Жанр: Драма
Рассказы
...улку? Я ведь знаю, она любит другого.
В воскресенье она пришла минута в минуту. Я спросил, была ли она в
Шарке.
Нет, с Отой они редко когда гуляют, чаще ходят в кино или на концерт.
Сегодня вечером собираются на "Умберто Д.". Видел я этот фильм?
Нет, не видел. Говорят, хороший. Но мне не с кем было пойти на него.
На одиннадцатом трамвае мы доехали до конечной остановки и пошли по
направлению к скалам. Хоть сентябрь близился к концу, день был теплый, и
ласковая желтизна березовой листвы разливалась на фоне голубого неба.
Когда я сказал, мне не с кем было пойти в кино, что я имел в виду?
У товарищей есть девушки, а у брата другие вкусы и интересы.
Ей не хочется показаться любопытной, но ведь стоит мне только пожелать,
и я наверняка не буду один.
Может, я еще не встретил девушки, с которой мне хотелось бы провести
время, не говоря уж о всей жизни.
Да, она понимает меня. Она чувствовала то же самое, пока не встретила
Оту.
Только увидела его, сразу поняла, что это именно тот, кто ей нужен.
Она вдруг покраснела и добавила: во всяком случае, тогда так думала.
А теперь она уже так не думает?
Она сглотнула, поглядела на меня и пожала плечами. Я понял смысл этого
пожатия. Виной всему был я. Мне следовало бы тут же повернуться и уйти
или хотя бы молчать, не говорить ни о чем, что затрагивало бы
чувства. Но как ни странно, я был счастлив или, по крайней мере, доволен,
что вызвал ее интерес.
Итак, мы продолжали путь, я разглагольствовал - собственно, это было
единственное, что мне как-то давалось. Слова, их скрытая сила. Я рассуждал
о плюсах и минусах одиночества и знал, что она поймет, как я мечтаю
о любви, я вспоминал военное детство, бессердечие мира, в котором мне
выпало жить, и она действительно понимала, как я мечтаю о нежности.
Она была внимательной слушательницей. Я наблюдал, как мои слова западают
в нее, прорастая мгновенными всходами. Несколько раз как бы случайно
она коснулась моей руки. На глаза нам попались запоздалая бабочка и
кольца безвременника и какой-то куст, чьи листья пылали ярким кармином.
Потом дорогу преградил ручей. Я перепрыгнул его и уже с другого берега
протянул над водой ей руку. Она сжала мои пальцы, оттолкнулась и оказалась
так близко, что мне достаточно было лишь раскрыть объятия; и я это
сделал. Она прильнула ко мне, губами обхватила мой рот; это она, успел я
осознать, поцеловала меня, не я ее.
Один страстный поцелуй, и она тотчас отпрянула от меня. Я должен
простить ее, непременно простить, она не понимает даже, что случилось,
как могло это случиться. Что ей теперь делать? Как объяснить?
Кому и что ей надо объяснять?
Конечно же бабушке.
Она как будто говорила, что осталась совсем одна, что прошлым летом,
кажется, бабушка умерла.
Да, но это вовсе не значит, что она не может с ней общаться.
Мы снова простились у парка. Она шепнула, чтобы я не сердился на нее.
Она ничего не понимает, она и думать не думала, что подобное может случиться.
Она же любит Оту. И все равно она теперь не знает, что ей делать,
как она пойдет с ним в кино; знает только, что не имеет права причинять
ему боль.
Я сказал, что буду ждать ее здесь, в парке, через три дня в шесть часов
вечера.
Она благодарна за приглашение, только не знает, придет ли. Я должен
понять ее, я понимаю ее, правда? Она вскинула голову, словно хотела поцеловать
меня, но остановилась и, повернувшись, быстро ушла.
Я смотрел ей вслед. Что, собственно, я чувствовал? Счастье? Тревогу?
Самодовольство? Должен ли я броситься за ней или повернуться и бежать
прочь?
Утром в почтовом ящике я нашел конверт. Сразу же узнал ее мелкий,
изящный почерк.
На листке было стихотворение в восемь строк:
К скалам тень уже крадется,
сердце сковывает страх,
и ударами в висках
ангел гибель возвещает, плоть в истоме изнывает.
Словно береза, вросшая в гранит, она земле еще принадлежит,
но дух в глубины бездны рвется.
Я и сам написал несколько стихотворений, иные посвятил кому-то, но
никогда не получал стихов, посвященных мне. Сейчас, когда не умоляющий
ее взгляд, а лишь ее слова достигли меня - знак симпатии и благосклонности,
- я полностью отдался ощущению счастья. Я был любим.
В течение всего дня я не мог освободиться от мысли о ней. Под вечер я
наудачу отправился в парк, что за водонапорной башней. Уже смеркалось,
но погода стояла хорошая, и на дорожках все еще прохаживались мамы с колясками.
Я искал ее окно на четвертом этаже, но так и не смог определить
его с точностью.
Этажом выше на карнизе стояла молодая женщина с засученными рукавами
и мыла рамы. У меня закружилась голова, я поспешил отвернуться. Сел на
лавочку и стал ждать. Закрыл глаза, чтобы дать ей возможность появиться
передо мной неожиданно. Она не появилась, женщина в окне исчезла, и меня
обуяла печаль.
Вот таким покинутым, верно, я буду всю жизнь. Буду ждать женщину, которая
и не почувствует, что она желанна, так как я не решусь окликнуть
ее, сказать, что тоскую по ней. Я возвращался по улочке, обрамленной
виллами, и представлял себе, как я одиноко лежу на кровати в какой-то
стылой конуре и умираю. Никто не знает меня, никто не любит, я как заблудший
пес, но я человек, мечтающий о живом существе; и вдруг я увидел
его. Ангел, вынырнувший из глуби небес, спускался к моему ложу; хрупкий,
нежный, носатый ангел.
6
Дома я писал до поздней ночи. На одинокую кровать я уложил не себя, а
ее, вернее, незнакомую студентку. Неизлечимо больная, она уже много месяцев
не поднималась с кровати. Родители поставили кровать так, чтобы
девушка в окно могла видеть ветви могучей липы. Сквозь ветви просвечивало
небо, ясными днями в красноватое марево закатывалось солнце. У девушки
был возлюбленный, тоже студент, но в последние недели он почти не
учился, а сидел возле больной и говорил долгими часами, дабы развеять
густеющий сумрак ее мыслей. Он рассказывал ей, что пережил за день, кого
встретил, раскручивал целые киносюжеты, передавал случайно услышанные
разговоры, а потом и вовсе начинал сочинять всякие истории, причем с такими
подробностями, что не только она, но и он сам перестал различать,
где явь, а где выдумка. А однажды сказал ей, что, возвращаясь вечером от
нее домой, видел ангела. Ангел взмывал перед его окнами и излучал яркое
сияние.
Не усомнившись в рассказанном, она лишь добавила, что ангел потому
навестил его, что он нежен с ней; юноша обрадовался - какое благо, когда
умирающий верит в небесные создания! И теперь он часто стал рассказывать
ей о встречах с ангелом, описывал его внешность, его способность появляться
в самое нежданное время. Ангел никогда не разговаривал с ним, но
внушал ему добрые мысли и наполнял блаженством. Она слушала юношу внимательно,
иной раз ей казалось, что она тоже видит ангела, видит, как он
возносится над ее кроватью или над головой любимого, и в эту минуту
чувствовала необыкновенное облегчение.
Поскольку болезнь, съедавшая позвоночник, причиняла ей все большие
муки, она стала еще сильнее тосковать по ангелу. И теперь он приходил к
ней всегда, как только ее покидал возлюбленный, расстилал перед ней нежное
облако света, в котором вихрем кружились цветные блики и складывались
в непрерывную череду образов: невиданные пейзажи, переливчатые
морские волны, отраженные в озерах павлиньи перья, горные пики, снежные
барханы или пугливые глаза зверей. Облако источало такой покой, что исчезали
все страдания и ощущалось лишь безмятежное течение времени.
Состояние девушки ухудшалось, врач оставлял ей надежду всего на несколько
дней и в своем саквояжике всегда имел наготове ампулу с морфием -
на тот случай, если боли станут непереносимыми. Но к его удивлению, девушка,
казалось, не страдала.
Однажды - дело было под вечер, среди ветвей еще провисал солнечный
диск - девушка проснулась с тревожным чувством одиночества. Ее юный друг
минуту назад ушел, уступив свое место неземному утешителю. Но в пространстве
между окном и опустевшим стулом никого не было, и она тщетно
всматривалась во все углы. И вдруг увидала Ее. Звездные очи, устремленные
из пустоты в пустоту, пронизали девушку леденящим холодом. Она тихо
застонала в надежде увидеть своего ангела-хранителя и - о чудо! - в этот
миг действительно увидела его в окне.
Нежное, доброе, утешное создание кивнуло головой так выразительно,
что девушка, словно бы ведомая чужой силой, поднялась с кровати и неверным
шагом приблизилась к окну. Ангел раскрыл навстречу ей объятия и чуть
отпрянул. Он теперь не стоял в окне, а висел между небом и землей, трепеща
прозрачными переливчатыми крыльями и устремив на нее золотистый
взгляд. Этот взгляд снимал с нее всю тяжесть, она почувствовала себя такой
не по-земному легкой, что, казалось, могла бы вознестись. И правда,
подойдя к окну, она развела руки, поднялась на узкий карниз и, чуть оттолкнувшись,
воспарила вслед за ангелом навстречу вечности, хотя тело ее
упадало на землю.
Я был удивлен собственным сочинением. До сих пор я писал о вещах и
людях реальных или уподобленных реальности, но что значила эта история?
Бессмысленна ли она или содержит некое послание? Или ее мне внушила она?
Ответа я не нашел, но утром успел переписать текст и в конверте бросить
в ее почтовый ящик.
День я провел под крылом своего ангела. Я слушал на факультете лекции,
ко мне обращались, я даже отвечал, потом бродил по городу, садился
в трамвай и выходил из него, но ничего вокруг не замечал. Только к вечеру
мир стал таким, каким я привык его воспринимать: полным событий,
борьбы, больших задач и движений, миром боли, страстей и войн, миром,
масштаб которого не постигнет ни одна человеческая мысль, хотя постоянно
стремится к этому. И я, вместо того чтобы попытаться разглядеть хотя бы
его очертания, описал бредовый мираж и еще дал его читать человеку, который
мне дорог. Как теперь показаться ей на глаза?
Я ждал ее около получаса. Наконец она пришла. Бледная, глаза опухшие.
Да, она знает, что пришла с опозданием, это не в ее правилах, но до
последней минуты она сомневалась, надо ли ей вообще приходить, не предает
ли она Оту уже хотя бы тем, что встречается со мной? Но все равно она
бы думала обо мне. Она думает обо мне с той минуты, как нашла в ящике
то, что я прислал ей, она не знает, как это назвать, но для нее это
что-то вроде притчи. Притчи о любви и смерти.
Мы шли боковыми улочками к Влтаве. Еще не совсем стемнело, но фонарщик
с длинным шестом зажигал фонари. Мой рассказ, говорила она, вылился
из моего нутра. Каждый его образ и фраза. И на ее взгляд, это, пожалуй,
единственный способ, как один человек может обратиться к другому, коснуться
его души.
Ее слова доставили мне удовольствие. Видимо, я тронул ее, притом
больше, чем мог ожидать. Волшебная сила слов, взываю к тебе, заклинаю
тебя, надели меня даром заклинать тобою!
Я сказал, что это целиком ее заслуга, что, не будь ее, я такого не
написал бы.
Она напоминает мне ангела. В ней есть что-то неземное и хрупкое. В
тот день, когда я понапрасну ждал ее...
Ждал ее? Когда? Вчера днем? Да, она была с Отой, но не могла освободиться
от ощущения, что я иду следом и жду, когда она оглянется; она
рассталась с Отой, даже попросила его оставить ее одну и поспешила домой.
Искала записку от меня, но нашла ее только утром! С этой минуты она
не может не думать обо мне, хотя знает, что должна изгнать меня - по
крайней мере из своих мыслей. Ради Оты и ради себя.
Нет, не должна, я прошу ее об этом. Мы же не делаем ничего плохого. А
мне с ней так хорошо. Она даже не подозревает, что значит для меня просто
идти с нею рядом и слушать ее.
Правда?
Я бы не говорил этого!
Она рада, что хоть что-то значит для меня. Пусть даже на короткое
время.
Почему только на короткое?
Потому что я все равно сбегу от нее. Она чувствует.
Карловой улицей мы подошли к мосту. Фонари трогательно бросали желтоватый
свет на закоптелые лики святых, и малостранские окна сияли как огни
гигантского вертепа.
Ей нравится здесь?
Нравится. Ночью она здесь впервые.
Но ведь еще не ночь.
Она и вечером не выходит. Бабушка всегда хотела, чтобы она уже засветло
была дома.
А зимой?
Сейчас же не зима.
Но с тех пор как умерла бабушка, она стала взрослее.
Но бабушка и сейчас этого хочет. Она боится за нее. В последние дни
еще больше.
- Из-за меня?
Мы спустились по лестнице, прошли мимо пустых ларьков бывшего рынка и
подошли к Совиным мельницам.
- Не из-за тебя, из-за меня.
Мы оперлись на каменную оградку над озером. Вода была низкая и тихая.
На потемневшей глади резвилась стайка уточек. Пахло тлеющими каштанами.
Она сказала: - Сегодня мне приснилось, что он пришел ко мне и стал
плакать.
Просил, чтобы я не покидала его. А ты сидел тут же и улыбался. Я хотела
сказать, чтобы ты ушел, но не могла пошевелить губами. Потом я заметила,
что там сидит и бабушка. Я ждала, что она посоветует, как мне
быть, но она молчала, точно не могла разжать губ. Когда проснулась, я
стала просить ее прийти ко мне и шепнуть хоть одно слово: да или нет, но
она молчала. Наверное, она на меня сердится.
- Или думает, что ты уже взрослая! Что должна решать сама!
- Да, - подтвердила она, - я так и поняла. Что она уже больше никогда
не появится. Что я должна сама... Я решила. Потому и пришла так поздно,
не хотела прийти до того, как приму решение. - Она прижалась ко мне, и я
почувствовал, как ее губы жадно вобрали мои.
Я отчетливо осознавал, что испытываю почти победоносное удовлетворение.
Но в то же время и какие-то отзвуки неудовольствия: ведь решила-то
она без меня, даже не сочла нужным спросить моего согласия. Ощутил я и
страх перед той фатальной серьезностью, с какой она вверяется мне.
В поцелуе она словно сосредоточила всю любовь, все свое страстное существо,
словно в следующее мгновение собралась умереть, отдаться на произвол
крыльев, которые не удержат ее, и упасть в пропасть. Вдруг она
отстранилась от меня.
- Мы больше не встретимся! - Ее голос показался мне болезненно-строгим.
- Если бы мы снова встретились, я не вынесла бы! Прошу, пойми меня!
- Но мне казалось... - попытался я возразить.- Мы говорили, что нам
хорошо вместе... Мне казалось, - меня вдруг окатила волна жалости к самому
себе, - что наконец я нашел близкого человека.
До нас доходил едва уловимый свет далекого фонаря, и все-таки мне
удалось разглядеть слезы в ее глазах.
- Может, когда-нибудь, спустя время, - сказала она. - Я никогда тебя
не забуду, никогда.
Я молчал. Через каменную ограду я смотрел на гладь реки, в которой
качалось круглое отражение луны. Вокруг меня и во мне разливалась тишина.
И вдруг у моих ног что-то тяжело шлепнулось. Прошло мгновение, прежде
чем я понял, что это она. Она лежала навзничь, руки раскиданы, глаза
закрыты, у рта белела вспененная слюна. Я нагнулся, попробовал поднять
ее голову. Меня оглушило ужасное предчувствие. Я взывал к смерти, и она
пришла. Но что делать?
Она громко вздохнула и открыла глаза.
- Что с тобой, что с тобой?
Она села и в удивлении осмотрелась. Я помог ей встать.
- Не знаю, что со мной. Я упала? - Она оперлась на меня.
- Пойдем домой, ты переутомилась!
- Мне уже хорошо, дорогой, прости меня! - Она судорожно сжимала мою
руку. - Поверь, я не могу иначе. Разве ты поступил бы по-другому? Располовинить
душу невозможно.
Я подвел ее к ближайшей скамейке, но, видимо, держал ее недостаточно
осторожно
- когда она снова стала падать, я не успел подхватить ее, разве чуть
замедлил падение.
На этот раз она оставалась неподвижной дольше, я не мог определить,
сколько это продолжалось точно, но к нам уже начали сбегаться люди.
Наконец она очнулась, какой-то незнакомец помог мне поднять ее и вызвать
такси.
В больнице приняли ее без проволочек. Мне разрешили подождать на белой
скамье в полутемном коридоре.
Через полчаса она вернулась, рассеянно улыбаясь. Ничего особенного,
она просто немного переутомилась, ей сделали укол, теперь все в порядке.
Я снова нашел такси, по дороге мы оба молчали, казалось, она спит. Ее
лицо в мерцающем свете уличных фонарей было призрачно-бледным. На нем
остро торчал нос, будто клюв мертвой птицы. Я не смог, хотя и силился,
подавить отвращение. Я словно еще слышал хрипящий звук, что рвался изо
рта, видел пену, облепившую бескровные губы. С внезапным облегчением я
осознал, что это чужая девушка, что она принадлежит не мне и я - не ей.
К счастью, мы оба вовремя поняли это, она сама, признав это, все решила,
а я лишь подчинился ее решению.
На следующий вечер у нас появился Ота. Позвонил, подождал, пока мама
позвала меня, и, не отвечая на приветствие, сказал:
- Она хочет поговорить с тобой. Я подожду внизу!
Я подумал, она умирает, и меня обуял ужас. Быстро переодевшись, я выбежал
на улицу. Он ждал, прислонившись к стволу акации.
- Как она? - выдохнул я.
Не отвечая, он лишь сделал мне знак следовать за ним.
Мы шли улочкой, по которой в последние дни я провожал ее. Сколько
раз, собственно? Все было так быстротечно - и говорить об этом не стоит.
Однако много ли времени нужно для того, чтобы человек ступил на карниз и
отдался на произвол крыльев, которые не смогут его удержать?
- Она рассказала мне все, - отозвался он вдруг. - Ты вел себя гнусно.
Но что можно было ждать от такого... такого... - Казалось, ему не удается
найти подходящее слово. Но он все-таки нашел его: - Если с ней что
случится, ты убийца!
Я впервые оказался в квартире, где она жила. Мы прошли прихожую, в
конце ее, перед стеклянной дверью, он остановил меня. Постучал и вошел
один. Из-за двери я услышал ее голос, но слов не разобрал. Что она хочет
от меня? Как она сумела убедить его привести меня сюда? И зачем, если не
хотела больше меня видеть?
Наконец он появился.
- Входи! - Не глядя мне в глаза, он чуть посторонился и пропустил меня
в комнату, сам остался в прихожей.
Комната была большая, с высокими стенами и лепным потолком.
Она лежала в кровати мертвенно-бледная, по самую шею прикрытая одеялом
в красно-белую полоску. Кивком она подозвала меня ближе. У постели
стоял стул - я сел.
- Как ты себя чувствуешь?
- Вполне хорошо. - Ее голос звучал легко, почти весело. - Это он велит
мне лежать. Беспокоится! Я хотела пойти к тебе сама, но он запретил
мне вставать.
Я должна была тебе сказать, что я выздоровею. Чтобы ты не волновался,
это больше не повторится.
- Я знаю, что ты выздоровеешь.
- Я сама во всем виновата. Думала, все можно решить насилием над собой,
но я не выдержала этого напряжения. А теперь я поняла, что все равно
это не имело бы смысла. Я хотела, чтобы ты знал, что я все поняла.
Я не мог взять в толк, о чем это она, но прежде чем я успел спросить,
в комнату вошел Ота.
- Тебе ничего не нужно, девочка?
- Нет, ничего.
- Ты же знаешь, ты должна щадить себя! - Он обратился ко мне: - Она
была смертельно больна. Доктора сказали, что любое волнение может убить
ее. Но есть люди, думающие только о себе. О своем удовольствии.
Был ли смысл защищаться? Она подала мне руку. На мое бережное пожатие
ответила мне долгим и судорожным. Ота открыл передо мною дверь - я вышел.
Тремя днями позже, возвращаясь домой с лекции, я нашел в ящике письмо
от нее.
На конверте без марки и адреса стояло только мое имя.
Я вскрыл конверт еще на лестнице.
Сколько всего она хотела бы мне сказать, писала она, и думала это
сделать, когда я пришел к ней, однако возможности для этого не было, и
она попробовала лишь намекнуть на самое главное, но все равно она не
уверена, что в действительности сказала мне за этот короткий миг, а что
сказала только мысленно - ведь мысленно она разговаривает со мной непрерывно,
и днем и ночью.
И еще она боится, что я посчитаю ее непостоянной, что она из тех, кто
все время меняет свои решения. Ей было тяжело и потому, что она знает,
как ее любит Ота, и потому, что она уважает его, этого прекрасного, самоотверженного
человека. Но произошло то, чего она и предположить не
могла: она отдалилась от него, она уже не любит его. Поначалу она не хотела
себе в этом даже признаться, пыталась как-то сохранить их отношения,
но потом поняла, что все впустую; любовь бывает или полная, или
ущербная, но разве можно тому, кого она уважает, кто был к ней так бесконечно
добр, платить ущербной любовью? Возможно ли учинять над собой
насилие и верить, что этим ты можешь осчастливить другого? Все это она
уже сказала Оте, конечно, для них обоих это было тяжело, они ведь готовились
к совместной жизни, но она думает, Ота понял ее и согласится с ее
решением. Пока она не знает, что будет дальше, читал я с нарастающим
страхом, но чувствует, что между нами возникло что-то особенное, еще
тогда, на даче, у костра, между нами проскочила искорка и зажгла пламя,
которое, если мы будем достаточно мудрыми, может осветить любовью всю
нашу жизнь. Она верит, что мы оба способны на это. Сейчас мысленно она
видит меня, мой грустный, задумчивый взгляд, мою улыбку, в которой всегда
сквозит боль, и ждет моего ответа.
Я сложил письмо и вернул его в конверт. О, если бы я мог таким же путем
вернуть все, что произошло, вернуть само время.
Зазвонил телефон. Я поднял трубку, в ответ - тишина, мне удалось уловить
лишь слабое дыхание. По-видимому, она хотела узнать, дома ли я и
нашел ли ее послание. С этой минуты начинал истекать мой срок.
Будь письмо не столь категорично настоятельным, а ее предложение не
столь обязывающим - и то было бы легче! Имею ли я право оттолкнуть ее
после всего, что пробудил в ней? Но каковы мои чувства? Испытываю ли я к
ней нечто похожее на то, о чем пишет она?
Все произошло слишком быстро. Я не успел разобраться в своих
чувствах. Но я мог бы по крайней мере это объяснить ей. Я не хочу потерять
ее, я, конечно, сумею любить ее, но ни к чему такому я не был подготовлен.
Что, если я разочарую ее? Может, ей стоит подумать, не опрометчиво
ли ее решение?
Меня охватила лихорадка. Надо с ней как можно скорее поговорить! Все
взвесить, выиграть хотя бы время!
Я надел пальто и заспешил по знакомым улочкам. Я еще не успел дойти
до парка, где мы всегда прощались, когда до меня донеслись обрывки какой-то
ярмарочной мелодии и небо тут же озарилось необычным сиянием. А
над коньками крыш неожиданно взвилось острие шеста.
Шесты высились на краю парка, и над опустелой детской песочницей был
протянут канат.
Представление шло полным ходом; увидев в вышине балансировавшую на
высоком колесе призрачную фигуру в сверкающем трико, я почувствовал давнее
волнение и, словно выпав из этого ненастного осеннего дня, забыл
вдруг о цели своего пути и замешался в толпе зрителей.
Неужто она все еще с ними, неужто моя акробатка все эти годы из вечера
в вечер метала в вышине свои сальто и до сих пор не рухнула вниз?
Канатоходец отложил колеса, принес столик, стул и сел, с противоположного
конца каната к нему направлялась его подруга, одетая официанткой,
на руке - поднос с горой тарелок. Я силился разглядеть ее лицо, но
она была слишком высоко надо мной, да и будь она ближе, будь она и
вправду той моей акробаткой, разве я мог бы теперь узнать ее?
Она поставила на столик тарелки, а я все еще вглядывался в ее черты,
точно она, если это была она, могла стать моей заступницей, могла принести
мне какое-то послание или надежду.
Номер кончился. Оба артиста отложили реквизит; мужчина взял рупор и,
обратившись к зрителям, стал зазывать к себе наверх, обещая любого без
доли риска пронести на спине из одного конца каната в другой. К нему подошла
его компаньонка и тоже стала приглашать нас к себе - она сверху
глядела в наши темные ряды, и казалось, выбирает среди нас самого смелого.
Вдруг я осознал, что она ищет меня. И тут же почувствовал головокружение.
Конечно, кто другой может взойти наверх, кроме меня? Но удержусь
ли я там, наверху, смешно и беспомощно взваленный на чужую спину? Не
рухну ли вниз с каната, увлекая за собой и своего носильщика?
Я огляделся: ясно ли и другим, что именно ко мне был обращен их призыв,
но все спокойно смотрели вверх в ожидании нового волнующего зрелища,
призывы их не касались, не занимало их и то, к кому они были обращены.
У меня отяжелели ноги. Сумею ли я вообще взобраться на шест по качающейся
веревочной лесенке?
Манящий голос снова настойчиво звал меня, сквозь тьму прорезая ко мне
дорогу.
Я двинулся по направлению к голосу, но в эту минуту увидел, как парень
в клетчатой кепке ловко взбирается по лесенке. И вот наверху он уже
вскакивает на спину артиста в сверкающем трико.
Когда эта пара прошла враскачку канат, забили барабаны, и я увидел
стройную белую фигуру, поднимавшуюся к верхушке самого высокого шеста.
Но это была не она, это вообще была не женщина: какой-то мужчина взобрался
на то место, что принадлежало ей, и тут же встал на руки - теперь
под его ногами были темно-серые небеса, по которым он тщетно пытался шагать.
Я смотрел на воздушную акробатику и ждал, потрясет ли меня, как когда-то,
чужая тревога и чужое головокружение, но я не испытывал ничего:
то ли этот эквилибрист был мне безразличен, то ли я был слишком занят
собой, своими переживаниями. Я стоял в толпе, смотрел на небесного артиста,
непрестанно бросавшего над нашими головами, над темной пропастью,
вызов Той со звездным ликом, и мне казалось, что я начинаю постигать некую
тайну жизни, что я сумею разрешить ту задачу, перед которой до сих
пор беспомощно пасовал. Я отчетливо понял, что жизнь - это вечное искушение
смертью, единое, непрерывное акробатическое представление над пропастью,
когда приходится идти к противоположному шесту, даже не видя
его, ибо кружится голова, идти не глядя вниз,
...Закладка в соц.сетях
