Жанр: Драма
Голая пионерка
...амые ну ведь же понятные вещи: груди женские, голые, что
правая,
что левая, безразлично, обе, как согласно всех законов природы нам гласит,
предназначены исключительно для ребеночка, для будущего сынка или дочки, а не
исключено, что и для близнецов, которые от законного какого-нибудь мужа родятся
у
Мухи впоследствии, после свадьбы. Потому ведь и предусмотрено именно две груди,
а не
одна и не шесть, как у свиноматки-рекордистки, - шестерых-то ведь разом и в
мирное
время не прокормить (да когда ж оно у нас и было-то, мирное, уж и забыл народ за
этими
всякими вашими офицерскими войнами гражданскими да испанскими, а ведь еще и
финнов пришлось от границ турнуть, да заодно братьев-славян и родную свою чухну
балтийскую освободить от угнетения, - сколько в них, паразитов, вложено - не
передать!).
Кстати, вот оторвет тебе, скажем, миной финской или, там, бессарабской одну из
грудей,
- а вторая-то вот она, еще даже больше и крепче, чем та, правая, - на, сам
пощупай. Понял?
Вот они оба и будут всегда сыты и здоровы, близнецы-то, потому что природа
заранее обо
всех позаботилась на все случаи жизни. И тебе она тоже определила, мужик, коечто
от
женщины получать, так что нечего из себя лишенца строить, подтянись, бляха-муха,
ты ж
мировой парень!
Только успокоит Муха своего ягненка Овецкого, усадит чудака где-нибудь под
сосной,
пот со лба его горящего утрет своим чистым платочком, - опять он начинает свой
допрос.
"А ты до меня кого любила, Мушка?" - "Да никого я не любила вообще! Рано мне,
пойми:
несовершеннолетняя. Вот чудак-человек!" - "Ну а это... Как его? Ну! С кем до
меня-то?" -
"С кем-с кем? Ни с кем, вот с кем! Что - съел?" - "То есть как это - ни с кем?
Ведь вся
дивизия что говорит?" - "А ты больше их слушай, трепачей. Сказано тебе - ни с
кем,
значит - ни с кем! Болела ведь я! Почти полтора месяца болела". - "Триппер?! -
Овецкий
белый стал, как бумага. - Трипперная, так я и знал!" - и за голову схватился.
"Дурак! Сам
ты трипперный! Воспаление легких обыкновенное, чуть не сдохла от уколов. А
скучища в
лазарете какая - жуть! В родном коллективе, конечно, совсем другое дело!" -
"Постой,
постой, Мушка! - лоб свой бараний трет лейтенант Овецкий. - Так ты ж, выходит,
уже
почти что два месяца, как девушка обратно... Уй, как я тебя люблю, Мухунчик мой!
- и
опять подавай ему шею, сам пуговицу расстегивает на Мухе, уже без спросу -
видали
нахала? - Я ж тебя до самой победы буду беречь, ты мне только верь..."
Доберется. Спас-ссибо! Век бы его не знать...
А ведь предупреждал же тебя, дуру идиотскую, Вальтер Иванович! Как горох об
стенку,
буквально, хоть кол на голове теши!
В тот вечер пошли, как обычно, в лесок, выбрали под толстой сосной сухое
местечко,
сели. И вдруг Ростислав взялся Мухе стихи рассказывать наизусть, с выражением
причем.
И не какую-нибудь пошлятину запрещенную мещанскую, - не Есенина там матерного,
кабацкого, не Северянина с хризантемой, - нет, в том-то и дело. Наоборот,
грамотные,
политически подкованные стихи, вполне патриотического содержания, даже странно.
Он
их в газете прочитал, давно еще, сам потом признался. Написано, главное, до того
доходчиво, до того душевно - просто не передать до чего, жуткое дело! Жди меня,
мол, и я
вернусь. Только жди очень-очень, а не просто так - абы как-нибудь. Жди, мол,
даже когда
наводят жуткую грусть-тоску желтые почему-то там у поэта, сразу внимание
обратила,
химические, может, какие-нибудь, а в остальном нормальные, самые обыкновенные
дожди, - льют и льют, день за днем льют и льют, - такая тоска в самом деле! Еще
снега
там у него метут в стихах, а потом, через некоторое время, уже жара стоит, -
резкий
переход погоды на противоположную, духота - не продохнуть, Ташкент, буквально. И
основное, что Ростислав и голосом подчеркивал, и взглядом многозначительным, -
это
жди, мол, меня даже тогда, когда других не ждут уже давно. Вот эгоист, а? Жалко,
фамилию не запомнила, какому поэту сочинить все это Сталин поручил. А то бы
непременно послала кудрявому автору привет с фронта. Так бы и написала, как
Сталин
нас учит: любите книгу - источник знаний! Завязалась бы сразу же оживленная
переписка. И поэту, крысе тыловой, все же лестно, что с самой передовой позиции
ему
девушка пишет светловолосая при свете коптилки, и в роте бы ребята посмеялись
над его
дурацкими влюбленными посланиями, на ста страницах каждое, причем сплошь
стихами,
конечно. В ответ бы, конечно, всей ротой ему сочинили такие стихи, каких ему
самому ни
в жизнь не придумать: шпарь себе, мол, с милой в ногу прямо к маме, в
Кондопогу... Но в
ту минуту, когда лейтенант Ростислав как раз самую ревнивую строчку говорил, -
пускай,
мол, других не ждут, а ты меня все-таки смотри, курва такая, жди! - она вдруг
увидела, что
его скоро убьют, и чуть не заплакала. Сперва-то, правда, подумала - от придури
это, от
стишков, от выразительного вдохновения и порыва высокого вверх. Дело в том, что
голова
Ростислава в воздух подпрыгнула. Его собственная, причем, голова.
Муха тихонечко в кулачок хмыкнула, - чтобы настроение человеку не портить,
не
сбивать с радостного восторга. А она-то, башка-то его садовая, как подлетела,
так в
воздухе и висит, висит и твердит: жди меня, жди меня, жди меня, - жуть!
Сантиметров
десять над плечами. А может и восемь. Ну уж ладонь-то просунется вполне. Даже с
запасом. Ночной мотылек, между прочим, ему туда пролетел - серенький - между
плечами и шеей насквозь, Муха себе рот зажала, чтобы не заорать со страху. Живой
мотылек! Толстопузенький такой, медлительный, из однодневок бессмысленных,
которые
так любят летом об лампочку Ильича биться с разгону - до смерти включительно.
Причем
гарантировано, что в данный момент не спала, абсолютно точно, сам Ростислав
подтвердил бы, если б все же в результате при голове остался. По какой же
причине
виденье такое имело место? Ненаучный какой-то проявился у природы подход к
человеку,
к тому же и вспоминать страшно: оторванная живая голова висит над плечами
законного
своего хозяина и повторяет сама собой: жди меня, жди меня... Ну, бляха-муха!
А он, чудак, чешет себе и чешет - как по писанному, - на небо, на звезды
глядя,
погожий сначала был вечер, как назло, ни тучки в небе, - пусть поверят сын и
мать в то,
что нет меня, пусть, мол, друзья напиваются на поминках, как положено, а ты все
ж не
пей, соблюдай себя, чтоб не зря мне за тебя тут кровь свою мешками лить, -
обычная, в
общем, его песенка. А потом и голова его обратно, на родные свои плечи к
Ростиславу
уселась. Без швов даже срослась - это надо же! Ведь сама проверяла потом, и
пальцами, и
глазами вся так и всматривалась. Когда он опять шею вытягивал от высоких
неземных
чувств. Очень он все же за Муху опасался, что не выдержит она давления масс,
уступит
какому-нибудь майору с кобурой. А при этом сам на нее, на Мухулюлечку свою,
ремнем
перетянутую, - ну совершенно ноль внимания, как будто и не к ней лично со
стихами
обращается. Обидно, конечно. У Мухи-то ведь так и стояла перед глазами с той
минуты
оторванная голова. Догадалась сразу же: недолго осталось Ростиславу трепать
нервы
девушкам, сочтены его денечки, раз такое видение с ней приключилось. Не в первый
уж
раз у нее подобное предвиденье будущих неприятностей. А если так, то тем более.
Последние дни по земле человек ходит, - мог бы и побольше уделить внимания
барышне.
И вдруг он ей говорит, Ростислав: "Как будто про нас с тобой персонально
данный стих
написан, а?" - "Как это?" - решила, что подкачивает ее Овецкий. Нет, он -
всерьез: "Да
ждать же! В смысле, что ждать следует друг дружку всю войну, тогда и не убьют.
Это ведь
про нас с тобой. Чувствуешь, Мария?" - "Я считаю, что ты не прав, - Муха ему
возражает
резко. - Там у них совершенно другая история. Он на фронте, якобы, а она сидит в
тылу,
где-нибудь в Ташкенте, дынями объедается от безделья. И все офицера, тыловые
крысы,
там с усиками миниатюрными, поголовно весь гарнизон ташкентский, потому что по
национальности будут самые отъявленные нацмены. Интересные такие мужчины,
кадровые военные, и зубы от этих дынь белые, исключительно ровные, за улыбку все
отдашь, буквально. Ну и все они, конечно, ходят за ней табуном, понятно:
хорошенькая
молоденькая блондиночка, причем миниатюрная такая, даже на .Любовь Орлову
смахивает, особенно если в гражданский хотя бы ватник переодеть. Вот он и
переживает,
ясно. Ну и предупредить хочет, по-хорошему пока что, несмотря что всего-то
навсего пока
лейтенант безусый. Никто и ничто фактически, даже и не из Ташкента сам, а
откуда-то с
севера родом. Но при этом не дурах, все-таки понимает: шансов у него почти ноль
целых,
ноль десятых, а уж про сотые-то и подавно говорить стыдно. Вот от бессилия
своего и
грозит девушке любимой: если, мол, падла, с ними что себе позволишь, то я, как
вернусь с
войны калекой, пускай даже если без рук, без ног, все равно, - спуску тебе не
дам и
пощады не будет, учти, шаланда вихлявая! Но ей-то, в сущности, конечно,
наплевать, она
от него за тыщу верст территориально, может, даже не в Ташкенте, а в самом
Ашхабаде
непосредственно, - там ведь все главные, наиболее крупные классики в эвакуации
прохлаждаются, также артисты, ученые всякие в пенсне, паек литерный жрут и не
подавятся, пока ты здесь за них вшей кормишь белым девичьим телом. Ну и жены
поэтов
самые заядлые там же, в Ашхабаде. По должности так и назначены: музы высшей
марки.
Они там сейчас такую музыку крутят - пыль столбом! Покуда мужья с фронтов письма
им
пишут: жди, жди, жди... А при чем же тут мы-то с тобой, Овецкий, друг ты мой
незабвенный! Ты глаза-то разуй! Мы-то с тобой ведь пока рядом же, так?" - "И
рядом, - он
говорит, - и за тыщу верст! Даже хуже! Все у тебя, Муха, усики какие-то на уме.
Миниатюрные. Тьфу!.. Мне до тебя, Мушунь, не дотянуться - как вон до луны!"
Он протянул руку в небо и хватанул пустой воздух - как будто луну хотел
хапнуть,
чудак. Засмеялся - криво, кисло и горько.
У Мухи же от обиды так прямо все и подскочило в животе - к самому горлу,
буквально,
аж задохнулась, слова не вымолвить. Видали его? Кровь пьет, гад! Издевается,
нытик,
гогочка, с музыкальной школы маменькин сынок! Каждый день девушку попрекает за
какие-то никому не известные измены, хотя и сказано было ему, кровососу, что не
любила
никого в жизни и любить не собиралась, - чего же еще-то им надо, кобелям? Нынчето
ладно, а вчера так прямо с ножом к горлу пристал: признавайся, мол, что не
хотела ты с
ними, что заставляли тебя, положением своим пользовались, принуждали. Я, мол, не
зря
на юридическом учился два года, я все законы знаю, я на них, мол, управу найду!
Вот ведь
провокатор, а? Одного добивается, как диверсант. Только того ему и надо, чтобы
Муха не
выдержала, друзей своих боевых предала, оклеветала в доску, - под трибунал за
насилие
ни с того ни с сего подвести мировых таких офицеров, опозорить на всю жизнь -
это же
кому сказать! Совсем опупел Ростислав от ревности, Родину предать готов.
Правильно
Сталин подчеркивал: болтун - находка для врага! А этот не только зарапортовался
вконец,
еще и слезы размазывает, всхлипывает, в глаза не смотрит, а все твердит и
твердит свое,
козел настырный: "Не будешь ты больше под ними распинаться, не допущу, не отдам
тебя,
ты - чистая самая, ты - моя единственная, ты самая лучшая, не могу я допустить,
чтобы
тебя каждый использовал, как подстилку, вырву тебя из этой грязи, увезу, в
другую часть
переведемся, беременной тебя сделаю, вообще тебя демобилизуют, потому что сердце
ты
мне разрываешь, не могу видеть унижения твоего..." Тут ему Муха и влепила
пощечину,
как и полагается за подобные ругательства. Да не просто так влепила, а с
радостью, с
удовольствием. Хлестанула наотмашь - и засмеялась. Потому что и Вальтера
Ивановича,
конечно, вспомнила сразу, - и отхлынула от сердца вся грязь его поганых
предательских
слов, порочащих сразу всю Красную Армию, поголовно. Но ведь ягненок - он ягненок
и
есть, даже бить его почти без толку, настоящего проку от такого битья нет. Он
просто взял
молча руку Мухину, мокрую после пощечины, после щеки его собственной, от слез
мокрой, да и поцеловал. В благодарность, что ли? Тогда за что? Или просто
прощенья
просил за свои глупые и злые слова, ведь и взаправду из-за него как-то не по
себе стало
Мухе, потому ведь и звездарезнула ему по харе, если честно-то. Ведь все что
угодно
можно терпеть, пока знаешь, что ты права, а уж виноватой-то быть - мерсите вас с
кисточкой от такого позорища. Ведь как тогда жить, если на самом деле виновата?
Ведь
это, значит, каждый над тобой посмеяться может, над виноватой, так? Над такой-то
миниатюрной блондиночкой? Да вы с ума сошли, граждане! Все что угодно, только не
это! Ну и влепила ему, конечно. И сразу же губы его теплые ладонью своей
холодной
почуяла - поцелуй. Дурацкий поцелуй - овецкий. Ничего Ростислав не сказал,
улыбнулся
только. Осознал, значит, все-таки свои ошибки и политическую близорукую
незрелость,
шаткость исходных позиций. Не до конца, значит, все-таки гнилая у человека
натура, есть
надежда на исправление, - так Муха вчера подумала. Это уже когда он сказал
тихонько:
"Извини!" - и поцеловал ей руку опять. Ту же самую руку, мокрую. И ушел.
А сегодня опять, выходит, запел свою песенку. Может и вправду он диверсант?
Ведь
сколько угодно случаев! Чуть не каждый день сигналы поступают, бляха-муха!
Сталин-то,
уж будьте уверочки, как следует головой подумал, когда свои замечательные слова
написал, потому они и стали девизом каждого, поголовно: враг не дремлет! И если
бы
Ростислав все же не засыпал обычно к концу ночи, перед рассветом, часика на
полтора,
так бы про него и решила сразу: подосланный, задание особое - подрывать
боеспособность изнутри, по-подлому. Но вот задремлет он у Мухи на груди - и
засмотрится на красавца девочка: интересный высокий офицер, и зубы, причем,
белые,
ровные, - русский, вроде, не ганс. И фамилия советская почти что. Нет, ну это же
до какой
степени последнего человеческого падения надо дойти морально, чтобы так
бессовестно
по наклонной плоскости катиться. Работать на врага открыто и нагло, избрав для
успешного проведения своей диверсии самое уязвимое место в наших стальных рядах
-
резинку от трусов! Тут уже сразу ясно, у такого потерянного человека за душой
ничего
святого нет, кроме черной вражеской злобы и мерзкого задания наносить девушкам
как
можно чаще поцелуй в губы. Придется, значит, идти к смершевцам, докладывать, как
положено: так, мол, и так, затесался в наши ряды переодетый в своем
беспредельном
коварстве враг. Когда в прошлом году на капитана Баранчикова рапорт написала, в
связи с
подобными же его недопустимыми высказываниями в адрес офицерского персонала, как
ни странно, - бедная ты, мол, разнесчастная, потаскушку из тебя сотворили себе
командиры, игрушку бесплатную, - так никто ведь и не уточнял про него
подробности,
смерш все понимает с полуслова. В ту же ночь приехали. Вломились в землянку
конспиративно, без стука, Лукич даже и не проснулся, и сняли чудака Баранчикова
прямо
с Мухи. Так в одних подштанниках и увезли. Он, бедный, подштанники-то никогда не
снимал, лапочка такая, радикулит свой окопный берег, простудить лишний раз
боялся,
эгоист, почему его Муха и жалела всегда, обязательно вздыхала. Когда очень уж
стонал,
как задергается под конец весь его организм, включительно с радикулитной
поясницей, и
частенько делала потом хорошему человеку полный фронтальный массаж всей его
левой
ягодицы - сам же и научил. По рецепту его собственной бывшей жены, ее в
ленинградской
блокаде бомбой убило вместе с детьми. А теперь спрашивается: кто ж ему,
больному-то
человеку, массаж сделает - ласковой девичьей рукой-то? Вот ведь как в жизни
обернуться
может - из-за собственных же дурацких слов, - это следует подчеркнуть. В
подштанниках
теперь так где-нибудь и воюет, уже рядовым штрафбата. А может, уже и вылечила
ему
радикулит навсегда пуля - немецкая ли, своя ли - какая разница! Главное, в самом
начале
ночи его забрали, Мухе заодно и выспаться удалось. Так что два, получается,
добрых дела
сделала, двух зайцев убила разом. Все по-справедливому, по-честному. Сталин-то
как
сказал раз-навсегда? Как раз им-то и сказал, нытикам подобным гнилым,
предателям,
которые наши принципы и фронтовую дружбу, кровью омытую, почему-то стремятся до
сих пор расшатать. Так и сказал он им всем: "Не ешь кошку на Рождество, не
погань
праздник!" В пословицу даже вошло у народа, потому что уж слишком крылатое
выражение, прямо не в бровь, а в глаз!
Так и прикидывала про себя Муха, какой у него будет видок, у Ростислава, с
мокрыми
его щеками, когда два дюжих смерша выйдут сейчас из-за той вон толстой елки
разлапистой да и скрутят ему руки назад, - это тебе не у маменьки в Кондопоге
морошку
моченую лопать с блинами, вслепую-то недожаренными да подгорелыми. А Муха ему
еще
и перцу на хвост, как говорится: "Не ешь кошку на Рождество!.." Жаль только, на
этот раз
барашек-то не в подштанниках, а по форме одетый, в погонах даже, как заправский
офицер. Глаза б на него не глядели, на ревнивое такое Отелло! Вот ведь за горло
схватил -
напрочь свободы лишить хочет, в единоличное пользование забрать, превратить
активистку в свою индивидуальную овцу, бляха-муха!
Муха вдруг обняла его голову, пока что еще, слава богу, к плечам крепко
привинченную, да и поцеловала ее, дуру предательскую, прямо в губы. Еще и
укусила при
этом - чтоб знал!
Отскочила, конечно, сразу же. Стыдно стало ей - жуть! Первый раз в жизни
ведь!
Провалиться бы! Главное, неожиданно, без предупреждения оно вышло, как будто и
не
она сама это сделала, а изнутри ее кто-то подтолкнул, - разыграл исподтишка.
Совсем уже
до ручки дошла из-за стихов каких-то ташкентских, из-за газеты бумажной. Да ей
же цена
- подтереться! Эх, бляха-муха!..
А Ростислав - вот удивительно! - даже как будто и не заметил поцелуя. Когда
Муха от
него отпрянула и за сосну спряталась, - одним глазом только наблюдение вела за
Овецким, - он лишь башкой своей, на ниточке уже фактически висящей, потряс, как
спросонья, - и дальше давай стихи наизусть шпарить. Да все одно и то же, одно и
то же,
заладила сорока: жди, жди, жди... Причем глядит не на Муху, наоборот - на луну.
Астроном Склифосовский! Муха фыркнула и тоже, конечно, на луну уставилась.
А луна-то на тот момент времени в аккурат выказалась из-под дурацких своих
черных
туч - белая, как мишень в тире. Как будто бы из глубины черной пещеры выход
светит,
освещает нависшие своды. Вот плутала ты, будто, плутала по лабиринтам, с огарком
свечи
малюсеньким, спотыкалась о камни, от мышей летучих шарахалась, чудачка,
натыкалась
на острые углы, а выход-то вон он, рядом был всегда, не за тем поворотом искала.
Ну так
беги же к нему. Лети! Ведь ты умеешь, ничего тебе и не стоит, только закрыть
глаза - и
там, на свободе, там сияет для тебя белый-белый день, чистый снег, ясное зимнее
солнышко, - и белым-бело вокруг, свет праздника, Новый год, наверное, мандарины
на
елке, и мама рядом, и папочка, и Люся, конечно, у себя в уголке тоже тихонько
радуется
упругому мандарину маленькому, - лети же, Муха, ведь не только же во сне ты
Чайка,
верно? Что не слышно приказа? Дайте добро, товарищ генерал! Где вы там? Ведь и
ради
простой человеческой жизни тоже можно, наверное, немножко полетать, если, тем
более,
службе-то не в убыток, военной-то тайне не в ущерб, так ведь?
Молчание.
Свет луны - до рези в глазах, до звона. И уже наплывают, накрывают ее белый
край
тучи, заваливают узкий выход. Ну? Ну же! Мы и в щелку протиснемся, только б
успеть.
Мы ненадолго, на три минутки, буквально. Только туда - и сразу же обратно. Ведь
не
сегодня-завтра в рай Ростиславу отбывать, оттуда уж не вернется. Вот и была б о
нем
добрая память - совместный мирный полет, три минутки без всякой войны, без губ
слюнявых, без дрожи трусливой и правильных стихов, - просто вырвались бы вдвоем,
надышались хоть раз тем чистым светом, в один бы вздох оба его вдохнули, - пусть
потом
хоть под пули, хоть под бомбу одну на двоих. Ведь что здесь-то хорошего, по этуто
сторону? Как же тут можно кого-то любить по-настоящему - на войне, во лжи
вечной, где
ни один человек другому не верит и уже привык, иной жизни не знает... Нет, все
лучшее -
там, только там собрано, во сне, где цветы поют... Ну? Что вам, жалко, что ли,
товарищ
генерал? А?
Тучи луну засыпали, подмяли, завалили глыбами назема. Умолк свет.
И так обидно Мухе, еще обидней стало, что Ростислав на нее не обращает
внимания.
Что в последние свои денечки мимо глядит и даже поцелуя не заметил, хотя столько
дней
сам же добивался и клянчил.
И она снова поцеловала его, чудака, в губы. И почувствовала: оборвалось
сердце и
задрожало на ниточке последней. А луна снова ослепила ее до слез - опрокинул ее
Ростислав - и свет пошел в нее и пронзил, и ударил внутри колокол - как из
пушки. Она не
могла шевельнуться. Губы его пили гул ее колокола тайного - удар за ударом, - и
смешивалось у нее в груди биенье двух жизней, и луна стала уже теплой, как
молоко в
стакане, парное. Муха услышала, как внутри нее кто-то сказал: "Ну все, бляхамуха!.."
- А ты боялась! - сказал Ростислав, помогая ей подняться с земли. - Я же
говорил, я
всегда умею собой владеть. Вот и поцеловались, видишь? Теперь ты - моя невеста,
луна
свидетель...
Так и не расстегнул он ее ремень в тот вечер. А ведь мог бы! Сама бы и
рассупонилась,
только бы дал понять. Не дал - баран!
Уже вторую неделю, с той первой с ним ночи, когда Муха произвела Ростислава
юного
в мужики, а потом проснулась с талией уже как бы старорежимной, до того яростно
перетянутой праведною десницей своего хранителя, ремень сей брючный,
брезентовый,
для него самого оставался свято неприкосновенным. В землянку к Мухе лейтенант не
Совецкий являться принципиально избегал. Чинно приглашал возлюбленную на
прогулку
в лес, как правило после ужина, и под сенью дерев, взяв ее деликатно под ручку,
пламенно и вольно набрасывал перед невестой стратегически обеспеченные планы
мирного и плодотворного их супружества в уютном пятистенке на окраине Кондопоги,
изобильной грибами, морошкою, клюквой, пушным зверем и рыбою красной. Окнами на
озеро Онего! С геранью на подоконнике и пятью пуховыми, мамашей вслепую от души
взбитыми мировыми подушками в изголовье высокой кровати со специальной резной
скамеечкой - лестницей для беспрепятственного вскарабкивания юной жены на
бездонную, легчайшего лебяжьего пуха перину - вместо жесткого топчана. Муха
сначала
хмыкала. Потом заскучала. А там и привыкла, вошла во вкус и стала с жаром,
перенятым у
безумствующего в добровольном монашестве барашка, возражать ему при обсуждении
художественных деталей кружевного узора на грядущих салфетках, полотенцах и
простынях, а также скорых и неизбежных чепчиках двух румяных, ядреных, как
боровички, близнецов, отменным славящихся аппетитом. На единственного потомка
Ростислав не соглашался ни в какую, вдохновленный, видимо. Мухою же и
измышленным
виденьем двуполногрудой своей мадонны и до обморока полнокровно представляя себя
обоими сладострастными сосунками разом.
С Мухой же стало твориться и вовсе непостижимое. Однажды перед сном она
вдруг
заколотила вход в землянку двумя досками крест-накрест. В ту же ночь, взлетев с
небывалой скоростью, Муха сразу же обнаружила под собой маленький незнакомый
городок на берегу огромного озера - Ладожского, должно быть. Бревенчатые
двухэтажные
бараки, высокие пятистенки, куцые жалкенькие избенки старорежимной еще нищеты.
Горели кое-где на улицах и у вокзала тусклые фонари, и она разглядела
приземистых
битюгов, запряженных в зеленые фургоны с надписью "Хлеб", в которых возили
раненых
от железнодорожной станции до госпиталя. Ну и решила, что занесло ее каким-то
духом в
один из ладожских пригородов все того же Ленинграда, потому что генерал Зуков
все же
вот не успел настроить аппаратуру вовремя: до сих пор ни одной команды не подал,
хотя
обычно встречает Чайку своим бодрым и добрым голосом еще на подступах к городу,
километров за пятьдесят-шестьдесят.
Тут и запела она, запричитала на все поднебесье генеральским своим
простуженным
басом - свекровушка будущая онежская, Овецкая Домна Дормидонтовна, собственной
своей кондопожской, в пуховых перинах нежась, небось, в данный момент, персоною
стопудовой:
"Ой, да уж не чаяла, сподоблюсь ли, на тебя ль, касатка, налюбуюся! Уж ты
семужка
нежна беломорския, чайка бела ты, вострокрыла да вкрадчива, невестушка мила,
блядюшка ты наша летучая, еж твою, штрихер-михер! Не попрекни, ты, лебедушка,
матьстаруху
словцом! Поздравлять тебя станем венцом - честным пирком да за свадебку!
Ой
да..."
"Чайка! Я Чайка! - перебила охрипшего вдруг генерала Зукова обрадованная
наконец,
успокоенная генеральским все же, командным гласом да нежданными его шутками
невидимая дева. - Товарищ Первый! Где я?! Дайте ориентир!
Даю. Даю притир тебе, дитятко! - застонал вновь генерал, выгрохатывая с
раздирающими небо раскатами небывалые для него былинные причитанья. - Ой да
поспешай-торопися, девонька! Лети к матке новой своей да ласковой, сиротка моя -
малолеточка! Кончилась в добрый час служба твоя солдатская, мошка наша ты,
марушкарыбинка!
Хватит лямку тянуть, малыга-крошечка. Пусть одна их Светка-сучка
отоваривает, ей-то, лярве, хоть бы хны, паханке-скважине, шаболда с таким фуфлом
не
окочурится, шалашовке старой поц-то в удовольствие, не устанет, шмара, феню
разворачивать, заманиха, парафинщица позорная, - вот попух бы мой сапог-то
Ростиславушко, как бы не ты ему, а Светка подвернулася!.. Ты марушка уж моя да
гумозница, позабудь ты генерала кровожадного! Ишь он, фря, забыл, паскуда, змей,
стукач
худой, как у нас на поселухе стал обиженным? И полсрока-то, ракло, не сдюжил,
ссучился, в козлодерке жил отдельной за бараками, Катей был, козел, кобылой,
маргариткою, - погоди, вот зададим мы ему феферу! Ты лети ко мамке, чаюшка,
доченька,
отдохни на перинах пуховыих, преклони головенку садовую, уж ты сявочка моя да
мягко
...Закладка в соц.сетях
