Жанр: Драма
Подземные рассказы
...ом деле."
- "Я не виноват, это она первая начала." - "Слушай, ты такой - типа
не позволяй же ей, держись подальше - ты такой донжуан что они все сами
на тебя вешаются" - говоря это в тот миг когда Марду возвращается, метнув
острый взгляд не слыша слов но видя их в воздухе, и Юрий сразу же
хватается за ручку еще открытой двери и говорит "Ну ладно я пошел к Адаму
увидимся там позже."
"Что ты сказал Юрию - ?" - Пересказываю ей слово в слово - "Боже напряг
тут был непереносимый" - (баранье я озираю тот факт что вместо того
чтобы быть жестким и подобным Моисею в своей ревности и положении я
вместо этого молол Юрию нервную "поэтическую" чушь, как обычно, сообщая
ему напряг но никак не позитивность своих чувств в словах - баранье я
озираю свою дурость - Мне грустно почему-то увидеть Кармоди -
"Бэби я собираюсь - как ты думаешь на Колумбусе есть цыплята? - Я там
видела - И приготовить, понимаешь, у нас с тобой будет славный ужин с
цыпленком." - "А," говорю я себе, "что хорошего в славном ужине с цыпленком
когда ты любишь Юрия так сильно что он вынужден сваливать в тот
миг когда ты входишь из-за давления моей ревности и твоей возможности
как напророчено во сне?" "Я хочу" (вслух) "увидеть Кармоди, мне грустно
- ты оставайся тут, готовь цыпленка, ешь - сама - я вернусь попозже и
заберу тебя." - "Но так всегда начинается, мы вечно уходим, мы никогда
не остаемся одни." - "Я знаю но сегодня вечером мне грустно мне надо
увидеться с Кармоди, по какой-то причине не спрашивай меня у меня невообразимо
печальное желание и причина просто - в конце концов я как-то на
днях нарисовал его картинку" (Я сделал свои первые карандашные наброски
человеческих фигур полулежа и они были встречены с изумлением Кармоди и
Адамом и поэтому я возгордился) "и в конце концов когда я рисовал Фрэнка
как-то на днях я заметил такую великую печаль в морщинках у него под
глазами что я знаю он - " (себе: Я знаю он поймет как грустно мне сейчас,
я знаю что он страдал точно так же на четырех континентах). - Взвешивая
услышанное Марду не знает куда приткнуться но неожиданно я рассказываю
ей о своем поспешном разговоре с Юрием ту часть о которой совсем
забыл в своем первом пересказе (и здесь тоже забыл) "Он сказал мне "Лео
я не хочу делать твою девчонку Марду, в конце концов я глаз на нее не
ложил..." "Ах, так значит глаз не ложил! Вот так сказанул!" (те же самые
зубки ликованья теперь порталы сквозь которые проносятся рассерженные
ветра, а глаза ее блещут) и я слышу это торчковое ударение на концы слов
где она нажимает на свои окончания как многие торчки которых я знаю, по
некой внутренней тяжелой дремлющей причине, которую в Марду я приписывал
ее изумительной современности выбранной (как я однажды спросил у нее)
"Откуда? где ты научилась всему что знаешь и этой своей изумительной манере
говорить?" но слышать теперь эти интересные окончания только бесит
меня поскольку это происходит в явной речи о Юрии которой она показывает
что не сильно против увидеть его снова на вечеринке или иным образом,
"если он собирается и дальше так говорить про то что глаз не ложил",
скажет она ему. - "О," говорю я, "теперь ты уже ХОЧЕШЬ идти на вечеринку
к Адаму, поскольку там сможешь расквитаться с Юрием и отделать его - у
тебя все на лбу написано."
"Боже," пока мы идем вдоль скамеек церковного парка печального парка
всего этого лета, "теперь ты еще и обзываешься, на лбу написано."
"Ну дак так и есть, ты думаешь я не вижу тебя насквозь, сначала ты не
хотела идти к Адаму совсем а теперь когда услышала - а да ну его к черту
если это у тебя на лбу не написано то я тогда вообще не знаю." - "Еще
обзываешься, Боже" (всхлипнув перед тем как засмеяться) и мы оба на самом
деле истерично так улыбаемся и как будто бы ничего и не случилось
вообще и фактически как счастливые беззаботные люди которых вы видите в
роликах новостей деловые спешащие по улице к своим обязанностям и по
своим надобностям и мы в таком же дождливом ролике новостей таинственно
печальные внутри самих себя (как и должно значит быть внутри игрушечных
фильмокукол экрана) грандиозный разрастающийся вихрящийся кавардак аллитеративный
как молотком по костям мозгам мешкам и яйцам, ба-бах как жаль
что я вообще родился...
В довершение всего, как будто и этого еще было недостаточно, целый
мир раскрывается когда Адам распахивает нам двери торжественно склоняясь
но с проблеском и секретиком во взгляде и с какой-то неприветливостью
при виде которой я ощетиниваюсь - "В чем дело?" Затем чую присутствие
еще каких-то людей внутри кроме Фрэнка и Адама и Юрия. - "У нас гости."
- "О," говорю я, "почетные гости?" - "Видимо да." - "Кто?" - "МакДжоунз
и Филлис." - "Что?" (настал великий момент когда мне предстоит лицом к
лицу встретиться, или же уйти, со своим архизлейшим литературным врагом
Баллиолом МакДжоунзом некогда столь близким мне что мы плескали пивом
друг другу на колени склоняясь друг к другу в возбуждении беседы, мы говорили
и обменивались и одалживали и читали книги и литературолизовали
так много что этот невинный бедняга на самом деле подпал под некое влияние
с моей стороны, то есть, в том смысле, и только, что научился разговору
и стилю, в основном истории хипового или битового поколения или
подземного поколения и я сказал ему: "Мак, напиши великую книгу обо всем
что случилось когда Лерой приехал в Нью-Йорк в 1949-м и не пропусти ни
слова и дуй, давай же!" что он и сделал, и я прочел ее, критически Адам
и я навещали его оба критикуя рукопись но когда она вышла ему гарантировали
20.000 долларов неслыханную сумму и все мы битовые личности скитающиеся
по Пляжу и по Маркет-Стрит и по Таймс-Сквер когда мы в Нью-Йорке,
хоть Адам и я признали на полном серьезе, цитирую: "Джоунз не наш - а из
другого мира - мира среднегородских глупышек" (это адамизм). И вот значит
его великий успех подходил как раз в тот момент когда я был беднее
некуда и наиболее обойден издателями и хуже того зависший на параноичной
наркоте я распалился но слишком не рассвирепел, хоть остался по этому
поводу чернушным, изменив свое настроение после нескольких местных подсеков
косы папы-времени и различных наворотов и всяких поездок, пиша ему
письма с извинениями на судах которые я рвал, он тоже тем временем их
писал, а потом, Адам выступая год спустя в роли какого-то святого и посредника
доложил о благоприятном расположении с обеих наших сторон, к
обеим же сторонам - великое мгновение когда мне придется встретиться со
стариной Маком и пожать ему руку и бросить все эти дрязги к чему такая
злопамятность - производя настолько мало впечатления на Марду, которая
так независима и недостижима по-новому по-своему сердцещемительно. В любом
случае МакДжоунз уже был там, немедленно я громко заявил: "Хорошо,
превосходно, я ждал встречи с ним," и бросился в гостиную и кому-то через
голову кто как раз поднимался (это Юрий был) я крепко пожал Баллиолу
руку, посидел немного в думах, даже не заметил как бедной Марду удалось
устроиться (здесь как и у Бромберга как и везде бедный темный ангел) -
наконец уйдя в спальню не в силах переносить вежливую беседу под которую
не только Юрий но и Джоунз (да еще Филлис его женщина которая все таращилась
на меня чтоб разглядеть по-прежнему ли это сумасшедствие) урчали
дальше, я сбежал в спальню и лег в темноте и при первой же возможности
попытался затащить Марду лечь со мною но она сказала "Лео я не хочу разлеживаться
здесь в темноте." - Затем подвалил Юрий, напялив на себя один
из галстуков Адама, со словами: "Выйду поищу себе девчонку," и у нас теперь
устанавливается некое сопонимание шепотом вдали от прочих в гостиной
- все прощено. - Но я чувствую что поскольку Джоунз не сдвигается
никуда со своей кушетки то он в действительности не хочет поговорить со
мной и вероятно желает чтобы я ушел. Когда Марду прибредает обратно к
моей постели стыда и кручины и укрытию моему, я спрашиваю: "О чем вы там
говорите, о бопе? Ему не говори о музыке ничего." - (Пусть сам для себя
все открывает! вздорно говорю я себе) - Я боповый писатель, вот кто! -
Но когда меня отряжают вниз за пивом, когда вхожу снова с пивом в руках
они все уже на кухне, Мак прежде всего, улыбается и говорит: "Лео! дай
мне посмотреть те твои рисунки про которые мне рассказали, я хочу их
увидеть." - Так мы становимся друзьями снова склоняясь над рисунками и
Юрию приходится свои тоже показать (он рисует) а Марду в другой комнате,
вновь позабытая - но это исторический момент и пока мы к тому же, с Кармоди
вместе, изучаем кармодиевские южноамериканские тусклые картинки с
деревнями в высоких джунглях и с городишками в Андах где видно как проплывают
облака, я замечаю дорогую хорошо сидящую одежду Мака, браслетку с
часами, я горжусь за него и теперь у него маленькие привлекательные усики
придающие ему зрелость - о чем я и объявляю всем - пиво к этому времени
всех нас уже разогрело, а затем его жена Филлис начинает ужин и общительная
праздничная веселость проистекает взад и вперед -
В краснолампочной гостиной фактически я застаю Джоунза наедине с Марду
задающим вопросы, как бы берущим у нее интервью, я вижу что он ухмыляется
и говорит самому себе "Старина Перспье надыбал себе еще одну потрясную
куколку" а я внутри томлюсь самому себе: "Ага, надолго ли" - и он
выслушивает Марду, которая, под впечатлением, предупрежденная, все понимая,
произносит торжественные утверждения по части бопа, типа: "Я не
люблю боп, на самом деле не люблю, он для меня как ширка, слишком многие
торчки бопмены и я в нем слышу наркоту." - "Что ж," Мак поправляет очки,
"это интересно." - А я подхожу и говорю: "Но тебе же никогда не нравится
то откуда ты родом" (глядя на Марду). - "В каком смысле?" - "Ты дитя Бопа,"
или дети бопа, что-то в этом духе, на чем Мак и я сходимся - так
что потом когда все мы всей бандой налаживаемся в сторону дальнейших
празднеств ночи, и Марду надев длинный черный бархатный пиджак Адама (на
ней длинный) и безумный длинный шарф тоже, похожая на маленькую девочку
из польской подземки или на мальчика в канализационной трубе под городом
и миленькая и хиповая, и на улице мечется от одной группы к той в которой
я, и я весь вытягиваюсь к ней когда она приближается (на мне фетровая
шляпа Кармоди на самой голове типа хипстера прикола ради и по-прежнему
моя красная рубаха, теперь уже непригодная для выходных) и смахиваю
ее крохотность с ног и подхватываю и прижимаю ее к себе и иду себе дальше
неся ее, я слышу маково оценивающее "У-ух" и "Давай" смех где-то позади
и гордо думаю "Он теперь видит что у меня по-настоящему великолепная
девчонка - что я не сдох а продолжаюсь - старый непрерывный Перспье
- никогда не стареющий, всегда тут внутри, всегда с молодежью, с новыми
поколениями..." Разношерстная компания как бы то ни было спускающаяся по
улице что с Адамом Мурэдом облаченным в полный смокинг одолженный у Сэма
накануне ночью чтобы смочь пройти на открытие чего-то по бесплатным билетам
от его конторы - шагая к Данте и в Маску снова - эта мне Маска,
эта старая остохреневшая Маска все время - у Данте это где в подъеме и
реве светского и трепливого возбуждения я много раз поднимал глаза поймать
взгляд Марду и поиграть в гляделки но она казалось сопротивлялась,
абстрагировалась, размышляла - больше не расположенная ко мне - с надоевшей
всей нашей болтовней, с Бромбергом снова приехавшим и с великолепными
дальнейшими дискурсами и с этим особенно пагубным групповым энтузиазмом
который ты просто обязан ощущать когда вот как Марду сейчас ты со
звездой всей компании или даже я имею в виду просто с членом этого созвездия,
как шумно, утомительно это должно быть для нее было когда приходилось
ценить все что бы мы ни сказали, изумляться новейшей колкости
слетающей с языка одного и единственного, последнейшему проявлению той
же самой старой тягомотной загадки личности в КаДже великой - в самом
деле казалось ей и было противно, и она смотрела в пространство.
Поэтому позже в своей пьяности я умудрился затащить Пэдди Кордавана
за наш столик и он пригласил нас всех к себе кирять дальше (обычно недосягаемый
светский Пэдди Кордаван благодаря своей женщине которой вечно
хотелось идти с ним домой одной, Пэдди Кордаван о котором Бадди Понд
сказал: "Он так прекрасен что смотреть больно," высокий светловолосый, с
квадратной челюстью, мрачный монтанский ковбой неторопливый в движениях,
неторопливый в речи, неторопливый в плечах) Марду не впечатлилась поскольку
все равно хотела отвязаться от Пэдди и всех остальных подземных
из Данте, кому я только что заново досадил снова завопив Жюльену: "Валяй
к нам, мы все идем на бал°ху к Пэдди и Жюльен тоже идет," на что Жюльен
немедленно подпрыгнул и рванул обратно к Россу Валленстайну и остальным
что сидели в своей кабинке, думая: "Боже этот ужасный Перспье орет на
меня и пытается опять затащить в свои дурацкие шалманы, вот бы с ним
кто-нибудь что-нибудь сделал." На Марду же нисколько не произвело дальнейшего
впечатления когда, по настоянию Юрия, я сходил к телефону и поговорил
с Сэмом (звонившим с работы) и договорился встретиться с ним попозже
в баре через дорогу от его конторы - "Мы все пойдем! мы все пойдем!"
уже ору я и даже Адам с Фрэнком зевают готовые отчаливать домой а
Джоунз так давно уже ушел - носясь вверх и вниз по лестнице у Пэдди звонить
еще и еще Сэму и вот в одном месте я влетаю в кухню к Пэдди чтоб
заставить Марду поехать со мной встретиться с Сэмом и Росс Валленстайн
пришедший пока я звонил из бара говорит, возводя кверху глаза: "Кто
впустил сюда этого парня, хей, кто это? как ты сюда попал! Эй Пэдди!" на
полном серьезе продолжая свою первоначальную неприязнь вместе с этим
приколом "ты-что-педак", который я игнорировал, говоря: "Братишка я побрею
твой персик если ты не заткнешься," или какой-то сходный облом, не
помню уже, достаточно крепкий чтоб он сделал направо кругом по-солдатски,
как он это обычно делает, вытянувшись по стойке смирно, и отбыл - я
таща Марду вниз к такси чтобы лететь к Сэму и весь этот вихрь ночи дикого
мира и она своим крохотным голоском я слышу как протестует издалека:
"Но Лео, дорогой Лео, я хочу пойти домой и лечь спать." - "А-а к черту!"
и я даю адрес Сэма таксисту, она говорит НЕТ, настаивает, дает Небесный
Переулок: "Сначала отвезите меня туда а потом поезжайте к Сэму" но я
по-настоящему серьезно залип на том неоспоримом факте что если я сначала
отвезу ее в Небесный Переулок такси никогда не доберется до бара где
нужно ждать Сэма до закрытия, поэтому я спорю, мы горячечно швыряем разные
адреса водителю который как в кино ждет, но неожиданно, с таким
красным пламенем тем же самым красным пламенем (за неимением лучшего образа)
я выскакиваю из такси и вырываюсь наружу и там стоит еще одно, я
запрыгиваю внутрь, даю сэмов адрес и он пулей рвет с места - Марду брошенная
в ночи, в такси, больная, и усталая, а я намереваюсь расплатиться
за второй мотор тем долларом который она вверила Адаму чтобы тот купил
ей сэндвич но об этом в суматохе было забыто и он отдал его мне чтоб я
вернул ей - бедняжка Марду поехавшая домой одна, снова, а пьяный маньяк
исчез.
Что ж, думал я, это конец - я наконец сделал шаг и ей-Богу я отплатил
ей за то что она мне сделала - это должно было прийти и вот оно - плюх.
Разве не хорошо знать что зима подходит - и что жизнь станет немножко
поспокойнее - и ты будешь дома писать и хорошо кушать и мы будем проводить
приятные ночи обернутые друг вокруг дружки - а ты сейчас дома, отдохнувший
и хорошо кушаешь потому что тебе не следует слишком грустить -
и я чувствую себя лучше когда знаю что тебе хорошо.
и еще
Напиши мне Хоть что-нибудь
Пожалуйста пусть у тебя все будет хорошо
Твой друк
И моя любовь
И Ох
И с любовью к тебе
МАРДУ
Пожалуйста
Но глубочайшим предчувствием и пророчеством всего всегда было, что
когда я входил в Небесный Переулок, резко свернув в него с тротуара, то
поднимал взгляд вверх, и если свет у Марду был то свет у Марду был - "Но
однажды, дорогой Лео, этот свет не будет сиять для тебя" - это пророчество
безотносительно ко всем вашим Юриям и расслаблениям в кольцах
змеи времени. - "Однажды ее там не будет когда ты захочешь чтобы она там
была, свет будет погашен, и ты будешь смотреть вверх и будет темно в Небесном
Переулке и Марду не будет, и так будет когда меньше всего ожидаешь
и хочешь этого." - Всегда я это знал - оно промелькнуло у меня в уме
в ту ночь когда я подскочил в бар, встретился с Сэмом, он был с двумя
газетчиками,мы купили выпить, я ронял деньги на пол, я спешил нажраться
(с моей крошкой покончено!), я дернул к Адаму и Фрэнку, снова разбудил
их, боролся на полу, шумел, Сэм содрал с меня майку, грохнул лампу, вылакал
квинту бурбона совсем как раньше в наши прежние неимоверные денечки
вместе, это просто был еще один большой загул в ночи и ради чего...
проснувшись, я, наутро с окончательным бодуном подсказавшим мне: "Слишком
поздно" - и встал и шатаясь дополз до двери через весь этот бардак
на полу, и открыл ее, и пошел домой, Адам сказавший мне заслышав как я
вожусь со стонущим краном: "Лео иди домой и хорошенько восстановись,"
чуя как мне плохо хоть и не зная ничего про Марду и меня - а дома я слонялся
по комнатам, не мог оставаться в четырех стенах вообще, не мог остановиться,
надо было пройтись, как будто кто-то собирался скоро умереть,
как будто я ощущал запах смертных цветов в воздухе, и я пошел в
депо Южного Сан-Франциско и плакал там.
Плакал в депо сидя на старой железяке под новой луной и на обочине
старых рельсов Южно-Тихоокеанской, плакал не только потому что отверг
Марду которую теперь я уже не был так сильно уверен мне хотелось отвергать
но жребий был брошен, ощущая к тому же ее вчувствованные слезы через
всю ночь и окончательный ужас мы оба расширив глаза осознавая что
расстаемся - но видя внезапно не в лике луны а где-то в небе когда я
возвел глаза к нему надеясь расставить все по своим местам, лицо моей
матери - вспоминая его фактически по тревожной призрачной дреме сразу
после ужина в тот же самый беспокойный день когда-невозможно-усидеть-на-стуле
или на-поверхности-земли-вообще - только я проснулся под
какую-то программу Артура Годфри по телику, как увидел склонившийся ко
мне образ матери, с непроницаемыми глазами и бездвижными губами и округлыми
скулами и в очках что посверкивали и скрывали основную часть выражения
ее лица который я вначале принял за видение ужаса от которого мог
бы содрогнуться, но он не привел меня в трепет - размышляя о нем на прогулке
и вдруг теперь в депо плача по своей утраченной Марду и так глупо
поскольку я решил отбросить ее сам, это было видение материнской любви
ко мне - это ничего не выражающее и невыразительное-поскольку-такое-глубокое
лицо наклонившееся надо мной в видении моего сна, и с губами не
столько плотно сжатыми сколько терпеливыми, словно говорящими: "Pauvre
Ti Leo, pauvre Ti Leo, tu souffri, les hommes souffri tant, y'ainque toi
dans le monde j'va't prendre soin, j'aim'ra beaucoup t'prendre soin tous
tes jours mon ange." - "Бедный Ти Лео, бедный Малыш Лео, ты страдаешь,
мужчины так страдают, ты совсем один на целом свете я позабочусь о тебе,
мне бы очень хотелось заботиться о тебе все твои дни мой ангел." - Моя
мама тоже ангел - слезы набухли у меня в глазах, что-то сломалось, я не
выдержал - сидел там целый час, передо мной лежала Батлер-Роуд и гигантские
розовые неоновые буквы длиной в десять кварталов ВИФЛЕЕМСКАЯ СТАЛЬ
ЗАПАДНОГО ПОБЕРЕЖЬЯ со звездами сверху и прогремевшим мимо Зиппером и
ароматом паровозной гари пока я сижу вот там и пускай они себе проходят
мимо и вдалеке по линии в ночи вокруг вон того аэродрома в Южном
Сан-Франциско видно как этот сукин сын этот красный фонарь мигает Марсу
сигнальным светом плывущим в темноте большие красные метки взрывающиеся
и гаснущие и посылающие огонь в пронзительночистые утраченной чистоты
милонебеса старой Калифорнии посреди поздней печальной ночи осени весны
предосенья зимнего лета высокого, как деревья - единственный человек во
всем Южном Городе когда-либо уходивший от чистеньких пригородных домиков
и шедший и прятавшийся за товарными вагонами подумать - сломался. -
Что-то расслабилось во мне - О кровь души моей думал я и Добрый Боженька
или что там еще запихало меня сюда чтобы страдать и стонать и в довершение
всего быть виновным и что дает мне плоть и кровь что так болезненны
- женщины все добра желают — что-что а это я знал - женщины любят,
склоняются над тобой - тебе же предать любовь женщины все равно что плюнуть
себе на ноги, глина -
Это внезапное краткое плаканье в депо и по причине которой я в действительности
не постигал, да и не мог постичь - говоря себе на самом донышке:
"Ты видишь видение лица женщины которая твоя мать которая любит
тебя так сильно что поддерживала тебя и оберегала тебя много лет, тебя
шаромыжника, пьянь - никогда ни на полстолечка не пожаловалась - потому
что знает что в своем нынешнем состоянии ты не можешь выйти в мир и прожить
там и позаботиться о самом себе и даже найти и удержать любовь другой
охранительницы - а все потому что ты бедный глупый Малыш Лео - глубоко
в темном провале ночи под звездами мира ты потерян, бедняжка, никому
нет дела, а теперь ты выкинул прочь любовь маленькой женщины потому
что тебе хотелось еще выпить с неотесаным гадом по другую сторону твоего
безумия."
И как всегда.
Закончившись великой печалью Прайс-Стрит когда Марду и я, объединившись
в воскресенье вечером в соответствии с моим планом (Я составил план
на той неделе думая себе во дворе в чайных грезах: "Это умнейший расклад
который я когда-либо придумывал да-а с такой штукой я могу жить полной
любовной жизнью," сознавая райхианскую ценность Марду, и в то же самое
время напишу те три романа и стану великим - и т. д.) (весь план расписан,
и доставлен Марду на прочтение, в нем говорилось: "Пойти к Марду в
9 вечера, спать, вернуться на следующий день и весь день писать и вечером
ужин и отдых после ужина и затем вернуться в 9 часов снова," с дырками
оставленными в плане незаполненными по выходным для "возможных выходов
куда-л.") (нализаться) - с этим планом все еще сидящим в голове и
проведя выходные дома погруженным в это ужасное - как бы то ни было я
рванул к Марду воскресным вечером в 9 часов, по плану, в ее окошке не
было света ("Я так и знал что это однажды случится") - но на дверях записка,
мне к тому же, которую я прочел скоренько поссав в общественном
сортире в коридоре - "Дорогой Лео, вернусь в 10.30," и дверь (как всегда)
незаперта и я вхожу чтобы там подождать и почитать Райха - снова
таская с собой свою здоровую впередсмотрящую райховскую книгу здоровья и
готовый по крайней мере "метнуть хороший такой в нее" в том случае если
всему суждено завершиться в эту же самую ночь и сидя там глазами скользя
по всему и замышляя - 11.30 а ее все нет - боится меня - скучает -
("Лео," позже, сказала она мне, "я на самом деле думала что мы вс°, что
ты уже вообще не вернешься") - тем не менее оставила мне эту записку
Райской Птички, всегда и по-прежнему надеясь и не стремясь сделать мне
больно и заставить меня ждать в темноте - но поскольку она не возвращается
в 11.30 я наваливаю оттуда, к Адаму, оставив ей записку чтоб позвонила,
с последствиями которые я через некоторое время стираю - все это
уйма мелочей ведущих к великой печали Прайс-Стрит произошедшей после того
как мы прожили ночь "успешного" секса (когда я говорю ей: "Марду ты
стала гораздо более драгоценна мне с тех пор как все это случилось," и
из-за этого, как мы соглашаемся я становлюсь способным заставить ее исполнить
все лучше, что она и делает - дважды, фактически, и притом впервые
- проведя целый сладкий день как бы воссоединившись но в паузах бедная
Марду поднимает на меня взгляд и говорит: "Но нам на самом деле следует
разойтись, мы никогда ничего не делали вместе, мы собирались в Мексику,
а потом ты собрался найти работу и мы бы зажили вместе, потом помнишь
эту возвышенную идею, весь этот большой фантазм из которого типа
ничего не вышло потому что ты не выпихнул их у себя из ума в открытый
мир, не выполнил их, и типа, меня, я не - я не ходила к своему доктору
уже много недель." (Она написала прекрасное письмо в тот же самый день
своему терапевту прося прощения и позволения вернуться через несколько
недель и совета что ей делать со своей потерянностью и я его одобрил.) -
Все это нереально с того момента как я вошел в Небесный Переулок после
своего в-депо-плаксивого одинокого темного временного пребывания дома
чтоб только увидеть что свет у нее не горит наконец (как глубоко обещано),
но записка спасшая нас ненадолго, то как я нашел ее немного погодя
в ту ночь поскольку она действительно в конце концов позвонила мне к
Адаму и сказала чтоб я шел к Рите, куда я принес пива, затем пришел Майк
М°рфи и тоже принес пива - закончившись еще одним дурацким ором а не
разговором пьяной ночью. - Марду сказавшая наутро: "Ты помнишь хоть
что-то что говорил вчера ночью Майку и Рите?" и я: "Конечно нет." - Целый
день, заимствованный у небесного дня, сладкий - мы занимаемся любовью
и пытаемся давать обещания маленьких добряков - фиг там, поскольку
вечером она говорит "Пойдем в кино" (с ее жалкими деньжонками по чеку).
- "Боже, да мы ведь истратим все твои деньги." - "Так черт возьми мне
плевать, я все равно их истрачу и все тут," со страстностью - поэтому
она надевает свои черные вельветовые брючки немного душится и я встаю и
нюхаю ее шейку и Господи,
Закладка в соц.сетях
