Жанр: Драма
Порою нестерпимо хочется
...ает еще одну затяжку. Продолжая
курить, он пытается заставить ручку работать. Бьет ее о бумагу, расписывает у себя на ладони.
Наконец вспоминает способ, которому его научила Мона, и подносит шарик к зажженной
спичке. Снова проводит по ладони, и на этот раз ручка оставляет след.
Он докуривает сигарету и опять склоняется над записной книжкой, но он забыл, о чем
писал, и последние строчки ничего ему не подсказывают. Он пожимает плечами и улыбается.
Он сидит неподвижно до тех пор, пока поверх стука ветки о его окно до него не доносится
другой звук, далекий и одновременно очень близкий. Словно кто-то играет на контрабасе. И
ветка... Он начинает покачиваться в такт. Еще через несколько минут перо легко бежит по
бумаге: барабан барабан барабан - барабаны смерти Буу барабаны дуу барабаны кхаа-а-а
дребезжащий танец скелетов в дымной зелени саксофонов в визжащих джунглях.
Отвратительно, точно - он прав, - ужасно. Он прав, мать всегда покупала дерьмо. Он прав,
чертовски прав, будь проклят он за это, будь проклят во веки вечные!
барабаны барабаны сукины барабаны грязная тина сожженные и стонущие камни на
солнцепеке, и кто-то бросается на тебя с медным клювом как бритва кха-а-а... и это Колтрейн и
это правда... и это правда это это моя мать а это я и Хэнк прав и черт бы его побрал за это черт
бы его побрал черт бы его...
дам дам... дам дам эк-ха-а-а в его игре чернота чернота, забрызганная красным. В ней
унылая бесцветная боль. Искореженная и порванная, но прекрасная до спазмов в горле, да, но и
безобразная, гротескная, и он снова делает ее прекрасной, убеждая нас, что это правда. Глупо
безумная и ужасная, черная с красным, но это ее истинный лик. А красота всегда творится из
того, из чего она должна твориться.
Он останавливается в тот самый момент, когда Хэнк заканчивает накручивать огромный
трос на пристань. Он озирается с отсутствующим видом и щелкает языком, пытаясь что-то
вспомнить. Хэнк снова берется за трос, но тянет его уже не спеша. Голова Ли качается над
страницей в такт кружащейся, раздробленной ночью музыке...
Черные вороны. Черные вороны. Над кукурузным полем. Так вот что они играют. Вот.
Вот как называется я понял этот кусок теперь я знаю. Послушайте их. Мрачные посланцы НУ И
ЧТО!
Все наркоман все язва слишком много недостаточно еще совершенно ничего НУ И ЧТО!
И все трое спрашивают вместе потом по очереди и снова все вместе. НУ И ЧТО? НУ НУ
НУ И ЧТО ну ну ну и что? Все вместе потом труба, потом тенор, потом альт, и снова все вместе
НУУУУ И ЧТО?
Все трое припали прозрачными губами к стеклянным медным мундштукам трех медных
рожков, сосут мундштуки, играют в обратную сторону потаенную музыку отчаяния, рисуют
миражи над пустыней НУ И ЧТО? бросают в дюнах монетку, из которой сыплется ржавчина...
обугленная земля обугленное небо черная обугленная луна... сожженные города ветер разносит
горящие мемуары которые некому читать НУ И ЧТО? в домах расходятся НУ И КТО?... жги
если не стыдно опустошай дотла НУ И ЧТО смотри что стало так пусто стало так пусто жарко
так холодно что и кто...
Ручка доходит до конца страницы, но он не переворачивает ее. Он сидит, не спуская глаз с
пучка света в форме песочных часов, пробившегося в трещину, он сидит очень тихо, лишь
пальцы отбивают медленный ритм на бумаге. Он сидит до тех пор, пока глаза не начинают
слезиться. Тогда он собирает разбросанные листы своего письма и рвет на клочки, усердно
измельчая их до такого состояния, пока в руке у него не остается конфетти. Он выбрасывает их
из окна на октябрьский ветер и возвращается к кровати. Глядя на дрожащий свет у себя на
стене, он засыпает, размышляя над тем, насколько эффективнее было бы заполнять песочные
часы фотонами, а не буйными песчинками.
Вверх по реке, к югу от дома Стамперов, там, где резко начинают вздыматься горы, в
глубоком гранитном каньоне Южной развилки Ваконды Ауги я знаю такое место, где можно
петь хором с самим собой, если, конечно, захочется. Надо встать на склоне лицом к узенькой
темно-зеленой, петляющей далеко внизу реке, к крутому амфитеатру скал на
противоположной стороне: "Правь, правь, правь, вниз по теченью лодку свою пусти..." - и
как только приступаешь к следующей фразе, до тебя долетает эхо: "Правь, правь, правь...", и
получается точно в унисон. Так что можно петь вместе с эхом. Но нужно быть очень
внимательным при выборе тональности и темпа; если ты начал очень высоко, нельзя
посередине сменить тональность, и нельзя замедлить темп, если ты поспешил вначале...
потому что эхо - безжалостный и непоколебимый исполнитель: в результате тебе
приходится подстраиваться под эхо, потому что можешь быть полностью уверен - оно под
тебя подстраиваться не станет. И еще много времени спустя после того, как ты
расстаешься с этим замшелым акустическим феноменом, чтобы продолжить свою прогулку
или идти ловить рыбу, тебя не покидает ощущение, что любая насвистанная тобой джига,
намурлыканный гимн или спетая песня всего лишь подстройка под какое-то неслышное эхо,
автоматический отклик на его требовательный и безжалостный призыв...
И старый пьяница лесоруб, живущий именно в этом мире, режет дранку на вырубленных
склонах этой развилки как раз неподалеку от той самой гранитной скалы. Надравшись накануне
до чертиков в честь наступающего тридцать первого октября (впрочем, с такими же почестями
он встречал и предыдущие тридцать дней) и проведя ночь в полной какофонии, перекликаясь с
эхом и распевая над глубокой зеленой алкогольной рекой, он просыпается перед рассветом со
звоном в ушах. Как раз через несколько минут после того, как Вив удается заснуть, проведя
несколько часов в бесплодных попытках вспомнить слова глупой детской песенки:
"Выше-выше, на макушке неба..." Некоторое время лесоруб кашляет, потом садится в кровати,
похерив свои песни: "Ну и дерьмо же все это ". И во сне Вив вспоминает: "...в сонном царстве
кто живет? Сойка синяя там ткет пряжу тонкую из сна, всех закутает она". Колыбельная,
которую пела мне мама, когда я была маленькой. А кому я ее пою на макушке неба? Не знаю.
Не понимаю..."
Рядом глубоко дышит Хэнк, в который раз погрузившись в зеркала старого школьного сна
- поступить в колледж и показать этим гадам, кто здесь болван, а кто нет; дальше по коридору
Ли, все еще под наркотой, мечется во сне на кровати, полной тараканов, костылей и горелых
спичек. Он уже допросил себя, признал виновным и вынес приговор - смертная казнь... через
усыхание, и он принимается складывать балладу, которая прославит его после смерти:
музыкальный эпос, запечатлеющий все его героические победы на полях сражений и
могущественные подвиги на арене любви... под дробь барабанов барабанов барабанов...
- А порою, когда поешь, не можешь избавиться от ощущения, что это беззвучное эхо
забытой мелодии - отзвук чужого голоса... в этом странном мире.
Банда черных туч, пробравшаяся в город под покровом ночи, на рассвете разбрелась по
горизонту, словно безработные привидения в ожидании, когда завершится день и они смогут
приступить к своим праздничным проделкам. Ночные зарницы зависли вверх ногами на елях в
горах, пережидая день в своей наэлектризованной дремоте, словно перезаряжающиеся летучие
мыши. И чесоточный отощавший ветер носится по замерзшим полям, воя от холода и голода в
поисках своей подружки летучей мыши, которая висит себе высоко в горах, с храпом
обрызгивая искрами сучья деревьев... в этом странном мире. Носится, воет и стучит зубами от
стужи.
Старое, дряхлеющее солнце осторожно карабкается вверх, в этом странном мире да еще в
день Хэллоуин, и индеанка Дженни еще более осторожно открывает свои покрасневшие глаза.
Вялая и уставшая после ночи, посвященной опутыванию злыми чарами Хэнка Стампера,
запретившего своему отцу жениться на индеанке... она поднимается со своей лежанки,
застланной свежими простынями, крестится на всякий случай и, облачившись в вязаные
шерстяные одеяла, выделенные в прошлом году правительством их племени (которое состоит
из нее самой, ее отца и полудюжины сводных братьев, неуклонно жиреющих где-то в соседнем
округе; одеяла шерстяные, но в отличие от братьев они неуклонно худеют), выходит на улицу и
направляется отдать дань новому дню чтением Библии, которая дожидается ее рядом с гладко
выпиленным в фанере очком клозета. Библия поступила вместе с одеялами и была святой
вещью, как и пластмассовый Иисус, которого она выкрала из Симониного "студебеккера", как
и бутылка с аквавитой, материализовавшейся на ее столе как-то вечером после того, как она
пропела вслух мистические слова: с ужасом и не слишком чистосердечной надеждой она
произнесла их, и - будьте любезны - появилась бутылка с наклейкой, на которой было что-то
написано волшебным языком, - что именно, ей так никогда и не удалось прочитать. Впрочем,
и заговор ей больше никогда не удавался.
Как бутылка, которую она заставила себя растянуть на долгие месяцы, делая ежедневно
лишь по одному набожному глоточку, так и Библия удостоилась долгой жизни; она обязала
себя, как бы ни было холодно и сыро, как бы неудобно ни было сидеть на фанере, прочитывать
целую страницу, прежде чем ее вырвать. И религиозная дисциплина давала себя знать. Пока
она задирала одеяла и устраивала их вокруг своих тяжелых коричневых бедер, ей показалось,
что глубоко внутри она ощутила определенное откровение, которое нельзя было целиком
отнести за счет вчерашних сосисок. Но она не стала спешить с выводами. Так как, несмотря на
собственную благочестивость и искреннюю веру в разные объекты поклонения, в
действительности она не ожидала какого-нибудь существенного эффекта от этого чтения. В
основном ее контракт с Книгой Книг был вызван тем, что ее подписка на "Гороскоп"
закончилась, и бутыль с аквавитой, невзирая на все магические ухищрения, вполне обыденно
опустела. "По утрам первым делом читай это, - прописал мужчина, доставивший ей одеяла. -
Читай с благоговением, подряд, и это тронет твою душу". Ну что ж, ладно. Вряд ли она
окажется такой же бесполезной, как Святое Исцеляющее Полотно, которое она заказала в
Сан-Диего, и уж точно она не может оказать такого ужасающего действия, как пейот,
присланный ей из Ларедо. ("Скушай, друг, и взлетишь на небо вдруг", - гласила отпечатанная
инструкция этой магической школы.) Поэтому она сказала "ладно" и с показной
благодарностью взяла книгу; как бы там ни было, она попробует. Но отсутствие энтузиазма
восполнялось усидчивостью, и ее преданность начала приносить свои плоды. И теперь,
устремив взгляд на страницу и сотрясаясь от натуги в попытках избавиться от греха, она вдруг
почувствовала, как ее пронзила жалящая боль, и все вокруг закружилось - внутри этого
домика! - вспыхивающими звездными спиралями. Ты только подумай, поразилась она,
поднатужившись еще раз, только подумай: не прошло и двух недель, как она приступила к
Пятикнижию, а душа ее уже отмечена! Теперь только бы сообразить, как использовать эти
звезды в своем колдовстве...
Бармен Тедди готовится к наступлению Дня Всех Святых, протирая свои неоновые лампы
и снимая тряпкой жареных мух с электромухобойки. Флойд Ивенрайт, стоя перед зеркалом в
ванной, готовится к встрече с Джонни Дрэгером и комитетом жалобщиков, репетируя
преамбулу Международной Хартии Лесорубов Всего Мира. Агент по недвижимости, народный
умелец, встречает утро, выводя мылом на собственном окне безобидные высказывания. Этим
он встречает Хэллоуин уже не первый год: "Пусть на вершок, но выше всех, дружок". Он
хихикает, размазывая мыло. "Новобранцев я шутя обошел на два локтя". Он пристрастился к
этому занятию после того, как однажды в День Всех Святых обнаружил, что ночью какой-то
злоумышленник изрисовал его окно чем-то похожим на парафин, но очень необычного качества
- "вероятно, что-то специально выпускаемое правительством", - потому что, как он ни
отскребал, напоминание о той ночи осталось навсегда. Моющие средства его не брали, бензин
лишь на время растворял его, и даже теперь, много лет спустя, при определенном освещении
безупречно чистое стекло отбрасывало на пол перед его письменным столом вполне читаемую
надпись.
Не без усилий он установил, что вандалы, бесчинствовавшие в эту лишенную благодати
октябрьскую ночь, имели определенное намерение надругаться лишь над чистыми окнами и
выскобленными стеклами. "Вероятно, неписаный закон, - предположил он. - Не гадь
дружкам". Вот он и решил обойти всех хоть на вершок, пока не подтянулись новобранцы с
парафином. Каков же был триумф агента на следующее утро, когда он обнаружил, что никто,
кроме него самого, не оставил следов на его окне! Он даже не заметил, что на всей улице лишь
его окно пестрело уродливыми надписями. Парафин, мыло и все искусство украшения окон
окончательно вышло из моды благодаря вечеринкам, которые организовывали взрослые, чтобы
удержать своих прирученных вандалов дома и не выпускать их на улицу в промозглые вечера.
Но даже когда ему было на это указано, он отказался прислушиваться к совету и продолжал
придерживаться своих мер предосторожности. "Вовремя наложенный шов лучше фунта
лекарств", - вспоминал он философское высказывание Джо Бена Стампера, сияя и елозя по
стеклу. "А кроме того, я спрашиваю вас: кому понравится "Зорро, иди домой" в два дюйма
парафина толщиной поперек окна в офисе?"
Джо Бен выскакивает из постели и встречает Субботу Всех Святых точно так же, как и
любую другую, когда Церковь Господа и Метафизических Наук Пятидесятницы проводила
свои службы. Ибо, как понимал Джо, любой день может быть Днем Всех Святых, если ты
правильно себя ведешь. И Джо улыбается, как Санта-Клаус. Но в отличие от свечи, которую он
установил для детей в тыкве, внутреннее пламя, освещавшее его резные черты, не нуждалось в
особом случае, специальном празднике, оно могло возгореться по любому поводу. Ну да... для
этого было достаточно обнаружить сверчка на дне своего стакана ("Хороший знак! Честное
слово. Китайцы говорят, что сверчки приносят самую разную удачу")... или просыпать
хрустящие трескучие рисовые хлопья из тарелки на стол ("Четыре, видите? Видите? У нас
четвертый месяц, и я ем четвертую тарелку каши, и не выбрал ли Иисус четверых
евангелистов?"), да он мог вспыхнуть алым румянцем просто при виде чего-нибудь такого, что
нравилось его простому уму... например, неясного розового сияния утреннего солнца,
игравшего на лицах его спящих детей. Обычно дети спали на полу в спальниках, ложась кто
где, но прошлым вечером они легли рядком, так что единственный лучик солнца,
пробравшийся в щель в ставнях, переползал с одного личика на другое. И так как никакие
случайности не могли исказить благодатного мира Джо Бена, это удивительное расположение
лиц, нанизанных, словно розовый жемчуг, на тоненький солнечный луч, относилось как раз к
тому разряду явлений, в которых он обычно видел вспышку пророчества. Но на этот раз
обычная житейская красота этого зрелища настолько захватила его, что он позабыл о его
метафизическом значении. Он сжал голову руками, словно опасаясь, что тонкие стенки черепа
не выдержат такого высокого напряжения и разорвутся. "О Господи! - простонал он, закрывая
глаза. - О Господи, Господи, Господи!" Потом, так же быстро придя в себя, он на цыпочках
обошел комнату и, лизнув палец, по очереди прикоснулся ко лбам спящих, как делал это Брат
Уолкер во время церемонии крещения. "Нет в глазах Спасителя лучшей на земле влаги, -
произнес Джо, перефразируя Брата Уолкера, - чем добрая старая слюна человеческая".
Покончив со вспышкой крещения, Джо встал на четвереньки и пополз обратно, изо всех
сил стараясь как можно меньше шуметь - высоко поднимая колени, с болезненной
предосторожностью опуская ноги и прижав локти к ребрам, словно подрезанные крылья, - как
цыпленок, улепетывающий из кухни за спиной у шеф-повара. Добравшись до окна, он открыл
ставни и, почесывая пузо, расплылся в широкой улыбке при виде занимающегося дня. Потом,
сжав кулаки, поднял руки и, зевая, потянулся.
Но стоял ли Джо вытянувшись, полз ли скорчившись, он все равно напоминал плохо
ощипанного беглеца из мясной лавки. Его кривые ноги топорщились буграми мышц,
наползавшими друг на друга и слишком плотно натягивавшими кожу, спина была узкой и
сутулой, с плеч свисали корявые руки, которые вполне бы подошли человеку в шесть футов
ростом, но вынуждены были уродовать своего владельца в пять футов шесть дюймов.
Когда в Ваконде наступал карнавал, Джо не мог дождаться, чтобы отправиться в город на
состязания по угадыванию точного веса: еще никому не удавалось назвать его точный вес -
155 фунтов: одни говорили больше, другие - меньше, ошибаясь порой на целых 40 фунтов.
Настолько обманчивым было его телосложение: то казалось, что он должен весить больше, то
- меньше. Когда он с болтающимся на груди транзистором шнырял по лесу, возникало
ощущение, что ему не хватает антенны, плексигласового шлема и космического костюма
четвертого размера.
Еще несколько лет назад он был строен и изящен, как молодая сосна, с лицом юного
Адониса, - тогда казалось, что еще одного такого поразительно красивого мужчину трудно
найти на свете; то, во что превратился этот Адонис, было истинным триумфом железной воли и
неутомимого упорства. Теперь чудилось, что кожа мала ему на несколько размеров, а грудь и
плечи слишком велики. Когда он был без рубашки, казалось, у него нет шеи; когда он надевал
рубашку, казалось, что на плечах у него подплечники. Встретив Джо в болтающихся штанах,
трех свитерах, с растопыренными локтями и сжатыми на уровне груди кулаками, его можно
было бы принять за какого-нибудь защитника футбольной команды... если бы не сияющее
лицо, выглядывавшее между плечей, - оно-то и подсказывало, что футбол здесь ни при чем,
что он играет в другую, гораздо более веселую, игру...
Вот с кем, правда, было не совсем понятно.
Он опустил занавески. Луч света снова скользнул по спящим лицам, задерживаясь на
мгновение на каждом лобике, чтобы изучить каплю доброй старой слюны. Обратившись лицом
к комоду, Джо принялся влезать в холодную одежду, одновременно произнося
подобострастным шепотом благодарственную молитву: все верно, веселая игра началась. Это
было очевидно. Можно было бы даже догадаться с кем, если бы Джо не расточал улыбки во все
стороны.
Суббота была хлопотливым днем для Джо. Именно по субботам он отрабатывал свою
арендную плату. Большую часть своей жизни он прожил в старом доме на другом берегу
Ваконды, в детстве проводя в нем по шесть - восемь месяцев, пока его отец шатался туда и
обратно по побережью, проматывая жизнь, которая выражалась для него лишь в жжении в
штанах. Никто никогда не упоминал и даже не думал о деньгах; Джо знал, что он с лихвой
отплатил Генри, отработав бесчисленное количество часов на лесоповале и лесопилке, отплатил
за пансион и комнату и за себя, и за жену, и за детей. Не в этом дело. Старому Генри он ничего
не был должен, но дому, самому дому, его деревянной плоти, он был обязан настолько многим,
что знал - этот долг ему никогда не удастся возместить. Никогда, никогда, даже за тысячу лет!
Поэтому чем ближе подходил день переезда в его новый дом, тем неистовее он занимался
всяческими починками, положив предел этому "никогда" и вознамерившись оплатить этот
неоплатный долг. Бодро размазывая краску или заделывая трещины, он спешил управиться с
этим нагромождением бревен, которые так долго и так бескорыстно служили ему приютом. Он
был абсолютно уверен, что каким-то образом в последнюю минуту в отчаянном броске с
молотком, штукатуркой и малярной кистью ему удастся достичь этого нереального предела и
оплатить долг, представлявшийся ему неоплатным. "Старый дом, старый дом, - напевал он
про себя вполголоса, оседлав конек крыши с молотком в руках и гвоздями, ощетинившимися
изо рта. - Когда я уеду, ты будешь сверкать как новенький. Ты и сам это знаешь. Ты
простоишь еще тысячу лет!"
Он любовно похлопывает крышу. "Тысячу лет", - он был уверен в этом. Ему еще
предстояло перекрыть большую часть крыши и кое-что сделать снаружи, но он успеет за
три-четыре оставшихся до переезда выходных, даже если для этого придется прибегнуть к
Божественной Помощи! Дрожь возбуждения пронизала его при этой мысли; хотя ему и
случалось близко подходить к такому состоянию, на самом деле он еще никогда не призывал
Его. Нет, он, конечно, молился за разное там, но это другое, это не призыв. Можно молиться за
все что угодно, но призывать Божественную Помощь! - ну... это тебе не заказ продуктов в
бакалейной лавке. И она придет, можешь не сомневаться ни на секунду - ага, - только надо
дождаться чего-то серьезного, не просто из-за застрявшей лебедки или корня, зацепившегося
за... Вот, например, вчера вечером, когда Хэнк так расстроился из-за своего спора с Ли, я чуть
было не призвал ее, а сейчас очень рад, что повременил. Просто Хэнку надо перестать
тревожиться из-за этого и спокойно делать свое дело дальше - точно так же, как знаю я, так и
он знал, что ему надо было вернуться в лес поискать старушку Молли, потому что это его дело,
оно - в нем, просто надо спокойно принимать то, что ты и так уже знаешь... Да, очень хорошо,
что я не стал ее призывать, потому что он выпутается, даже если и не Верит, правда, я еще
никогда не видел, чтобы его так кидали, как это удалось Леланду. Ему бы бросить все эти
размышления и спокойно принимать то, что он и так уже знает: ничего особенного, живи
дальше, поправляй Малыша, когда он гнет не в ту сторону, и уж Хэнку-то совершенно незачем
призывать Божественную Помощь - давно уже незачем, уже с год, с тех самых пор, как до нас
дошли вести о ее самоубийстве, - да и тогда, нет, - а! - это все юнион, и еще Ли, из-за этого
он и чувствует себя не в своей тарелке. Он придет в себя, если только - как все ответственные
люди, как все избранные - научится копать то, что он уже знает, тогда все снова будет
отлично - ага, - станет замечательно...
Эти расплывчатые и грубо отесанные размышления струились в его голове, пока солнце
пробивалось сквозь мглистую слоистую голубизну октябрьского неба навстречу ноябрю... а
черные сбившиеся в кучу крысы туч на горизонте, казалось, и вовсе не нависнут раньше января.
Джо Бен с сияющим лицом - зрачки чистые, зеленые, равномерно окруженные
белками, - постепенно продвигался по гребню крыши, прибивая новую кедровую дранку.
Время от времени он с удовольствием оглядывался на яркую, контрастную линию между
старым и новым слоем дерева - линия была рваной и неровной и все же невероятно яркой. Он
изучающе смотрел на нее и снова брался за работу, приколачивая грубо выделанную дранку и
оттачивая свои мысли, абсолютно уверенный, что все будет прекрасно, тип-топ, в полном
порядке... если будешь принимать то, что, ты и так знаешь, должно сделать. Само собой! И
даже если над ним кто-то подшутил, он первый посмеется, хотя и согласится с этим последним.
Когда Вив позвала к ленчу, Джо слез с лестницы, уверенный, что не только укрепил
крышу, но и разрешил все тревоги Хэнка. Проще простого: посадить Хэнка и Малыша вместе и
обсудить все по порядку. Что бы их там ни грызло, все выветрится. Не идиоты же они.
Конечно, они поймут, что нечего таить зло друг на друга, конечно, поймут. Никто от этого
ничего не выиграет; ведь если так пойдет дальше, у Хэнка на это уйдут последние силы,
которые ему нужны на дело. Да и Ли мало не будет. Вот и все. Он разъяснит им весь расклад.
Но, оценив ситуацию за столом, он решил повременить пару дней со своим
посредничеством. Хэнк мрачно и тяжело молчал, закрывшись газетой, Ли курил, глядя в окно с
трагическим, погибшим видом. Анемичная бледность свидетельствовала о его полной
беспомощности. Взглянув на него, Джо поразился, что это тот самый человек, который еще
вчера бегом тащил трос по склону в 15°. Точно, у него был побитый вид и тревожный, у Ли...
Ли смотрит в свою тарелку, и тарелка отвечает ему взглядом глазуньи из двух яиц и
расползается ветчинной улыбкой; словно маска черепа, эта тарелка... напоминая ему о другой
маске (мальчиком он смотрел на нее, борясь со слезами) и о другом, давно прошедшем
Хэллоуине. (Страстно матери: "Не понимаю, почему я должен надеть ее, я даже не понимаю,
почему я должен идти!" Хэнк берет маску из ее рук и улыбается. "По-моему, хорошая", -
произносит он.) Ли протыкает один глаз и размазывает желток по ветчине.
- Ты бы лучше съел их, яйца, Леланд, - советует Джо, - пока не скончался на месте.
А-а, я знаю, в чем дело: ты слишком долго спал. Если б с утра ты был со мной на крыше, под
небесным сводом... Ли медленно поворачивается и награждает Джо горькой улыбкой.
- Я был с тобой, Джозеф. Мысленно. - Перед тем как спуститься к завтраку, я решил,
что для завоевания симпатии Вив мне надо принять обиженный, уязвленный вид, вызванный
вчерашним неприемлемым поведением Хэнка. - Да, мысленно я был там, наверху, с первым
проблеском зари, в лучах восходящего солнца. Я был свидетелем каждого удара твоего
молотка.
Джо хлопнул себя по щеке.
- А я и не подумал. Это же прямо над твоей комнатой, да? Ой, старина, у тебя, верно,
голова раскалывалась. Но ты остался жив? Бедняга, у тебя до сих пор дрожат губы...
- Я подумывал, не сбежать ли, - рассмеялся я. Несмотря на всю мою решительную
обиду, глядя на Джо Бена, я не мог удержаться от смеха. - Но потом, вопреки артобстрелу,
решил выжить.
- Правда, я страшно виноват, - извинился Джо. - Я знаю, каково это, когда всю
неделю приходится вставать чуть свет, и на выходных тебя вдруг тоже будят, когда тебе
вставать совсем не надо.
- Извинения приняты. - И удивился: - Откуда ты знаешь, Джо? Откуда бы тебе знать,
Джо, что я испытываю, когда меня будят по утрам, если сам ты всю свою жизнь встаешь с
рассветом?
Джо Бен во многих отношениях являл для меня загадку: вне зависимости от своей
внешности он принадлежал к числу редчайших существ, сердца которых перегоняют
чистейший эликсир бензедрина по их каучуковым телам. Всегда веселы, бодры, всегда сыты и
подтянуты, невзирая на всю поглощаемую пищу. Дж
...Поділитися у соцмережах
