Жанр: Драма
Город анатоль
...- Поедем сегодня в Гург, - предложила Франциска, - навестим мистера Гаука.
Гизела кивнула, хотя ей было очень плохо. Экипаж катился по щебню и песку, вокруг
лежала степь почти без единого кустика. Здесь очень жарко, земля отражает солнечные лучи.
Этот Гург - просто степная деревушка, в восьми километрах от Анатоля. "Национальная
нефть" заложила там несколько скважин, на которые возлагала большие надежды. Две недели
назад наткнулись на подземные газы, которые сами собой воспламенились и с тех пор всё еще
горели. Стоило поехать туда, чтобы посмотреть на эти пылающие факелы вышиною с дом.
Экипаж остановился за глиняной хибаркой, чтобы лошади не испугались пламени, и дамы
вышли. Странный жужжащий звук стоял в воздухе. Огромное жуткое пламя внизу трепетало,
как сильно нагретый воздух, вверху оно коптило, и кругом роились мельчайшие частички сажи.
Около новых буровых вышек стоял черный автомобиль Бориса. И действительно, тут же был и
сам Борис. Он оживленно разговаривал с мистером Гауком. На нем был светло-серый костюм и
шляпа такого же цвета.
- Адски шикарен, как всегда! - сказала Франциска.
Увидя дам в светлых весенних костюмах, мистер Гаук снял фуражку, и даже Борис
приподнял свою шляпу. Затем Гаук подошел к ним и сказал, что барон Стирбей был бы очень
рад познакомиться с дамами. Им, конечно, оставалось только
согласиться. Таким внимательным Бориса еще никто не видел!
Борис несколько высокомерно пожал дамам руки и соблаговолил даже чуть-чуть
улыбнуться. Ему доставляет большое удовольствие познакомиться наконец с дамами, которых
он давно уже знает в лицо. Обратившись к Франциске, он прибавил:
- Я давно хотел позволить себе смелость нанести вам визит.
Франциска не знала, что на это ответить, и только невпопад рассмеялась. Она сказала, что
здесь всё очень интересно, но сажа портит ей платье, и поэтому они хотят уже уехать. Если
барон сделает ей честь и навестит ее, то она, разумеется, будет очень рада.
- Ну, что ты скажешь на это? - с торжеством обратилась она к Гизеле. - Он собирается
меня навестить. Я, впрочем, хорошо знаю, чего он от меня хочет. Срок моего договора с
"Анатолийской нефтью" скоро истекает.
Гизела ничего не ответила; она опять почувствовала себя очень скверно. Ах, этот запах
совершенно невыносим!
- Поезжай скорей! - крикнула она кучеру.
Ее знобило, несмотря на жару. И опять с ней сделался ее обычный нервный припадок. Она
вдруг испуганно задрожала и с ужасом поглядела по сторонам. Какая жуткая земля, какой
жуткий край! Каждую минуту земля под ними может провалиться и поглотить экипаж вместе с
лошадьми. И никто не узнает, куда они провалились. Это была одна из навязчивых идей
Гизелы. Вся эта местность казалась ей заколдованной. Прочь отсюда! Она несколько
успокоилась, лишь когда подъехали к городу. Франциска была встревожена. Нервы Гизелы не
нравились ей.
Что такое с Гизелой? Уж не заболела ли она? О нет, вовсе нет, всё это вполне естественно.
Раньше всех это заметила Антония, когда сестры собирались лечь спать. Ночная рубашка
Гизелы странно обтягивала ее живот.
- Боже мой, да что это с тобой? - с испугом спросила Антония.
Гизела пожала плечами:
- Со мной? Да ничего особенного!
- Но ты с каждым днем толстеешь и толстеешь.
- У меня будет ребенок...
- Боже мой!
Нет, этого Антония уже не могла понять! Ведь Гизела не замужем! Надо же что-то
предпринять, если уж случилось такое. У этой Гизелы нет никаких нравственных правил. Она
просто не понимает, что такое мораль. Ни малейшего следа простой порядочности!
А Гизела действительно полнела с каждым днем. Теперь это всем было заметно. Дамы
бросали на нее любопытные взгляды. Гизела ходила по городу беззаботно, с торжествующим
видом, сдвинув набекрень серебристо-серую весеннюю шляпку. Пусть глазеют, - она такая же
женщина, как и все другие. Теперь никто уже не осмелится распускать о ней клевету.
Наконец это заметила и мать. Где только были ее глаза! Теперь всё стало известно
Роткелю. Он в ужасе ломал руки. Какое несчастье, праведный боже! Какое несчастье, какое
несчастье! Какой позор! Никогда он этого позора не переживет. Нет, лучше смерть! Он
перестал есть. Он заболел от стыда. Деньги у него были: в один год состояние его утроилось.
Он мог дать своим дочерям приличное приданое, он ничего не пожалел бы для хорошего зятя.
Например, для какого-нибудь знаменитого ученого или раввина, кого только пожелали бы его
дочери. И надо же случиться такой беде! А Гизела, это нечестивое семя, только смеялась и
пожимала плечами. Что на нее нашло? Она вовсе не собирается выходить замуж за отца своего
ребенка. Что же станет с его, Роткеля, незапятнанным именем? Над ним будут смеяться
крестьянки из деревень! Точно привидение, ходит Роткель по своему магазину, еще бледнее,
чем обычно. Его измученное лицо блестит синевато-белым пятном на фоне черной как смоль
бороды. Он не слышит и не понимает, что ему говорят. Наконец он облачился в черный сюртук
и отправился к Франциске. Франциска удостоила Гизелу своей дружбой, к тому же она знакома
с господином Цукором. Не будет ли она так любезна, чтобы воспользоваться своим влиянием...
Но Франциска сейчас же обиженно наморщила лоб. Она очень мало знает господина
Цукора. Он строил ей дом, только и всего. Кстати, он вовсе не архитектор, он ровно ничему не
учился. Он просто шарлатан, который обманом вытянул у нее большие суммы. Франциска
ничего хорошего не может сказать о Ники. Он человек бессовестный, совершенно
бесхарактерный, способный на всякую гнусность. Она застала его с горничной в своей
собственной спальне. Ну что, разве это не бесстыдство?
- Нет, господин Роткель, - сказала Франциска, - вы должны сами поговорить с этой
сомнительной личностью. Скажите ему, не стесняясь, всю правду в глаза, и вы увидите, как он
сразу подожмет хвост. Это такой трус! - И, вздохнув, она прибавила: - Я видела, к чему идет
дело, и часто предостерегала Гизелу, чтобы она держалась подальше от этого господина, но она
меня не слушала.
Визит к Ники Цукору был для Роткеля очень нелегким делом. Но он должен был пойти:
его честь, его имя, его дом, его семья, его родственники!.. У Ники побелел кончик носа, когда
Роткель неожиданно вошел к нему. Ники сразу потерял всю
свою развязность, его нахальство вдруг как рукой сняло.
Пылающие черные глаза Роткеля буквально гипнотизировали Ники. Но как только он
заметил неуверенность Роткеля, к нему тотчас вернулась его обычная наглость.
- Чему я обязан честью, которую вы мне оказываете своим посещением? - спросил он,
нетерпеливо хмурясь. - Ах так, Гизела! Ну что ж, Гизела ведь, кажется, совершеннолетняя?
Ники засмеялся. И он, глазом не моргнув, рассказал Роткелю, как было дело. Сперва в
кино, затем в "Парадизе": "Потрогайте", "пощупайте хорошенько", "ну что, женщина я или
нет?"
- Спросите Гизелу, лгу я или говорю правду. При таких обстоятельствах было довольно
трудно не оказать услуги, не правда ли?
Ники опять засмеялся.
- С моей стороны это была простая любезность, только и всего!
Роткель корчился от стыда и готов был провалиться сквозь землю. Он закрыл лицо
руками. Неужели это правда? Его дочь, получившая такое благонравное воспитание! Это
поистине кара господня. А Ники весело рассказывал дальше, как Гизела настаивала, чтобы они
встречались каждый четверг в "Парадизе", а потом - даже два раза в неделю. Он не хотел
быть невежливым с дамой, да в конце концов он тоже молод! И ведь трудно поверить, какая
неистовая страстность таилась в этой хрупкой девушке! Он знал немало женщин, но ничего
подобного никогда не встречал.
Да, поистине кара господня! Роткель с мольбой протянул руки. Довольно, довольно! Он
заговорил о чести своей семьи. Пусть господин Цукор женится на его дочери хотя бы для
формы, а затем они могут сейчас же развестись. Но Цукор только смеялся. Жениться? Он и
слышать не хочет ни о какой женитьбе, с какой стати! Он еще не кончил своего ученья.
Жениться из-за того, что он согласился оказать услугу молодой даме? Ники
весело рассмеялся. Он стоял перед Роткелем, расставив ноги, скрестив руки на груди и
поигрывая бицепсом правой руки.
- Женитьба нисколько не помешает вам учиться, - сказал Роткель. Он даже готов
оплатить из своих денег расходы на ученье.
Ники прислушался. Несколько секунд он не мог найти ответа. Деньги? Какую же
примерно сумму имеет в виду господин Роткель? Ники вдруг сделался вежливым. Он сел
против Роткеля. Пять тысяч? Ники опять рассмеялся. Он ценит честь семьи Роткель гораздо
выше, значительно выше. Они начали торговаться. Роткель был доволен, что Цукор, в общем,
принял его предложение, но яростно боролся за свои деньги. Его дочь хорошо воспитана, она
говорит по-французски и по-английски, господин Цукор сам видел, как она катается с
Франциской в ее ландо. Роткель разгорячился. У него брызгала слюна изо рта. Он клялся, что
десять тысяч крон через час после венчания - это его последнее слово. Он вскочил и
пригрозил, что уйдет. Завтра же он отошлет дочь за границу, это тоже выход. Тогда Ники
сдался. Они составили договор, но, прежде чем подписаться, Ники вытянул у Роткеля еще аванс
в пятьсот крон. Роткель взял с Ники слово, что тот никому не скажет об этом соглашении. Ники
слово дал.
Он потирал руки, когда Роткель вышел.
- Вот как зарабатывают деньги! - воскликнул он и немедленно сел за стол писать
Гизеле.
Он просил у нее прощения, у милой, дорогой Гизелы, просил последнего свидания. "Я
люблю тебя как прежде. Это Франциска хотела разлучить тебя со мной. Послезавтра я уезжаю,
а завтра буду ждать тебя в "Парадизе".
Гизела пришла на свидание. Она не могла удержаться. И все было так же, как и раньше.
Он как будто только теперь заметил, что она в положении, и предложил ей выйти за него
замуж. Но Гизела подняла его на смех.
Роткель опять побежал к Франциске, ломал руки, и Франциска обещала свое
посредничество. Вечером, сидя с Гизелой на большом диване, она заговорила об этом деле. Но
Гизела вовсе не стремится к замужеству. Зачем? Она считает, что брак - совершенно
устарелый и ненужный институт. Она находит, что брак в некотором смысле даже
безнравствен. Женщины принуждены, в силу закона, отдаваться своим мужьям, хотят они того
или нет. Гизела хочет быть свободной, особенно теперь, когда в Анатоле что ни день
появляются новые мужчины.
- Ты видела этого интересного молодого немца?
Но Франциска была того мнения, что надо хоть немножко считаться со своими
родителями.
- Твой отец сам хочет, чтобы ты потом развелась.
- А если этого не захочет Ники?
- Ну, тогда ты просто удерешь от него.
Гизела нашла этот план великолепным. Она засмеялась. Ну хорошо, она об этом
подумает.
Пришли гости, Гаук и Мадсен из "Национальной нефти", которые последнее время часто
навещали Франциску. Это были светские люди, они говорили на всех языках и побывали в
дальних странах. Они умели рассказывать такие истории, что только рот откроешь от
удивления. Мадсен и Франциска занялись приготовлением коктейля, как это делалось каждый
вечер, и Франциска нисколько не скрывала, что ей нравится долговязый датчанин. У него была
чудесная фигура! А Гизела и желтолицый мистер Гаук... Ну что ж, Франциска умеет молчать.
Жак не переставал удивляться. Ну уж этот Янко! Он, кажется, и впрямь стал совсем
другим человеком. Неужели и правда можно так основательно измениться? Теперь он был
воплощением активности и дисциплины. И так шло уже несколько месяцев.
Каждое утро, ровно в девять, он являлся в свою контору и несколько часов работал с
доходившей до педантизма добросовестностью, пользуясь целой библиотекой специальной
литературы. Затем шел осматривать буровые скважины и отдавался этому занятию со
страстным усердием, словно опьяненный воздухом, в котором носились мелкие частицы нефти.
Он все замечал, во все вникал и сам нередко энергично вмешивался в ход работы. Теперь ему
уже нельзя было втереть очки. Жак иногда сопровождал его и каждый раз поражался теми
знаниями, которые Янко сумел приобрести за несколько месяцев.
"Голиаф", значительно уже ослабевший, все-таки давал еще ежедневно железнодорожный
поезд нефти. Буровые скважины номер два и номер три принесли разочарование: под
кладбищем оказалось мало нефти. Зато скважина номер четыре, у самой дороги, была
чрезвычайно доходна. Янко мог быть доволен. Его буровые вышки уже вторглись в цыганский
квартал. Они стояли между глиняными мазанками и лачугами евреев и цыган, которые
совершенно самовольно, без всякого права, поселились здесь. Весь этот участок принадлежал
старому крестьянину, жившему в горах, в тридцати километрах от города. Это был наполовину
выживший из ума старик. Он ничего не знал о том, что происходило в Анатоле, и был счастлив,
когда Янко за участок ни на что не годной земли заплатил ему двадцать тысяч крон. Да, этот
Янко оказался совсем неплохим дельцом. Жак радовался за него.
Янко обещал баронессе и Соне ежедневно навещать больного господина Ипсиланти. Он
держал свое слово и хоть на минуту, но заходил каждый день. Больной безучастно лежал в
постели. Он почти не узнавал Янко. Но эти посещения нисколько не были тягостны для Янко,
как опасалась Соня. О нет! Он любил их; любил входить в этот сад и в этот дом. Иногда он
подолгу расхаживал по комнатам. Он видел, как Соня спускалась по лестнице, как она стояла
на коленях в цветнике, с пылающими щеками. В комнатах еще звучали ее слова. Он питал
нежность к некоторым комнатам и даже к мебели. Но об этом он не говорил никому.
Часто он неожиданно приезжал на нефтепромыслы к Жаку, чтобы переговорить с ним по
какому-нибудь техническому или коммерческому вопросу, - Янко срочно нужен его совет. Он
был не прочь повыведать, кстати, что делается на скважинах "Анатолийской нефти". Жак
смотрел на него, покачивая головой. Янко действительно был для него большой загадкой. Ведь
Жак знал его как никто. "Может быть, - думал иногда Жак, - он просто старается
одурманить себя этой непрерывной работой. Может быть, он день и ночь думает о своей Соне.
От него всего можно ожидать".
- А что слышно о Соне? - спрашивал Жак.
Янко улыбался несколько смущенно, как всегда, когда ему задавали этот вопрос, и
смотрел в сторону. Соня пишет часто, но, откровенно говоря, очень мало о себе. Она описывает
ландшафты и санатории, врачей и своих новых знакомых. Теперь они в Наугейме. Баронесса
чувствует себя значительно лучше. Однако Янко пора идти, - у него еще есть работа.
- А не сходить ли нам сегодня вечером в "Парадиз"? Выпьем там по стаканчику, -
предлагал Жак. - Эта Карола действительно очень красивая и довольно интересная женщина.
Но Янко качал головой и смущенно опускал глаза. Да, Янко стал очень скучным
человеком. Где все его веселые рассказы?
- Нет, нет, так не годится, - отвечал Янко, краснея. - Роза не спит, если меня нет дома,
а я должен теперь очень беречь ее: через месяц она ждет ребенка.
Ну, что на это скажешь? Янко стал прямо-таки домоседом. А какой молодец он был
раньше!
Как-то раз, когда Янко пришел к себе в контору, ему сообщили, что приходила некая
вдова Дубранке и хотела его видеть.
Дубранке? Это, должно быть, мать его друга Дубранке, у которого он когда-то купил свой
участок? Он вспомнил, что мать Дубранке была вдова мелкого чиновника, что у нее ничего не
было за душой. И сейчас же подумал о том, как оказать помощь матери своего друга, которого
очень любил. Вот и хорошо, что она разыскала Янко, - ведь он нажил на этом участке целое
состояние. Уж он сумеет сделать так, чтобы мать его друга Дубранке не знала нужды до конца
своих дней.
Янко принял госпожу Дубранке с большой сердечностью. Значит, действительно мать его
друга? Как он рад! Но вдруг он смутился, почувствовав что-то неладное. Вдова Дубранке,
маленькая женщина с гладким восковым лицом, избегала его взгляда, и вся ее манера
держаться была как-то подозрительно робка и пуглива. Неуверенным и очень тихим голосом
она сказала, что уже несколько лет не живет в Анатоле, но ее зять, судебный писец Дубранке,
держал ее в курсе здешних событий. Она и раньше приехала бы сюда, но была всю зиму больна.
Ну словом, она узнала, что барон Стирбей нашел на участке ее сына нефть. Она приехала
предъявить свои права. Участок принадлежит ей.
Янко побледнел. Теперь он понял, почему она так странно держалась.
- Но я купил этот участок у вашего сына, - ответил он со смущенной улыбкой,
несколько оправившись от изумления. - Это было около трех лет назад. Вам тогда предстояла
операция, и вашему сыну нужны были деньги.
Госпожа Дубранке покачала головой и поджала тонкие восковые губы. Она долго
смотрела в глаза Янко. Нет, о продаже она ничего не знала. Да и участок этот в городских
книгах все еще значится на имя ее сына. Она просит барона Стирбея предъявить ей купчую
крепость. И она вышла.
Янко был в полной растерянности. Купчую крепость? У него нет никакой купчей
крепости. У него есть только письмо офицера-летчика Дубранке, но Янко побледнел при
мысли, что это письмо он легко мог разорвать или потерять. Вся его жизнь стояла на карте.
Роза сразу заметила растерянность Янко, когда он вернулся домой. Она вспомнила, что
несколько месяцев назад - это было в Монастырском переулке - Янко сделал попытку
привести в порядок свои бумаги, но очень скоро признал это безнадежным. Куда же делись эти
бумаги? Должны же они быть где-нибудь? Да, да! Янко вспомнил, что он бросил их в большой
желтый кожаный чемодан, который теперь стоял на чердаке. Они немедленно достали этот
чемодан, всю ночь рылись в бумагах и наконец нашли письмо Дубранке. Роза нашла его
вложенным в какой-то грязный конверт. В этом письме Дубранке подтверждал, что он продал
Янко участок для застройки рядом со старым кладбищем за шестьсот крон и деньги за него
сполна получил наличными.
Янко вздохнул с облегчением. О дальнейшем позаботится Рауль. Но вдова Дубранке,
которой показали письмо в конторе Рауля, заявила, что письмо подложное.
- Это не его рука! - сказала она. - Я подам жалобу.
Рауль опешил. "Кто-то ведет против Янко тонко рассчитанную игру", - подумал он, не
на шутку перепугавшись. Письмо, конечно, подлинное. В этом нет ни малейшего сомнения.
Янко в свое время просто из великодушия купил у летчика Дубранке этот не представлявший
никакой ценности участок. Старухе сделали на деньги Янко операцию, а теперь она же
выступает против него! Рауль был очень взволнован.
- Я должен обратить ваше внимание, уважаемая госпожа Дубранке, - сказал он, - что
вам придется подтвердить ваше заявление под присягой.
- Я готова присягнуть, - ответила вдова Дубранке с необыкновенной горячностью.
- С вашего разрешения я приглашу для экспертизы лучших химиков и графологов, -
прибавил Рауль и проводил госпожу Дубранке до дверей.
Лучше всех в этом деле мог разобраться Жак. Янко, очень встревоженный, от Рауля
немедленно поехал на нефтепромыслы. Жак внимательно выслушал Янко, и лицо его приняло
удивленное и мрачное выражение.
- Неужели до этого дошло? - нахмурившись спросил он.
Янко не понял его:
- Что ты хочешь сказать, Жак?
Жак в волнении ходил по комнате.
Из-за этой нефти все в городе с ума посходили, алчность развратила всех до мозга костей.
Вот Яскульский недавно пытался подкупить Майера: он предложил ему значительную сумму,
если тот откроет тайну скважин, которые "Анатолийская нефть" пробурила возле пашни
Гершуна, на самой меже, но почему-то не стала их разрабатывать. Но конечно, и
"Анатолийская нефть" кое-что предпринимает, тут тоже не ягнята сидят! А вот, например,
неделю назад в конторе Брааке взломали ночью несгораемый шкаф и украли секретные данные
о геологических разрезах. Жак подозревает Ники Цукора, которому он как-то раз показывал эти
чертежи. Ники последнее время пьет каждый вечер с Яскульским; они стали вдруг что-то
подозрительно дружны. Теперь выплывает эта скверная история с вдовой Дубранке. Ложная
присяга? Ну что такое в конце концов ложная присяга? Теперь не отступают перед тем, чтобы
довести до тюрьмы старую женщину.
- Надеюсь, теперь тебе всё ясно? - воскликнул Жак, останавливаясь перед Янко и глядя
на него жестким взглядом.
- Ясно? Я не понимаю тебя, Жак, говори точнее!
Но Жак не мог говорить точнее. Не так уж трудно сообразить, что эта простоватая вдова
Дубранке не сама выдумала свой маневр. Ее разыскали, ее вымуштровали и посулили ей
золотые горы. Она прекрасно знает, что ее сын в свое время продал этот участок; она всё знает,
но не боится принести ложную присягу. Ее заранее научили, как действовать. Научили? Но кто
же? Жак рассмеялся.
- Это, конечно, не мы, не "Анатолийская нефть"! - воскликнул он. - Это они, - тихо
прибавил он. - Ведь они совсем прогорают. Будь осторожен, Янко, я тебя предупреждаю!
Наконец-то Янко понял. Но ему еще не верилось; всё это как-то не укладывалось у него в
голове. Нет, невозможно, чтобы люди додумались до этого! Прямо немыслимо! Дубранке,
вероятно, не сказал своей матери о продаже, вот и всё.
- Ну, ты предупрежден! - раздраженно крикнул Жак. - Ты как малое дитя, Янко.
Когда дело идет о прибылях, для таких людей нет ничего невозможного.
И Жак дал такой совет: все эти эксперты Рауля, разумеется,
большая глупость. Экспертов могут подкупить. Все старые письма покойного Дубранке, все
образцы его почерка уничтожат или подделают. Да, всё возможно. А судьи? Да ведь судьи
"его" друзья. Они постоянно бывают у него. (Жак упорно не
называл имен.) Они и их родственники - держатели акций "той" компании. Янко наверняка
проиграл бы процесс, ему запретили бы добычу нефти, на его предприятие был бы наложен
секвестр. Нет, этот путь совершенно невозможен. Надо предложить вдове Дубранке
значительную сумму отступного, а если понадобится, то и ренту. Судебному писцу Дубранке
тоже должно кое-что перепасть.
- Я завтра с самого утра отправлюсь к Раулю и переговорю с ним. Твой противники, к
счастью, сейчас сидят без денег... Ни гроша! Они даже не знают, чем будут платить рабочим за
эту неделю. Да, мы всё знаем о них, точно так же, как и они всё знают о нас.
Рауль вызвал судебного писца Дубранке к себе и хорошенько припугнул его. Присяга -
это в конце концов всё-таки присяга!.. Потом он сделал свое предложение. Переговоры
тянулись больше недели. Наконец вдова Дубранке снова явилась к Раулю. Она в последние дни
была нездорова. Грипп? Ах нет, ее старая болезнь печени... На этот раз вдова прихватила свои
"хорошие" очки. Она надела их и признала, что запродажное письмо сына -
подлинное. В прошлый раз очки были слишком слабые. Она подписала заявление, что в
дальнейшем не будет предъявлять никаких требований. Янко в первый раз за две недели заснул
спокойно.
Но теперь он не на шутку волновался за Розу: у нее начались схватки. Она ужасно
боялась. Прошлую ночь ей приснилось, что она умерла, она читала в газете объявление о
собственной смерти: "Роза Мариам волей божией скончалась от родов".
Любовь прекрасна, Роза жаждет любви. Но ребенка... нет, ребенка она не хочет! Ах, зачем
бог так странно устроил этот мир? Ребенок сведет ее в могилу, чтобы жить самому. Она видела
себя лежащей глубоко под землей, в темноте. Никогда больше она не будет танцевать, она
умрет, так и не повидав Парижа! Роза начала молиться. Если кто еще и может спасти ее, так это
матерь божья. Она умоляла пресвятую деву облегчить ей роды, а если всё пройдет
благополучно, то пусть она поможет ей стать танцовщицей. Но Роза не сказала матери божьей,
какие танцы она собирается танцевать. Это божьей матери незачем знать. Пусть Янко поедет в
монастырь и поставит свечи перед алтарем. Янко, разумеется, сделал всё, что она требовала.
На следующий день Розу отвезли в клинику, - ведь у нее такое хрупкое телосложение.
Ей дали наркоз. А затем она снова пришла в сознание, - ей показалось, что прошел всего лишь
один миг, словно легкий поплавок всплыла она из глубины на свет божий. Всё было позади, и
она осталась в живых. У Розы родился мальчик. Янко вздохнул с облегчением; эти дни он места
себе не находил. Как попадешь в лабиринт бытия, так бесконечно и будешь находиться в
волнении или в страхе. И снова Роза попросила его поставить свечи мадонне.
Роза была слишком слаба, чтобы самой кормить ребенка, поэтому взяли кормилицу. С
каждым днем к Розе возвращались силы, и вскоре она снова отдалась своим мечтам. Два-три
месяца она пробудет с ребенком и с Янко, она хочет помириться с матерью. Но потом ничто
уже не удержит ее здесь. А ребенок? Может быть, он не отпустит ее? Кто знает? Она нежно
любила мальчика, у него были серые глаза Янко. Но прежде чем уехать в Париж, она еще хочет
научиться водить автомобиль. Для чего, собственно? Это ее каприз. Янко должен разрешить ей
это, она хочет, и всё тут! И Янко разрешил. Что поделаешь? Он не умел отказывать.
Но Роза еще чувствовала слабость после родов. Она часто тихонько плакала. Ее
блестящие янтарные глаза сделались еще больше.
- Я тебе родила нашего милого мальчика, - говорила она, и слезы тихо текли по ее
щекам. - Я бы жизнь за тебя отдала, а ты всё еще думаешь о той, другой, которая тебе ничего
не дает.
Янко нежно обнимает Розу. В это мгновение он любит ее. Она красива, она
трогательна. "А ведь Роза права, - думает он. - Это правда".
И он не возражает против того, чтобы она поехала за границу. Напротив, он будет рад,
если останется один. Сложный лабиринт наша жизнь!
Через несколько недель Роза возобновила уроки танцев и французского языка. Теперь ей
больше нельзя упускать время. Примирение с матерью тоже нельзя откладывать со дня на день,
без этого она не может уехать. День был прекрасный. Кормилице велено было одеться
получше, ребенка тоже нарядили, а сама Роза долго прихорашивалась, чтобы выглядеть как
можно красивее и элегантнее. Затем они сели в новый большой автомобиль Янко, шофёр повез
их в ту улочку, где когда-то жила Роза, и остановился перед лавчонкой вдовы Мариам.
Улочка была такая узкая, что машина, сигналя, едва пробиралась по ней, и люди с
любопытством высовывались из окон и рассматривал
...Закладка в соц.сетях
