя приять алчет - и поглотить - им же, овцам заблудшим, во
благо
и поучение. А раз пошла такая пьянка, как говорится, без войны уже никак, ты
сама
посуди. Именно так она и называться будет - Мировая. Потому - для мира дадена
будет,
для полного всех народов прозябающих под нашею дланью замиренья. Гитлера вот
только
сковырнем - да и покатимся по всему миру на тех же тачанках верных - всем
чистым,
сознательным, безотказным душам смиренным во утешение. А об остальных мы в
другом
месте поговорим, теперя не время. Так и запомни, доча: не меч, но мир!
Первенького-то
твово, Иисуса-то Христа, с мечом посылали - не вышло, не оторвался номер. Потому
и не
пофартило ему, что так и стращал направо-налево: "Не мир, мол, несу вам, но
меч!" А
ведь люди - народ пужливый, мелкий, люди мира хотят, - вот мы и дадим им всем
мир -
нате, радуйтесь! А уж если в том мире не более десятой доли личного состава
останется,
от всего-то человечества дармоедского, - извини-подвинься, как говорится, за что
боролись, на то и напоролись, сами же мира просили, овцы стриженые, - паситесь
теперя
слободно, кхе-кхе. Сказано - сделано: не меч - но мир! Разница-то, если со
стороны
глядеть, невелика, однако же в наличии наблюдается, ты не спорь, дева, то не
твоего ума
хворь. Хотя в одном ты права, что там, что тут всего-навсего и делов-то на три
буквы, -
так неужели ж не сдюжим? Есть слово такое - "надо"! И ты в случае чего учти:
Сталин то
слово сам и придумал, до него не ведали мы, как объяснить все вокруг. А теперь
славно -
и объяснять нечего. Так надо: мир в себе понесешь! Мир - и Сталина родного
всемирную
единую правду нашу. И выносишь. И выкормишь ее, вострозубую. И людям отдашь. И
не
боись, теперь уж его, на сей-то раз, не распнут, как лягуху публичную. Сам, если
что,
распнет кого полагается - большие дадены полномочия...
"Не Мария ведь я! - говорит ему дева. - Просто Муха - и все. Что-то путаешь
ты, Лукич!
Пионеркам богов рожать - занятие классово чуждое!" - "Так ведь я и не совсем
Лукич! -
мужичок бороденку поглаживает. - Проснешься - поймешь. Все тайны тебе откроются,
все
печати падут. Если проснешься, конечно. А то ведь, гляди, проспишь, неровен час,
второе
пришествие Господа нашего, окончательное всеобщее воскресение. Так что
бдительность
повышай, бляха-муха, не проспи нас всех вдрызг, приснодева шалавая..."
Дрыгнул начищенным сапогом Маркс Лукич, завел свою красную мотоциклетку с
полоборота. Крылами самолетными захлопал, чудак-человек, гаркнул по-петушиному,
яко
фельдмаршал Суворов в одноименной кинокартине, когда переходил Альпы с горки
вниз
прямо безо всяких салазок, воодушевляя войска примером бесстрашной своей
задницы, -
да и ринулся с места в карьер прямо на Муху, попердывая мотором да горохом треща
армейским - пень старый. Отскочить она не успела. Мотоциклетка же взвилась на
дыбы,
как Сивка-Бурка, заржала басом и в небо прянула - жуть! Как будто бы между
товарищем
Марксом и Мухой невидимая стояла прозрачная стена, по ней и въехал он обратно в
свой
вышний рай. Только колеса мелькнули и крылья с красными звездами. Круглые,
крепенькие, широкие крылышки, точно как у "ястребка" в ленинградском небе. От
грохота мотоциклетного и пробудилась - от самолетного воркотанья.
Очнулась - а "рама", разведчик немецкий, над землянкой пролетевший ночью,
уже
далеко в тылу еле слышен. А Лукич стоит перед Мухиным топчаном на коленях. На
нее
слезящимися глазами смотрит, крестится и шепчет: "Благословенная Ты в женах и
благословен Сын Твой, Иисус..."
- Ты чего? - Муха ему испуганно. - Совсем уж рехнулся?
- Молюся. А тебе чего? - Лукич отмахнулся досадливо. - Дрыхнешь и дрыхни
себе. Ну?
- он переступил на коленках, кряхтя и морщась.
Так ты что ж - на меня, что ль, молишься? Я-то при чем тут с богами вашими?
Ты,
совсем уже, бляха-муха!..
- Побогохульствуй мне! - Лукич прикрикнул. - Иконы-то нету! За неимением
гербовой,
как говорится... А и чем ты, дева, хуже иконы будешь, так-то говоря? Венчик
вокруг башки
твоей пустой подмалевать, дитенка к сиське подсунуть - и готовая Дева Мария.
Утоли
Мои Печали - как согласно всех уставов нам гласит - такие же и под глазами
фонари, и
худущая, как три года не кормлена.
- Не Мария я - просто Муха, - шепотом дева пробормотала, вспомнив на слове
"Мария"
весь свой дивный сон разом и перепугавшись, что слова ее собственные то снятся,
то сами
собой говорятся - опять, значит, заплуталась, спутала сны Лукича со своими, - уж
не
потому ли, что вход в землянку заколотила сама?
Пока Ростислав жив был, Муха, впрочем, и думать забыла про старичка на
мотоциклетке. Каждый вечер - в лесок, как в наряд. Возвращалась заполночь,
измученная
ласками жениха, с тяжестью в животе, но так и не расстегнутая. И целовала она
Ростислава не раз в губы. Почему-то хотелось самой. Вот ведь как природа
устроила -
научная фантастика!
А ровно через недельки две так примерно залетел он, соколик ясный, перед
внезапной
дуроломной атакой к ней, в пулеметное гнездо, в щеку Муху чмокнул. "За тебя,
родная,
биться буду!" - крикнул, всхлипнув. Сам бледный - жуть. Осип Лукич отвернулся,
сплюнул. Только одно слово и сказал: "Пов-видло!.."
После боя, устроенного лишь по требованию нового дивизионного начальства
проверить боеспособность на флангах, принесли санитары защитничка Ростислава на
плащ-палатке. А голову его - отдельно, в мешке рогожном. Хоронить-то положено с
головой, для этих целей мешки и выдаются. Лукич у него с руки часы снял -
миниатюрные
такие, блестят на солнышке - не передать до чего.
- Керболы-то рыжие, гляди-ка, - Лукич головой покачал.
- Почему рыжий?! - Муха обиделась. Она как раз Ростислава в губы мертвые
целовала и
гладила его русые волосы, пока никто не видит: то так голову повернет, то этак,
все не
нацеловаться дурынде, смешно даже, раньше надо было, - так про себя и твердила,
-
раньше надо было, раньше, бляха-муха! А сама про себя еще глубже понимала, что
если
бы можно было как-то так забрать эту любимую голову тяжелую с собой, и возить
везде
по войне, и целовать иногда по ночам, - то больше бы ничего и не нужно
фактически, уж
будьте уверочки. Вот и обиделась на Лукича:
- Какие же мы рыжие? И никакие мы не рыжие вовсе, а настоящие русые! Да,
Ростик?
Скажи дяде: я лусый! Да? Я лусый! Сказы!
- Хорош дурью маяться! - Лукич ее оборвал. Отобрал лейтенантскую голову, в
мешок
завернул. - Я говорю - байки у него рыжовые. Ну - золотые значит. Часы-то.
Раскумекала,
доча? Я про часы.
Муха закивала головой радостно, стремясь показать Лукичу, что не только
вполне
нормально сознает его слова, но и поняла уже, до чего глупое проявила,
совершенно
детское поведение с головой Ростислава. Как чудачка какая-то, честное слово!
- Повезло тебе, доча! - Лукич закурил. Хоть один мужик за тебя лично и
совершенно
сознательно жизнь отдал. В мирное-то время такого не дождешься, будь ты хоть
самая
занудная недотрога...
А часы те Муха потом капитану одному отдала. Молодой оказался, а уже весь
седой.
Веселый такой, все грозил: я, мол, тебя усыновлю! А она ему в ответ: не усыновлю
-
удочерю! Вот смех был! Капитан всё анекдоты травил. Между шутками да анекдотами
Мухе легко с ним было, да и быстро все получалось, не успевала устать и
обозлиться.
Наоборот, смеялась под конец, когда он ей докладывал: "Проверено, мин нет!" Вот
и
подарила часы, что не мучил, не травил душу. Интересно все-таки, как же его
звали-то?
Всех хороших людей либо Колей зовут, либо Сашей, давно заметила. Саша, наверное.
Нет,
все-таки Коля! Николай Сергеевич. Ну да, Николай Александрович... Или все-таки
Саша?
Александр... Нет, наверное, все же не Александр... Да господи же - Коля, Саша, -
мировой
парень и все, веселый. Погиб, наверное. Он сапер был, на разминирование
приезжал, в
командировку, из-за Мухи только и задержался на три дня. Точно погиб. У всех
саперов
одна судьба, давно известно. Самая страшная судьба...
Нет уж, хоронить своего барашка безголового Муха не пошла - мерсите вас с
кисточкой! Хотела сама-то, по правде говоря, да Лукич отсоветовал, спасибо. А
ночью
вдруг разревелась, как девчонка, - стыдно вспомнить. Что всякий мужик, если с
ней хоть
раз в дружбу вступит, обязательно его убьют скоро. Муха заметила давно.
Удивлялась,
конечно, сначала, а потом-то привыкла. Лукич, кстати, этому странному положению
дел
даже объяснил причину. Он с Мухой как-то раз сам об этом заговорил. Кого из
офицеров
роты в тот день пуля шальная нашла - и не вспомнить. Вроде был младший лейтенант
какой-то, то ли старший. Брюнет, кажется. Да, курчавый такой, чернобровый. Нет,
курчавый до него еще на мине подорвался. В общем, как-то после ужина Лукич
спрашивает:
- Ты, доча, замечаешь или не замечаешь, как твоих кавалеров смерть любит?
Не
замечаешь? Ни одного, вроде, не обошла, сколько я при тебе евнухом состою. А?
- Война! - Муха плечами пожала. - Войне-то какая разница? Ей начхать, лычки
мужик
носит или погоны со звездами. Что ж я могу сделать? - она закручинилась.
- Да я не о том! - Лукич закряхтел. - Как тебе объяснить. У меня давно уж
получается
вроде как примета. Я и Саньке Горяеву даже внимание обращал. Как мужик к Мухе
нашей
подкатился - так, значит, не сегодня-завтра хоронить его будем. Не в бою убьют -
так
"рама" с воздуха очередью прошьет. Не "рама" - так мина прихлопнет. Я одно время
стал
даже учет вести. Ну и сразу испугался, бросил это дело. Заговоренная, думаю,
девка, ну ее
к Богу в рай. А что мужики перед концом облегчение получают - это большое дело.
За это
тебе, если по-настоящему говорить, особая медаль полагается и фронтовое
товарищеское
спасибо.
Муха приосанилась, построжала лицом.
Лукич, отдуваясь, разлил из фляжки заначку себе и Мухе поровну:
- Давай помянем их, доча! Всех разом. Царствие небесное!
Выпили не чокаясь, Лукич до дна, Муха - один глоточек.
- И кто ж меня заговорил? - спросила она, утирая с губ спирт рукавом
гимнастерки
- Да в том и дело: никто! Тут все проще и хуже! - Лукич в затылке почесал,
похрустел
луковицей. - Изъян в тебе есть, доча. Изъян капитальный. Нет в тебе злобы на
жизнь нашу
скотью.
- Чего-чего? - Муха зевнула.
- Того. Ты вот признайся: злишься на них, на офицеров? Обижаешься хоть вот
столько?
- он кончик мизинца показал.
- За что, Лукич?! - Муха испугалась. - Господи, да за что? Ведь война же,
бляха-муха!
Что же я - не понимаю? Все понимаю, конечно... Раньше, может, и злилась, не
помню. А
теперь - как не чувствую, что ли - и сама-то не пойму. Как разберешься тут? И
как же мне
на него, дурачка, злиться, когда он передо мной - чистый ребенок, даже хуже -
сосунок!
Они же, некоторые, даже раздеваются догола, как перед доктором. На лопатки его
голые
поглядишь, на бугорки-косточки - всего его жалко! Ведь каждый день почти что
пули
летают, осколки, бомбы, мины, а он-то на самом деле совсем голый, ни одной
детали
даже нет металлической или хотя бы из аллюминия, - ведь так? Только гимнастерка
сверху - а разве она защитит? Глупо это, что ли, не пойму я никак. Вот раньше,
говорят, на
войне в латах воевали, в кольчугах, и котел такой на голове, лучше каски в сто
раз,
надежней, - хотя ни минометов еще не было, ни даже нормальных пушек, только мечи
да
сабли. А теперь напридумывали разного динамита, а человека голым оставили - вот
чудаки! Я так всех и вижу - голыми под одеждой. Иногда даже колотун разбирает на
некоторых глядя - до чего они голые там. Причем когда мне на него смотреть
слишком уж
холодно, я уж знаю: этому тоже скоро конец, совсем скоро. Почему так, Лукич?.. И
никакой ты не евнух вовсе, не надо так. Ты же знаешь, я тебя, чудака, очень ценю
и
уважаю как старшего товарища и пахана. И вообще. Зачем ты? Евнух - это у хана
Гирея, я
в балете про него смотрела, противный такой, в чалме огромной, а должность
холуйская:
за женами чужими присматривать, чтоб не гуляли. Ты же за мной не подглядываешь,
правда? Сколько раз и мылась при тебе, и все. Да господи, ты мне вообще - отец
родной!..
Муха, уже пьяная, потянулась через ящик, на котором стояла коптилка, и
чмокнула
Лукича в щеку. Всегда от спирта сразу пьянела, никак не привыкнуть почему-то.
- В том и загвоздка: любящая ты, - Лукич засопел недовольно. - Притом,
опять же,
беззлобная, как плотва. Тебе бы хоть чуть обозлиться: ведь на земле живешь пока,
не в
раю. Тогда бы, может, не так бы им доставалось - поменьше, пореже. Ведь ему не
все
равно, я имею в виду Бога-то, - кого человек обидит. Одно дело Светкуфельдшерицу,
суку
позорную, мочой напоить вместо коньяку, под пьяную лавочку посмеяться, - а тут
девчонка-пионерка, от горшка два вершка. Бог-то не фраер, все видит, обидно ему
за тебя,
малую...
- Да кто ж меня обижал?! - Муха по ящику кулаком шарахнула, фляжка на бок
упала,
пролился спирт. - Я тебе, стукачу, жаловалась когда? В жизни ябедой не была! Что
я -
несознательная какая! Ты ж знаешь: для меня коллектив - все! Кого я подвела?
- На коллектив твой козлопакостный Господу нашему с самой высокой
колокольни
начхать, - Лукич на пол сплюнул. - А за тебя у него сердце ноет. Вот он их и
метит - чтоб
каждый стал как мишень. И правильно делает.
- Завидуешь им, бугор! - Муха горестно улыбнулась. - А Бога нет. Был бы Бог
- и войны
б не было. Что - съел?
- Ну-ну, - Лукич закряхтел. - Плохо ты его знаешь, доча...
В ночь после боя, в котором Ростиславу, лейтенанту красивому голову снесло,
плакала
Муха не от жалости к бледнолицей его башке с распахнутыми синими глазами, не от
обиды на какого-то там бога. От страха она плакала и от стыда. Потому что помочь
ей в ее
положении могла одна только фельдшерица Светка. А Светка, конечно, на всю
дивизию
парашу пустит: она Муху не любит. И ведь предупреждал Вальтер Иванович, все
предвидел, уберечь стремился, дуру, - все позабыла начисто с безголовым своим
Ростиславом. Так и уснула Муха - в слезах.
А наутро приехал из штаба приказ: передислокация.
Суматоха, бестолковщина,
...Закладка в соц.сетях
