Жанр: Драма
Город анатоль
...арец, одно из самых
почтенных и уважаемых лиц в городе, появлялся перед домом Франциски, она смиренно
встречала его у садовой калитки и провожала, когда он уходил. После этого дом и даже улица
часами были погружены в атмосферу благочестия.
Рауль все еще каждый вечер в девять часов приходил в "Парадиз" выпить бутылку
легкого красного вина. Близость Каролы молодила его; он забывал желчные письма адвоката
Ольги, свою депрессию и меланхолию. Его восхищали мягкие движения Каролы; она ходила,
точно все еще была на сцене. А ее фигура! Иной раз он чувствовал себя таким влюбленным, что
нежно целовал ей кончики пальцев. Однажды, когда они оказались в баре одни, Раулю удалось
поцеловать ее в щеку. Это так взволновало его, что несколько минут сердце бешено колотилось
в груди. А Карола густо покраснела и тщательно напудрила щеки. Вид у нее был чуточку
рассерженный.
Рауль делал ей скромные подарки, скорее даже не подарки, а просто знаки внимания:
конфеты, засахаренные фрукты. Он покупал их в трех-четырех магазинах, немножко там,
немножко здесь, чтобы не вызвать подозрений у продавщиц. Десять лет брачной жизни
воспитали его. В конце концов он осмелился подарить Кароле кольцо с красивым изумрудом.
- Это только маленький сувенир, - смущенно пробормотал он. - Мне кажется, что
среди ваших колец недостает зеленого камня.
Карола посмотрела на подарок, и глаза ее радостно блеснули. Она нежно прикоснулась
губами к камню, а затем перенизала свои кольца и сказала:
- Для вашего кольца должен быть особый палец! Раулю это очень понравилось, и весь
следующий день он вспоминал этот очаровательный жест. Почему он, собственно говоря,
медлит сделать ей предложение? Он чувствовал, что она этого ждет. Порой она молча
подходила к нему, как-то вопросительно поглядывая и улыбаясь как близкому другу. Почему
же он медлит? Потому что она служит в баре? Но она образованнее, чем все здешние глупые
барыньки. И, разумеется, несравненно чистоплотнее всех этих задирающих нос дамочек,
участниц "четверговых чаев", которые, наверно, моются не чаще трех раз в год. Да почему,
почему не жениться на ней? Тогда она не была бы предметом сластолюбивых взглядов мужчин
и всегда находилась бы подле него. Рауль даже в своих чувствах любил известный уют.
Однажды вечером представился, по-видимому, благоприятный случай узнать мнение
Яскульского о Кароле. У Яскульского в отношении женщин был большой опыт. Лесоторговец в
этот вечер был в мирном, задумчивом настроении и совершенно трезв.
- Роскошная женщина эта Карола! - начал Рауль. - Как ты находишь?
Яскульский выпятил губы, кивнул в знак согласия и жадным взором стал следить за
каждым движением Каролы. Глаза его оживились, он пробормотал:
- Изумительна! Как статуя! Даже чешка на вилле Колоссер не может сравниться с ней.
- К тому же она образованна, говорит по-французски, много читала. А манеры ее разве
не безукоризненны? - продолжал Рауль.
Глаза Яскульского заблестели. Он отпил вина, причмокнул и облизнулся:
- Ты прав, Рауль! Эта женщина... Много их у меня было, но такой не случалось видеть.
- Не правда ли? А ведь на ней, пожалуй, и жениться можно, как ты считаешь? -
продолжал Рауль шепотом, прерывисто дыша от волнения.
- Жениться? - Яскульский с изумлением посмотрел на
Рауля, и его мясистое лицо расплылось в широкую улыбку. - Так, так!.. - ответил он. - Она,
разумеется, выше всех здешних девиц. Но почему непременно жениться? Надо думать, и она не
святая!
- Да кто требует от нее, чтобы она была святой?
Голос Рауля прозвучал обиженно.
- Ну, это я просто так. Женщины - кто их разберет! Так ты говоришь - жениться? Как
ты сказал? Жениться?
И Яскульский рассмеялся, но совсем не так, как всегда. Не обычным раскатистым
хохотом, а сухим, ироническим смешком, который задел Рауля.
- Жениться? Я предложил ей триста крон, чтобы она пришла ко мне. Но она не
приходит. Да, она какая-то особенная, это точно. - И тут Яскульский снова расхохотался. -
Жениться! Нет, что это тебе в голову взбрело!
Рауль пожалел, что заговорил с Яскульским о женщине, которая, конечно, стояла
неизмеримо выше этого необразованного мужлана.
В понедельник у Каролы был свободный день. Рауль много раз предлагал ей провести с
ним этот вечер, но она неизменно отказывалась.
"Нет, это моя единственная радость - один вечер в неделю вообще ничего не видеть и не
слышать. Понимаете? Я ложусь в постель и сплю. Какое наслаждение!" - И действительно,
окна ее комнаты в понедельник вечером были всегда темны. Но однажды, когда Рауль бродил в
сумерки по городу, - это было около девяти часов вечера, - он вдруг увидел впереди себя
Каролу. Он узнал ее по широкому элегантному меховому манто. В руке у нее был пакет. "Куда
это она идет? - подумал он. - Значит, сегодня она решила не спать". Карола прошла по
Кладбищенскому переулку, миновала ярко освещенные буровые вышки возле кладбища и
вдруг, к величайшему изумлению Рауля, свернула в цыганский квартал.
О цыганском квартале шла дурная слава. В нем жил разный подозрительный сброд:
нищие, бедные евреи, оборванные цыгане. Здесь было только несколько настоящих улиц, на
которых находились публичные дома. А на всем остальном пространстве, среди грязи и
запустения, были разбросаны сотни жалких хибарок, сколоченных из старых досок и кусков
жести. Рауль не понимал, что могло понадобиться Кароле в этой отдаленной части города. Тут
было темно как в погребе, лишь кое-где мерцал огонек в каком-нибудь окошечке. Но, несмотря
на темноту, Рауль ни на секунду не терял Каролу из виду. У одного из последних домиков,
простой крестьянской лачуги, Карола остановилась. Потом она вошла. У Рауля захватило дух.
Никогда еще с ним не случалось такой загадочной истории. Несколько минут он ждал, не
выйдет ли Карола из домика, затем осторожно прокрался ближе - о, как билось его сердце! -
и заглянул в мутное оконце. Да, действительно, Карола находилась там.
Комната была маленькая, с потолка свешивалась керосиновая лампа. Карола сбросила
шубку и с сияющим, счастливым лицом принялась развязывать пакет. Рядом с ней на стуле
стояла в напряженном ожидании девочка лет четырех - необыкновенно красивый ребенок с
темными волосами - и следила за каждым ее движением. Карола вынимала из пакета
засахаренные фрукты, конфеты, шоколад, игрушки, и девочка шумно выражала свой восторг.
Схватив девочку в объятия, Карола долго и нежно целовала ее. Между ребенком и Каролой
было необыкновенное сходство: несомненно, это была ее дочка, и Карола прятала ее в этом
домике на окраине города.
Рауль, бледный, измученный, прислонился к стене. Он был совершенно растерян, в
полном отчаянии. Не потому, что у нее был ребенок, ах нет! А потому, что он ревновал ее к
этому ребенку, мучительно ревновал. Девочка была такая хорошенькая!
Через час Карола вышла из домика.
В эти дни с Раулем лучше было не иметь дела: он постоянно ворчал и нервничал. По
целым часам он всё над чем-то размышлял. Он ревновал Каролу к чужому ребенку! Ах, как
хороша эта девочка! Ему хотелось ласкать ее, ласкать и нежить без конца! Но это же безумие!
Ведь это ребенок от другого мужчины. Кто отец ребенка? Поддерживает ли Карола и теперь
отношения с ним? Всё ужасно, почти безнадежно усложнялось. Адвокат и нотариус Рауль
Грегор решился бы, пожалуй, жениться на даме, служившей в баре "Парадиза", но если у этой
дамы есть еще и внебрачный ребенок... нет, нет, это уже невозможно, совершенно невозможно!
Весь Анатоль смеялся бы над ним. А Ольга, какой триумф для нее!
То, что Карола оставила своего ребенка у себя, это, несомненно, характеризует ее с самой
прекрасной стороны, - ведь она легко могла бы отослать его на воспитание в другой город.
Это просто трогательно! Девочка полюбилась ему, он охотно взял бы ее к себе. И всё-таки
невозможно, немыслимо...
Целую неделю Рауль провел в размышлениях. Это была тяжелая внутренняя борьба. Он
избегал "Парадиза". Затем появился опять. Он якобы был простужен. И в тот же вечер нашел в
себе мужество спросить Каролу, любит ли она детей. При этом он посмотрел ей в глаза.
- О да, я очень, очень люблю детей, - быстро ответила Карола и густо покраснела. - У
меня...
Она запнулась и странно взглянула на него.
Но в это время ее позвали, и она отошла.
Может быть, она хотела сделать ему признание? Рауль потерял сон. Его тянет к этой
женщине, но брак с ней, конечно, невозможен, нет, об этом не может быть и речи. Да и ребенка
он теперь больше не любит, ему даже неприятно думать об этой девочке. Что ему за дело до
нее? Да, как трудна, как запутана жизнь!
Он решил отказаться от своих мечтаний и дал себе слово не видеть больше Каролы.
Это были ужасные дни! Когда на Рауля Грегора нападало дурное настроение, он не шумел
и не бушевал, а только становился ворчливым. Никто тогда не мог угодить ему. Копии с
документов были переписаны недостаточно чисто, почта неаккуратно сложена на письменном
столе, чернила слишком густы. Он придирался к окружающим с утра до ночи, и от этих
придирок настроение его только ухудшалось. Вечером он часами расхаживал по своей комнате,
погруженный в мрачные мысли. Не раз он готов был уступить соблазну увидеть опять круглые
белые плечи, мелькавшие перед его глазами. Скорей, скорей надеть ботинки! Но он не уходил.
Он держал свое слово, он был человек с характером!
Сегодня вечером, когда стемнело, над новой гостиницей Корошека в первый раз
вспыхнула призрачная голубая надпись: "Отель "Траян"". От нее нельзя было отвести глаз. Но
Корошек забился в угол: нервы у него сдали, он дрожал всем телом.
Корошека охватило какое-то болезненное беспокойство. Теперь, в сущности, всё было
готово: вестибюль в зеркалах, кафе, отдельные кабинеты, номера. Через две недели можно было
переселяться. Только в большом зале ресторана еще работали маляры; здесь всё было цвета
сомон с серебром. Настилали блестящий паркетный пол - ну конечно, здесь же будут
танцевать... Привезли и хрустальную люстру, которая будет висеть в середине зала. Ее еще не
успели распаковать, только вскрыли ящики. Великолепная, чудесная люстра, почти двух метров
в диаметре, именно такая, о какой мечтал Корошек.
Но Корошек стонал. Деньги, деньги, деньги! Много тысяч утекло у него между пальцами.
Архитектор Фехери Дьюла надул Корошека: не на двадцать, не на тридцать, а почти на все сто
процентов дороже сметы обошлась эта постройка. Подумайте-ка! Последние долговые
обязательства Корошек сумел погасить только благодаря тому, что ему пришел на помощь
счастливый случай. "Национальная нефть" купила у него старый "Траян" и дала весьма
приличную цену. Но теперь он уже опять без сна сидел в постели и подсчитывал: десять
тысяч... двадцать тысяч... тридцать тысяч... Цифры роились у него в голове. А тут еще вексель
на пятьдесят тысяч крон! Среди ночи он вставал, зажигал свет и углублялся в книги. Кряхтя и
высунув кончик языка, он рылся в бумагах до тех пор, пока жена плачущим голосом не
окликала его: "И чего ты не спишь? Просто невыносимая жизнь стала! Я с радостью осталась
бы в старом доме".
"Да, да, да, она не так уж неправа!" И Корошек опять ложился, но не мог заснуть. Он
лежал с открытыми глазами и считал. И чем больше он считал, тем яснее становилось ему, что
он не выжмет из своего отеля даже проценты, набежавшие на его долги, какие бы доходы он ни
получал. Отель должен быть наполнен сверху донизу. Банкеты, свадьбы, балы. Прежде, когда
Корошек мечтал о новом здании, он видел все помещения полными смеющихся людей, а теперь
отель рисовался ему совершенно пустым: ни одного человека, ни души, никого!
В страхе он бежал к Жаку, просить у него совета.
- Посетители будут, - ободрял его Жак. - Подумайте, как бурно разросся город за
какой-нибудь год. Новый "Траян" через год будет так же полон, как и старый.
Ну ладно, всё это очень хорошо, даже прекрасно, но Корошек как-то не может себе
представить, что отель будет заполнен, он видит его пустым, совершенно пустым. И Корошек
выползал из постели, натягивал на себя одежду и среди ночи отправлялся в новое здание
проверить, правильно ли топят печи, не случилось ли чего-нибудь. Он ходил по новому отелю,
повсюду зажигал свет, заглядывал во все комнаты. Словно привидение, которое бродит по
ночам. И постоянно он говорил сам с собой: "Да, да, да! Нет, нет, нет! Очень хорошо! Честь
имею! Иисус и Мария! Что творится на белом свете!"
Как только начинает светать, Гершун идет в свою конюшню. Там уютно и тепло. Он
распахивает дверь, в которую врывается ледяной холод, и сейчас же видит эти ужасные
буровые вышки, поднимающиеся на границе его полей. Они подступают ближе и ближе.
Гершун наклоняет голову, как бык, он не может их удержать; они слишком сильны. Страх
закрадывается в его душу, когда он смотрит на них. Придет день, и эти чудовища будут стоять
среди его кукурузного поля, и он будет совершенно беззащитен перед ними. Они вытеснят
Гершуна с его участка, с его земли, просто выгонят со двора, только и всего. Ночью они
кажутся еще страшней. Между ними с шумом вырывается пламя. На эти вышки жутко глядеть,
а его жена - чего уж там скрывать! - начинает креститься, как только посмотрит на них. "Это
настоящие дьяволы, - говорит она, - ты только взгляни! - Она их просто боится. - Вот эта,
что поближе, со вчерашнего дня стала совсем черной, посмотри! Еще немного, и эти господа
натравят на тебя адвоката, потребуют от тебя бумаг, и тебе придется доказывать, что земля
принадлежит тебе. Они подкупят судей; ты знаешь, у кого деньги, тот и прав. Послушай,
Стефан, уберемся отсюда, только не давай себя провести!"
Гершун знал, что ему придется-таки уйти со своей земли. Да, в этом он не сомневался.
Вышки грозили вытеснить его. Он тоже не чувствовал себя здесь спокойно, страх жены
передался и ему. Она верно говорит, жена, - у кого деньги, тот и прав. Ничего другого не
оставалось, как продать двор.
Каждую ночь муж и жена шептались, зарывшись в горы перин, и луна блестела в
обледеневших окошках. Нет, нет, им и в самом деле не остается ничего другого. Злобная
трескотня молотков приглушенно доносилась к ним от буровых вышек.
- Завтра же иди к адвокату, к господину Грегору, Стефан, - говорит жена, - давно
пора.
Гершун снова вздыхает:
- Да, да! Но кому же продать? Молодому господину Грегору?
- Нет, - говорит жена, - не ему, он покупает для баронессы. Она была у меня, и
чего-чего только не наобещала. Но она ведь не может даже угольщику долг заплатить: он у нее
уже три раза был со счетом.
Жена Гершуна не доверяет молодому Грегору: у него гладкое лицо, и он так приветливо
улыбается, такие люди всегда обманщики. Но и другому покупателю, голландцу, она тоже не
верит, хотя он и предлагает целых сто двадцать тысяч! Нет, не надо продавать никому из этих
немцев, или голландцев, или бельгийцев, кто их там разберет!
- А может, барону Борису?
- Нет, не надо и Борису, - говорит жена, - он с тобой заключит договор, а денег ты не
увидишь. Ты подашь жалобу, но судьи всегда найдут барона правым.
- Остается только Яскульский.
- Да, - говорит жена, - уж если продавать, так только Яскульскому. Он такой же
крестьянин, как и мы.
Яскульский приходит к ним через каждые два-три вечера и всегда приносит матушке
Гершун какой-нибудь маленький подарок: пестрый головной платок, мыло в виде яблока,
золотую булавку. Он ужинает с ними и ест всё, что стоит на столе, а потом начинает
рассказывать разные истории. Когда Гершун уходит на конюшню, он обязательно подкараулит
матушку Гершун где-нибудь в уголке и ущипнет ее. Такому человеку Гершун может смело
продать участок.
Гершун мечтал купить себе большую крестьянскую усадьбу, но жена и слышать об этом
не хотела. На кого ляжет вся работа? Разумеется, на нее. Сегодня корова заболеет, завтра
свинья. Так всю ночь шептались они в своей холодной каморке. Жена хотела открыть
постоялый двор, - ей это вдруг пришло в голову. Да, около нового вокзала. Там бывает много
извозчиков и железнодорожников. Ну и прекрасно! Если жена хочет открыть постоялый двор,
значит, и он тоже хочет. Он тогда мог бы в столовой трубить в свою трубу, отчего бы и нет?
Наконец наступал день, вставало солнце, и Гершун шагал по своим покрытым снегом
полям. Он знал каждую пядь своей земли, уж это точно. Она была мягкая, как бархат, если по
ней пройти, нога утопает по щиколотку, вот какая чудесная здесь земля! Нигде во всей округе
нет лучше. Двадцать лет он удобрял ее навозом от своего извозного дела; она была как
порошок.
Гершун любовно оглядывал заснеженные поля, и его восемь моргенов казались ему
огромными, как дворянское поместье. Он совсем опечалился, когда подошел к конюшне. Нет,
сегодня он не может решиться. Он хочет еще хоть немного походить по своей земле.
Марморош настоятельно просил баронессу Ипсиланти лично побеседовать с ним, и она
пригласила его к себе: в последнее время она чувствовала себя не вполне здоровой. Директор
банка явился в назначенный час с портфелем под мышкой. Его лицо, плоское, словно по нему
прошлись катком, было бледно и торжественно, держался он с подозрительной,
преувеличенной вежливостью. Пенсне два раза падало с его плоского носа, так усердно он
кланялся.
Баронесса приготовила чайный стол. Она хотела забаррикадироваться за китайским
фарфором. Беседа велась вполголоса, очень спокойно. Соня, работавшая в соседней комнате, не
разобрала ни одного слова. Вдруг стало совсем тихо, и Соня испугалась. В то же мгновение в
дверях, мертвенно-бледный, показался Марморош: с баронессой сделался обморок. Марморош
выразил свое глубочайшее сожаление и исчез. Горничная побежала за врачом.
Когда баронесса пришла в себя, она с удивлением увидела, что лежит в постели. Но она
сейчас же вспомнила об ужасном разговоре с Марморошем, и у нее вырвался пронзительный
истерический крик. У нее больше ничего нет, ни гроша. Ее дом, земли - всё, чем она владела,
всё уплыло, и кроме того, оставался еще долг в сто двадцать тысяч крон. Всё пропало, она
потеряла двести пятьдесят тысяч крон, всё свое состояние. Акции "Национальной нефти" упали
на тридцать процентов, и это разорило ее. О, этот Борис! В мире нет справедливости, - ведь
Бориса надо бы посадить в тюрьму. Она кричала не переставая - это было прямо ужасно, - в
отчаянии ломала маленькие ручки и билась головой о стену. Нет, она не хочет больше жить.
Нищенкой она жить не станет. Она прямо неистовствовала. В конце концов с ней сделался
страшный сердечный припадок. Ночью положение больной стало критическим. Соня ни на
секунду не отходила от нее. Утром по городу прошел слух, что баронесса Ипсиланти при
смерти. Янко и Жак поспешили туда. Они нашли весь дом в страшном волнении. Соня была
бледна, как тень, и точно окаменела от ужаса. К баронессе не пускали. Она лежала бледная, с
посиневшими губами, и непрерывно стонала: "Умираю, умираю". Она послала за своим
духовником, хотя никаких грехов у нее, в сущности, не было. Пожалуй, единственным ее
грехом было то, что она пожелала этому Марморошу с его акциями, чтобы его забрала чума.
Затем она призвала к себе экономку, преданную душу, которая двадцать лет служила у нее.
Баронесса дала ей наставления и советы и распорядилась своим имуществом: бельем и платьем,
а экономка обливалась слезами и целовала ей руки. После этого баронесса захотела
попрощаться со своими собаками. Соня запротестовала, но баронесса упрямо стояла на своем,
так что Соне пришлось привести к ней в комнату собак, одну за другой, и баронесса долго
гладила их. Ну, теперь она готова. Врач дал ей морфий, но она не уснула. Она затихла и только
слегка стонала; дыхание у нее было учащенное. Иногда она испуганно вздрагивала. Чей-то
холодный палец прикасался к ее плечу.
- Я не решаюсь заснуть, Соня, - сказала она. - Если я закрою глаза, я их, наверно,
больше не открою.
И в эту ночь Соня всё время оставалась около баронессы и не спала ни одной секунды.
Только под утро больная забылась.
Врачи отнюдь не находили состояние баронессы безнадежным. Но, конечно, трудно
сказать, что будет дальше, сердце у нее очень плохое. Утром больная проснулась и удивилась,
что еще жива. Она чувствовала себя очень плохо и вдруг попросила позвать Янко. Соня не
осмелилась ей перечить. Янко пришел и побоялся подойти к баронессе: он с трудом узнал ее.
Баронесса - она, казалось, сделалась вдруг совсем маленькой - взяла его руку и
прошептала:
- Послушай, мой милый, мой дорогой, мой хороший, я умираю; очень тяжело
расставаться с жизнью. Ты, мой хороший, любимый, единственный, должен дать мне обещание,
ты должен мне поклясться... - и она что-то зашептала о дорогом больном, о Соне, и Янко
обещал ей всё, что она хотела.
- Ну, теперь мне легче будет умирать! - вздохнула баронесса. В полной растерянности
Янко забормотал что-то насчет выздоровления. Баронесса запротестовала, глядя на него с
сострадательной улыбкой:
- Что ты понимаешь? Ты только дитя, милое, доброе дитя. Смерть стоит в этой комнате,
я чувствую ее, и ночью она ясно шепнула мне: "Пора!" Ах, дорогой мой, благодарю тебя... Мне
теперь гораздо легче.
Не успел Янко выйти из комнаты, как баронесса заснула. Она спала и спала, и это был
добрый признак. Но пульс настолько ослабел, что Соня боялась каждую секунду, как бы сердце
не остановилось. В мучительном страхе она день и ночь непрерывно держала в своей руке руку
матери. Через несколько дней вдруг наступило заметное улучшение. Больная потребовала
молока; она почувствовала аппетит.
- Ну, кажется, еще раз обошлось, - сказала она, подкрепившись. - Мой добрый ангел
сохранил меня. О боже мой, прожить бы еще хоть год!
И опять пришлось приводить в ее комнату собак. Пуделю она разрешала весь день
оставаться в комнате. Он сидел на стуле рядом с постелью и внимательно слушал, что ему
говорила хозяйка.
Баронесса быстро поправлялась. Начали приходить знакомые. Баронесса хотела точно
знать, кто оставил свою карточку. Она даже хотела принимать визитеров. Ей уже хотелось
видеть людей, послушать новости, узнать, что о ней говорят в городе. Ну конечно, все уже
думали, что она давно умерла, так она и знала. И этот Марморош, небось, радовался! Ах, это
такой отвратительный человек!
- Вот я лежу уже целую неделю, - сказала она Раулю, - а Феликс ни разу не показался.
Он только написал мне две строчки; это всякий может.
- Но Феликс сам болен, у него грипп и разлитие желчи!
Через несколько дней опасность миновала, но всё же не было никакого сомнения в том,
что баронесса тяжело больна. Врачи считали, что ей лучше всего отправиться сперва в
санаторий под Веной, там окрепнуть и затем несколько месяцев провести в Наугейме и полгода
на Ривьере.
Вена, Наугейм, Ривьера!.. Баронесса посмотрела на врачей с насмешливой и почти
злобной усмешкой.
- Прекрасно, друзья мои, - сказала она, - и вы все оплатите мое лечение!
Врачи рассмеялись. Теперь стало ясно, что баронесса поправляется: она уже шутит.
Баронесса отвернулась; лицо ее опечалилось. Она лежала тихо, лихорадочно блестевшими
глазами уставясь в потолок. Вена, Наугейм, Ривьера!.. Боже мой, какие дураки эти врачи! Ведь
у нее нет ничего, даже кровати. Марморош только из сострадания оставил ей кровать, чтобы
она могла умереть на ней. Ею овладело чувство полной безнадежности. Бог покинул ее.
Почему?.. Этого она не знала. Но, во всяком случае, было ясно, что он лишил ее своей помощи.
Такой тяжкий упадок нравственных сил был в этот момент чрезвычайно опасен для баронессы.
Она слабела день ото дня, и Соня была в отчаянии.
Янко и Жак в эти дни вели долгие совещания с Марморошем. Марморош сам попал из-за
баронессы в очень тяжелое положение. Он переоценил состояние госпожи Ипсиланти и открыл
ей слишком большой кредит. Он сделал страшную глупость, точно был совсем новичок.
Центральный банк возложит на него ответственность за все эти операции. Он сам теперь
разорен и вынужден по возможности покрыть потери банка. Ему пришлось наложить арест на
всё имущество баронессы. Не одна госпожа Ипсиланти обанкротилась в эти дни, когда акции
"Национальной нефти" упали на тридцать процентов, - десятки лиц разделяют ее судьбу.
Боже мой, он, Марморош, ведь не изверг какой-нибудь!
Жак предложил план: Янко будет постепенно погашать долги баронессы, без всякого,
однако, связывающего обязательства. Марморошу ничего другого не оставалось, как пойти на
это. Янко готов был отдать под залог всё свое имущество, но Жак этого не допустил.
Марморош вздохнул с облегчением и сам просил теперь дать ему совет, как снова влить хоть
какую-нибудь надежду в сердце несчастной баронессы: ведь на нее больно смотреть. Она
угасает!
Жак вспомнил о знаменитом винограднике баронессы. Тогда Марморош и Янко поручили
ему купить этот виноградник за какую угодно цену.
Жак отправился к баронессе и, сияя от радости, сообщил ей, что нашел человека,
заинтересовавшегося ее виноградником. Соня сразу же догадалась и густо покраснела от стыда:
"Вот до чего дошло! Это заинтересованное лицо, конечно, Янко!" Жак и глазом не моргнул.
Заинтересованное лицо просило не называть его имени. Но когда Жак сказал баронессе о том,
что кто-то интересуется виноградником, она сейчас же запросила фантастическую сумму:
- Не забывай, Жак, что бурение стоило мне целого состояния! Ведь я должна всё это
учесть. Можно углубить скважину еще на десять метров и наткнуться на нефть, кто знает!
Жак улыбнулся. Он торговался весь вечер и в конце концов купил не имевший никакой
цены виноградник за очень большие деньги.
Баронесса торжествовала.
- Видишь, - говорила она Соне, - я еще поправлю свои дела, и этот Марморош будет
стоять передо мной на коленях.
Баронесса прямо ожила. Новая энергия струилась в ее жилах. Завтра она опять может
стать богатой. Теперь она только и говорила, что о Вене, Наугейме, Ривьере и лихорадочно
делала приготовления к путешествию.
- А как же мы оставим нашего дорогого больного?
Янко обещал заботиться о нем в их отсутствие.
- Соня вас вознаградит за это, Янко! - воскликнула баронесса и не могла понять,
по
...Закладка в соц.сетях
