Жанр: Драма
Джек мэггс
...ных рамках и
Даже на гипсовой лепнине на потолке над его головой.
Вот так обустроился этот большой человек в незнакомой ему гостиной, похожей на
драгоценную шкатулку. Он тщательно разложил на столе стопку бумаги, положил рядом
гусиное перо, поставил перед собой синий аптечный пузырек с чернилами и уже собирался
вынуть из него граненую пробку, как вдруг услышал наверху чьи-то шаги.
Тогда он мгновенно задул свечи, а сам остался стоять неподвижным в дымной темноте,
чувствуя, как у него замерло сердце. Он знал, что в доме человек, который его ищет, знал, даже
не видя его, - он пришел в дом, не предупредив. Но когда шаги послышались в холле, Мэггс
кашлянул, чтобы вежливо предупредить о своем присутствии.
- Это я, - промолвил он, - Джек Мэггс.
- Я знаю, что это вы, - послышался голос Мерси. - Кто же еще может здесь быть?
Глава 19
Отец Мерси Ларкин был механиком на фабрике в Вудвэм Уаппинг, где изготовлялись
соленья и маринады. Он хорошо зарабатывал. Мать Мерси летом плела кружева, а Мерси
какое-то время посещала школу миссис Мак-Ферлейн и была прилежной ученицей, если не
считать клякс и помарок в тетрадях.
Но в один ласковый майский вечер, когда тринадцатилетняя Мерси сидела на крыльце,
вырезая "глазки" из картофелин, она увидела странную процессию, движущуюся по их узкой
крутой улице. Люди шли по обе стороны деревянной повозки, запряженной парой резвых
гнедых лошадей. Сопровождавшие повозку все время удерживали лошадей и кричали от
страха, опасаясь, что они понесут. Сначала Мерси подумала, что это актеры театра, но когда
они остановились перед ней, она, посмотрев на повозку, увидела на соломе бледное лицо своего
отца. Его рука в окровавленных бинтах лежала на груди, они испачкали кровью синюю
рабочую блузу. Никто не был виноват. Хорейс Ларкин любил шутить и балагурить, говорили о
нем его товарищи; он сорвался и упал спиной на главный конвейер. Всего лишь перелом руки,
но она безжизненно повисла, когда тот, кто утешал Мерси, поднял ее отца и переложил на
кровать. Всего лишь перелом руки повлек за собой страшные перемены: быстрое начало
гангрены и смерть. А потом - бедность и выселение из дома. В жаркий день 28 мая 1829 года
толпы уже не было, лишь один товарищ отца по работе помог вдове и ее дочери переехать из их
маленького коттеджа в Финсбери. Произошло это ранним утром, чтобы избежать свидетелей их
позорного изгнания. Они сначала шли пешком по булыжной мостовой, а потом ехали, утопая в
грязи, на двуколке в самый конец Феттер-лейн. Здесь Мерси и ее мать попробовали заняться
изготовлением и продажей сливового пудинга с корицей.
Это занятие облагалось налогом и плохо окупалось: не раз мать Мерси приходила домой
со следами уличных потасовок на лице и одежде. Марджори Ларкин была всегда тихой и
молчаливой, тогда как ее муж был энергичен и шумен. Казалось, он занимал собою весь дом,
поэтому тихость его жены была великим облегчением, или же просто не замечалась. Теперь,
когда она овдовела, эта молчаливость была тяжелой, мрачной и пугающей. Когда она странно
коротко остригла свои темные волосы, то ответила полным молчанием на вопросы плачущей
дочери, спросившей ее, зачем она это сделала. Она отрезала себе волосы тем же ножом,
которым резала на полпенсовые куски сливовый пудинг.
В тот душный день, когда Мерси была заперта в их дымной каморке, где со двора
отвратительно несло жареной рыбой, ее мать ушла, не сказав ей ни слова, куда она уходит, что
будет делать и сколько у них осталось денег. Глаза у ее матери так глубоко запали, что никто
теперь не сказал бы о ней, что она все еще молодая женщина и когда-то была красивой.
Теперь она торговала по ночам, уложив кусочки пудинга в маленькую плетеную
корзинку, накрытую салфеткой. Отныне она, уходя, запирала Мерси, велев ей накинуть на
дверь цепочку, и вешала снаружи большой черный замок. Иногда она уходила и вскоре же
возвращалась, а иногда ее не было так долго, что Мерси пугалась, что ее мать умерла, а теперь
умрет и она, ибо никто не найдет ее.
Это были тягостные скучные дни и ночи заключения в каморке во дворе, переполненном
дешевыми распивочными. Мерси по натуре была живой и деятельной и надолго запомнила это,
похожее на ад, лето, и то, как она, шагая взад и вперед по комнате, молила Господа удержать ее
от искушения попробовать хоть крошечку из драгоценных запасов для сливовых пудингов и не
позволить ей совать в них свой обслюненный палец.
А потом в одно из воскресений, ничего не объяснив, мать принялась шить красивое платье
для Мерси - с голубыми лентами по корсажу и крепдешиновыми воланами внизу. Платье
было необычным, и никто бы не стал отрицать, что оно было нарядным. И хотя Мерси
разочаровало то, что оно немодное, она была рада хотя бы тому, что платье не черное. Она не
спросила об этом мать, но сама поняла, что траур по отцу кончился.
В этот долгий день не готовились пудинги и в комнате воздух был сухим и прохладным.
Мать и дочь, наконец, закончили шить, и как раз в этот момент зазвонили колокола к вечерней
службе. Они не ели целый день, но Мерси, испытывая от голода лишь легкое головокружение,
была слишком взволнована, чтобы думать о еде.
Они сначала пошли на Флит-стрит - мать в строгом черном платье, а дочь напоминала
райскую птичку. Они прогуливались, высоко подняв головы, вместе с нарядной толпой по
Стренду, а затем свернули в сторону Хаймаркета, где все начиналось с девяти вечера. Вот
похожий на дедушку старик в потрепанном цилиндре заказывает себе кофе в кофейне, где в
глаза лезет дым тлеющих в жаровне углей, а ноздри раздражает аппетитный запах кофе с
цикорием. Здесь мать и дочь наконец остановились.
Платье девочки, естественно, привлекало к ней внимание, однако во взглядах прохожих
она не увидела того, чего больше всего опасалась, - что ее платье было старомодным.
Лето было жарким, толпа многолюдной. Не успели они простоять и минуты, как высокий
джентльмен с рыжими бакенбардами, сняв шляпу, заговорил с ее матерью так легко и
фамильярно, что Мерси решила, что он был сослуживцем ее отца. Поэтому когда через
несколько минут мать подтолкнула ее к нему и сказала: "Иди с ним", - Мерси охотно
послушалась.
Вот тогда поднялась буря, но не на этой тихой, с влажным воздухом улице, на которую
они пришли, а в сознании Мерси; годы спустя в ее памяти возникал вихрь пыли и сажи на
улице, исчезающий где-то в вечернем небе.
Она по-прежнему ждала, когда же ее угостят мороженым или чаем. Когда они шли мимо
ресторана Рейли , ее пустой желудок издавал неприличное для леди урчание. Но вместо
ожидаемого они оказались у заднего входа в казино, у двери, за которой слышался стук посуды
и пахло жареным луком.
Джентльмен почти не разговаривал с ней, а когда он взял ее за руку, Мерси по-прежнему
казалось, что он очень застенчив. Он почему-то называл ее то Летти, то Лесси. У него была
плохая дикция - позднее у нее мелькнула догадка, что он был пьян. Он помог ей войти в
коридор, и она, увидев дверь, взялась за ручку, пытаясь открыть ее. Убедившись, что дверь
заперта, Мерси даже не успела повернуться лицом к своему спутнику, ибо он со спины схватил
ее за талию и навалился всем своим тяжелым телом. Она была словно в тисках, а он что-то
говорил ей и пытался сзади поднять подол ее платья.
Мерси почувствовала, как холодный воздух коснулся ее обнажен?юй кожи. Она не знала,
что ей делать.
Чему суждено было случиться, то случилось, и как разбитая тарелка, все вскоре
рассыпалось на осколки и кануло в темноту, - боль, запах жареного лука, трубочного табака
от бакенбардов и что-то мокрое, что потекло по ее ногам.
Когда он вложил ей в руку несколько монет - часть которых, выскользнув, закатилась
куда-то, и он стал искать их, а затем, найдя, снова вручил ей, - лицо его заметно покраснело и
он снял шляпу.
- Спасибо, мисс. - У него был такой вид, будто он сейчас расплачется.
- Спасибо, сэр, - вежливо ответила Мерси.
Он, чуть помедлив, наконец зашагал в сторону кофейных и лавок. Мерси, покинув
коридор, пошла, сама не зная куда, стараясь держаться темных городских закоулков. Так,
думалось ей, никто не заметит мокрый подол ее платья. Она шла в шумной толпе, и некоторые
из мужчин окликали ее. Мерси не знала, как долго она шла и в какую сторону. Высокая
женщина, сердито сверкнув на нее глазами из-под полей шляпки, сунула ей в руку листок:
"Покайся, царство небесное грядет". Этот листок все еще был в ее руке, когда она поняла, что
наконец оказалась рядом со знакомой кофейной. Мать, увидев ее, неожиданно дала ей
пощечину и тут же разрыдалась.
Когда же низенький торговец жареной рыбой поздоровался с ней, рыдания утихли, и
миссис Ларкин вдруг набросилась с бранью на совершенно незнакомого ей человека, называя
его "грубияном" и "вульгарным типом", а потом сказала ему, что он все "извращенно
понимает".
- Разве вы не помните меня, мадам? - обратился к ней Перси Бакл, выбираясь из толпы
Хаймаркета. Даже здесь от него исходил густой запах жареной рыбы. Он не был вульгарен, как
его обозвала Марджори Ларкин. Скорее, все в нем - от коричневого сюртука, застегнутого на
все пуговицы и одетого поверх него черного сатинового рабочего халата, - говорило об
известном благополучии в его делах. Кожаный ремень, на котором держался лоток с рыбой,
удобно лежал на его тонкой шее.
- Убирайтесь вон отсюда! Пошли прочь! - продолжала кричать Марджори Ларкин так
громко, что уже собрала толпу, а владелец кофейни, в свою очередь, раскричался на ротозеев,
тоже требуя убраться подальше от его киоска.
- Я ваш сосед, мэм, - продолжал убеждать миссис Ларкин маленький человечек с
лотком рыбы. - И сосед вашей дочери тоже. С вашего позволения, я готов проводить ее домой.
Несчастная женщина, приняв это доброе предложение за то, на что недавно толкнула
свою дочь, в отчаянии обратила свое страдальческое лицо со впавшими глазами к владельцу
кофейного киоска, прося его прогнать торговца
жареной рыбой.
Хозяин киоска, грубый детина с громовым голосом, не выдержав, стал ругать всех подряд.
Марджори он назвал проституткой и далее не поскупился на другие не менее оскорбительные
слова, а в заключение выплеснул на улицу остатки недопитого кофе, целясь в миссис Ларкин.
- Я ваш сосед, - тихонько повторил Мерси торговец жареной рыбой.
- Вы сам дьявол! - не унималась Марджори Ларкин. Перси Бакл, не обращая внимания
на уже потешавшуюся над ними толпу, продолжал твердить свое:
- Я ваш сосед.
Только тогда, когда он открыл свой маленький, пахнущий рыбой кошелек и извлек из
него серебряный флорин, который тут же вложил в руку матери Мерси, она вдруг соизволила
заметить его и послушно последовала за ним туда, куда он ей указывал, - сам он ни разу не
прикоснулся к ней, - а это означало: прочь от Хаймаркета и снова прямо по Стренду.
Когда же эта маленькая печальная процессия вернулась в свой безымянный двор на
задворках Феттер-лейн, мать и дочь Ларкин узнали, что их благодетель является виновником
того отвратительного запаха жарящейся рыбы, который до удушья наполняет их каморку,
поскольку он жил прямо под ними, этажом ниже.
В этот вечер их отзывчивый сосед угостил их рыбным супом с картофелем, взяв с них
обещание не покидать комнату до тех пор, пока они снова не увидят его, а он вернется со
свежей жареной рыбой на завтрак.
Таково начало ее долгой и прочной дружбы с Перси Баклом, который, имея в услужении
десять подручных, жаривших рыбу, всегда находил время почитать девочке сказку на ночь.
Он был, как неизменно утверждала Мерси, самым добрым и честным человеком на свете,
и она, если бы пришлось, готова была скорее потерять свою руку - так она прямо и заявила
Мэггсу, - чем доброе отношение мистера Перси Бакла к ней.
- Я знаю, это вы, - сказала Мерси, спускаясь с темной лестницы. В ее глазах яркими
точками отражался огонек свечи. - Кто же другой тут может быть?
Джека Мэггса застигли врасплох, когда он занимался своими тайными делами. В руке у
него был темно-синий аптекарский пузырек, а на широких плечах - клетчатый шотландский
плед.
- Господи, Джуди, вы явно ищете неприятностей. Лучший выход из положения в таких
случаях - это шутить и высказывать непомерное любопытство, но здесь явно речь шла о
чем-то мистическом: гусиное перо, стопка бумаги, одеяла на окнах поверх занавесок.
Он пытался спрятать пузырек в карман сюртука, но какой в этом смысл?
- Вы не боитесь меня?
Она насмешливо вскинула брови.
- Я знаю, вы мне не причините ничего дурного. Он фыркнул.
- Вы всего лишь маленькая девочка, Джуди. Вашей маме следовало бы читать вам сказки
на ночь.
- Моя мама сумасшедшая.
Было бы неправдой сказать, что эти слова не явились для него неожиданностью, но он
продолжил разговор в прежнем тоне, будто и не слышал их.
- А что, если я вас выброшу отсюда хорошим шлепком? Идите домой, пора спать, и ни
гугу о том, что видели, понятно?
- Если вы такой закоренелый злодей, почему вы спасли Эдди?
- Я не знаю никакого Эдди.
- Мистера Констебла, лакея. Вы поклялись убить его в его постели.
Джек Мэггс устало сел на один из позолоченных стульев, стоявших вокруг стола в центре
этой великолепной комнаты. Он потер свое лицо, размазывая пыль и грязь по небритому
подбородку.
- Я старый пес, - сказал он, - которому порядком досталось и который научился
всяким разным вещам, о которых ему бы лучше никогда не знать. А вы молодая женщина, у вас
вся жизнь впереди, Джуди.
- Мерси, - жестко поправила его она.
- Хорошо, пусть Мерси.
- Я тоже старый пес, - сказала она.
- Мерси, я слишком стар для ваших заигрываний. Мерси закрыла рукой рот, чтобы
удержаться от смеха.
- Заигрывать? О Боже, мистер Мэггс...
Он, рассерженный, сложил руки на груди, но ничего не ответил.
- Что вы задумали? - спросила она.
- Что я задумал?
- Да, что вы задумали в доме мистера Фиппса?
- Что я задумал... - Он отошел к конторке и начал рыться в бумагах. - Что я задумал,
маленькая мисс Маффет. Я должен найти свои рекомендации, которые здесь оставил.
- Но у вас нет никаких рекомендаций. Эдди клянется, что у вас их нет.
- Вот как?
- Ему пришлось учить вас, как делать прическу ливрейного лакея.
Джек Мэггс собирался ответить ей, но... Господи... Она предупреждающе подняла руку.
- Шшш. Слушайте.
Теперь он тоже услышал стук колес экипажа. Его первой и единственной мыслью было:
это Генри Фиппс. Прихрамывая, он подошел к окну и осторожно раздвинул складки одеяла.
- Это Бакл, - сказал он, - вернулся с заседания "Общества корреспондентов".
- Боже! - Мерси вскочила. - Так рано?
- Вы ему в этот час не понадобитесь.
- Нет, нет. Я должна идти. О Господи, спаси и помоги. Мерси повернулась и побежала
по лестнице вверх. Мэггс тоже, только не спеша, стал подниматься наверх.
Когда он достиг чердачного окна, Мерси уже была на крыше, скользя босыми ногами и
спотыкаясь на замшелом шифере. Мэггс уже не сомневался, что ее мать сумасшедшая.
Ранним утром при свете четырех свечей Джек Мэггс наконец окунул большое перо
альбатроса в аптечный пузырек.
Он написал: "Дорогой Генри Фиппс" лиловыми чернилами.
Он написал эти слова не слева направо, а как бы в зеркальном отражении:
"Дорогой Генри Фиппс"
Он писал легко, словно был давно знаком с этим недостойным доверия искусством.
Потом остановился и стал смотреть на позолоченный потолок, и в это время чернила
посветлели до светло-фиолетового цвета. Затем он продолжил дальше:
Я приехал в тот день, о котором известил тебя, и не нашел тебя дома.
Он снова проследил, как меняется цвет чернил в строке - сначала фиолетовый, а потом
белый и в конце концов текст становится невидимым.
Он продолжил:
Я надеялся, что ты сможешь вернуться сегодня, возможно, ты не разглядел наспех
написанные мною даты и принял цифру 23 за 28, но я прождал эти долгие часы сначала на
деревянной скамье, а потом на твоем очень красивом из орехового дерева столе, но напрасно.
Очень грустно быть одиноким в том месте, в которое я вложил Великие Надежды, но я
надеюсь, что мое разочарование будет недолгим. У меня есть посыльный, который скоро
найдет тебя. Если ты сейчас читаешь это письмо, то потому, что ты с ним уже
встретился, с "Ловцом воров", он расскажет тебе, как сделать эти строки видимыми. Я
надеюсь, что он не забудет сказать тебе, что все это после прочтения НУЖНО СЖЕЧЬ.
Многие события, о которых я пишу здесь, произошли давно, но я опасаюсь, что мои враги все
еще смогут использовать их против меня.
"Ловец" даст тебе зеркало. Если это дешевое зеркало, то знай, что это не то, которое
я дал ему, ибо я богатый человек и мне было приятно поедать тебе самое лучшее зеркало,
какое есть в Лондоне. Если ты знаком с марками великих серебряных дел мастеров, то на
ручках зеркал ты можешь прочитать необычайные истории.
Итак, Генри Фиппс, сейчас тебе предстоит прочесть в зеркале иную историю, то есть
историю обо мне.
Ты простишь меня за то, что я был таким неловким в своих прежних письмах. Я писал их
в большой спешке в одной из гостиниц Дувра, как только туда приехал. Я должен признаться,
что не так удачно подбирал слова, как мне бы следовало, и открыл тебе нечто такое, что
могло вызвать у тебя опасения быть втянутым в мое криминальное прошлое.
Генри Фиппс, ты воспитан человеком с отзывчивым сердцем и законопослушным. Это
явствовало из всех твоих полных любви писем, и поэтому нетрудно представить, как тебя
могло напугать известие о том, что Джек Мэггс, наконец, решился вторгнуться в твою
полную изящества и красоты культурную жизнь. У меня было много лет, чтобы подготовить
тебя, но я не воспользовался этим. Но что сделано, то сделано, и ты теперь предоставляешь
мне единственный выбор: рассказать тебе свою жизнь всю сразу, сделав тебя первым, кто
узнает все; если бы эта информация попала в другие руки, мне пришлось бы пожизненно
плясать джигу в Ньюгейте..
Тебе уже много лет известно, что зовут меня Джек Мэггс, хотя Мэггс - это не
фамилия моего отца. Эту фамилию мне дала моя приемная мать, которая решила, что я
слишком болтлив.
Фамилию своего отца я не мог знать, потому что, когда мне было всего три дня от роду,
меня нашли лежащим на куче грязи под Лондонским мостом.
Подобрали меня беспризорные мальчишки. Я сам этого не помню, но мне так часто
говорили о моей Счастливой Судьбе, что я много лет видел во сне, как их призраки
вытаскивают меня из вонючей грязи Темзы. Эти вечно голодные проныры нашли в себе силы
подраться за шарф и чепчик, которые были на мне, с такой неистовой страстью, что потом
Сайлас Смит, мой Благодетель, все время удивлялся тому, что они не разорвали меня пополам,
как в Библии предлагал, верша свой суд, Соломон.
Кстати, обрати внимание на этого Сайласа Смита, ибо он возникнет в этой истории
позднее. Именно он, долговязый тощий вор с узким лицом и носом любителя кларета - сам он
был сыном священника, - заплатил мальчишкам по полпенни за мое голое тело и еще полпенни
за то, что они доставили меня туда, где с меня смыли вонючую грязь.
Он также попросил этих попрошаек отыскать повитуху, но они были такие невежды,
что, извинившись, признались ему, что никогда не знали, что такое повитухи и никогда не
слышали о них. Тогда Сайлас спросил их, кто помогает детям рождаться на свет. Но речные
беспризорники никогда не жили в семьях и никогда не видели, как появляются на свет дети. Им
хотелось получить свои деньги, но они не знали, как это сделать, пока один из них, постарше,
вдруг не вспомнил, что под описание повитухи подходит Мери Бриттен.
- Тогда отведите меня к ней, - велел Сайлас.
Он следовал за озябшими маленькими "водяными крысами" по узкой Пеппер-Элли-стэйрс,
зловонной, усеянной мусором улице, которой, как мне сказали, уже нет. Пригибаясь, он прошел
под сгнившими шпалерами во двор, увешанный веревками, на которых то высоко, то пониже,
сушилось белье, мимо сточных канав, заполненных остатками воды со стиральной содой. Он
был из тех, кто всегда играл вторые роли, и сейчас не ведал, какой успех принесет ему эта его
авантюра.
Когда вся компания вошла во двор, младенец вдруг раскричался. Державший меня паренек
кивком своей маленькой островерхой головы указал на дальнюю стену двора, но Сайлас не
собирался платить полпенса своим проводникам до тех пор, пока они первыми не войдут в
темную подворотню.
У него в руке была монета, а у уличного мальчишки в руках был я. За подворотней в конце
дорожки виднелась одинокая дверь, и Сайлас стучал в нее своей тростью до тех пор, пока ее
не открыла крупного роста женщина с рыжими волосами. Ее плечи были открыты, и белая
кожа словно сияла в приглушенном свете.
- Мадам, - сказал Сайлас Смит.
Мери Бриттен даже не заметила его красного носа. Она довольно часто рассказывала
мне, что первое, что она увидела, был я, а она категорически меня не хотела. Она слышала
слабый плач голодного младенца и почувствовала запах его озябшей немытой кожи. Она
попыталась пригрозить гостям кирпичом, которым отгоняла крыс.
- Отнесите ваш мусор в другое место, - сказала она. - В больницу для подкидышей. -
Она приняла Сайласа Смита за священника.
Но он сделал то, что совсем не было в его характере, - он открыл кошелек, где у него
хранились золотые соверены.
Открыл ли он тогда таким образом и свое сердце? Я не могу этого утверждать с
полной уверенностью, ведь он был вором, а те, кого мы называли "получателями" - так мы
говорили о "семейных людях", обычно весьма прижимисты, когда речь идет о деньгах.
- Я постараюсь, чтобы это было вам не в убыток, - обещал Сайлас Мери Бриттен.
Он вручил ей свою визитную карточку. Мери Бриттен присела в книксене и положила
кирпич на пол. Она сказала:
- Простите, сэр, за то, что я такое сказала, но такими нас сделали Двери Ада. Сидя
здесь, мы видим только воровские проделки Дьявола и т.д.
Сайлас бросил мальчишкам заработанные полпенни и снял свою высокую черную шляпу.
Мери широко открыла дверь своего дома и пригласила меня и Сайласа войти в ее жизнь.
Я рос, слушая эти рассказы, и они не нравились мне с самого малолетства. Я сто раз
слышал, как я был голоден, каким был худым и сморщенным, как тряпка, и так далее. Как она
купала меня, а затем, завернув в чистый обрывок серого одеяла, заставляла взять в рот соску
с ячменной водой.
И еще о мясе. Постоянные разговоры о мясе. Мери Бриттен не могла не вставить в
любой разговор что-нибудь о мясе.
- Ему нужно будет мясо, - говорила она. - Без мяса они становятся вялыми. Но нам
повезло, - говорила она, - потому что мой сын, Том Бриттен, "искатель" в Смитфилде. У
меня в доме всегда есть мясо и всегда будет.
- Поверьте мне, - говорил ей Сайлас Смит, - вы сейчас бедная женщина, но скоро вы
разбогатеете за вашу доброту.
И он, благослови его Господь, дал ей соверен. Он, у которого всегда в голове столько
нечестных замыслов и махинаций, сколько у карточного шулера крапленых карт в колоде, дал
золотой соверен бедной женщине.
А что касается Мери, то это был первый в ее жизни соверен, к которому прикоснулись
ее пальцы.
- Ему нужно будет мясо, - сказала она. - Шейная часть, обрезки и желудок - вот
чего нам не хватает".
На этом заканчивалась вводная часть письма.
На следующий день утром, без четверти восемь, в дверь Дома на Грэйт-Куйн-стрит
постучал мальчишка-посыльный
с длинным конвертом, в котором было письмо мистера Отса.
Извинивщись, что посылает его так рано, он очень просил Перси Бакла стать спонсором
такого события, которое "удовлетворит вашу гуманную и любознательную натуру".
Перси Бакл с его эксцентричными привычками хотел, чтобы за завтраком его
обслуживала горничная, и поскольку его лакей отсутствовал, он вызвал Джека Мэггса и велел
ему вслух прочитать приглашение на "Эксперимент с гипнозом".
Джек Мэггс, вполуха слушая хозяина, все свое внимание сосредоточил на Мерси Ларкин,
пытаясь разгадать, какие неприятности для него скрывает ее полусонный взгляд.
- Он ждет нас сейчас же, - громко закончил Перси] Бакл, отодвинув свой хлеб с
маслом.
- Я не могу сейчас, сэр.
- Вы сможете, сэр, - сказал, подмигнув ему, мистер Бакл. - Я не пропустил бы такого
случая ни за что на свете.
- Вы собираетесь ехать со мной, сэр? Мистер Бакл встал, на ходу допивая чай.
- Стадо диких лошадей не остановило бы меня. Мерси Ларкин сделала Мэггсу какой-то
знак, но он его не понял.
- Ваша копченая рыба готова, сэр, - напомнил он хозяину.
Но времени для рыбы уже не осталось, как и для экипажа. Бакл уже спускался в холл, за
ним в явном смущении следовал ливрейный лакей. На крыльце хозяин остановился, чтобы
вполголоса дать следующие указания:
- Теперь, Мэггс, когда я знаю, что вы служите лакеем не дольше, чем я являюсь
хозяином, и, учитывая, что ног у вас длинные, а у меня, чего греха таить, короткие, хожу я
вразвалку, я попрошу вас следить за своим шаго когда мы тронемся в путь, и держаться чуть
подальше о меня, а не наступать мне на пятки, а если хулиганы станут что-либо кричать, а они
обязательно это сделают, притворитесь глухим и не считайте обязательным вступаться за мою
честь. Без сомнения, мой туалет не без изъяна, и это будет замечено. А теперь, старина, пошли.
Три шага позади меня, будьте любезны, уж постарайтесь.
Таким образом, Перси Бакл, ярый чартист в своем доме, становился тори на
Холборн-Хилл. Он шел по широкой оживленной улице, направляясь в ее восточную часть. На
нем был цилиндр и непромокаемый дорожный плащ такой длины, что мел тротуары, но полы
его непременно аккуратно поднимались всякий раз, когда на тротуаре попадалась грязь. Лакей,
следовавший за мистером Баклом, отставая на три шага, был тоже в полной форме: причесан,
напудрен, в перчатках, в ярко-желтой ливрее и франтоватых замшевых бриджах.
Кто может сказать, чему улыбались прохожие при виде этой пары? Походке вразвалку у
старика, инспекторски строгому взгляду маленького хозяина, ста мелким деталям, схваченным
разумом, но которым не так легко тотчас найти название, или искренней серьезности, с которой
исполнялось это представление.
На Лембс-Конду
...Закладка в соц.сетях
