Жанр: Драма
Девять десятых судьбы
...не получили, были бы все-таки прочтены вами. Они
в Томске, у моего товарища, преподавателя Томского Университета Крачмарева.
Он вышлет, если вы напишите ему на адрес Университета.
Вот и все. За последние дни я приучился курить, а здесь мне очень
трудно достать что-нибудь; у дверей комнаты, в которой я сижу, стоят два
казака, очень милые люди, которые, к сожалению, ничего не понимают в политике.
Впрочем о политике мне нельзя писать, - мы что-то с вами не сошлись
в этом деле".
Дальше шло несколько неразборчивых строк.
Галина достала с этажерки папиросы, дрожащий огонек спички долго тыкался
туда и сюда и никак не мог выполнить свою простую задачу.
...- "Мне всегда казалось, что я окончу жизнь таким образом, но
все-таки я предпочел бы получить мой свинцовый паек два года назад; тогда
расстреливали целым отделением, и из двенадцати пуль по меньшей мере
три попадали в сердце. Теперь сумятица, неразбериха, и все это будет гораздо
проще. Ну, прощайте, дорогой друг мой.
Ваш Шахов.
P. S. Революция только начинается, я больше не увижу вас, не хочется
умирать, тоска! Глупо попался".
Папироса давно была зажжена и ее, без сомнения, постигла бы участь
всех ее товарок, но на этот раз в ее судьбе приняли горячее участие губы:
губы никак не могли крепко взяться за мундштук.
- Кто это принес?
- Какой-то солдат. Он, кажется, ждет ответа...
Солдат на цыпочках прошел в комнату Галины, вежливо качнул головой и
остановился, крепко прижимая к груди фуражку.
Галина попросила его сесть, он взялся рукой за спинку стула, но остался
стоять.
- Вам сам Константин Сергеевич передал эту записку?
- Такого не знаю, - немного покраснев, отвечал солдат.
- Так кто же вам ее передал?
- Эту записку ктой-то... Ее что ли в штаб прислали. Меня товарищ Кривенко
послал.
- А где он находится?
- Товарищ Кривенко стоит в Пулкове.
- Да нет, не Кривенко, а этот, от кого записка?
- Неизвестно, - немного извиняясь, сказал солдат, вытирая о шинель
вспотевшие руки, - мы находимся в деревне Паюла, около Красного Села, а
где он находится, ничего не могу сказать. Не знаю.
Папироса, крепко схваченная зубами, была выкурена до половины; хрупкий
пепельный столбик подсыхал, шатался, но не падал.
- Так Кривенку в Пулкове искать?
- В Пулкове. Там и штаб. Там можно, конечно, узнать, только...
Он почесал голову.
- Туда всеки ехать опасно. Не то, что бои, а... а всеки путают там,
то да се. Вам всеки туда ехать не годится.
Он неожиданно сунул Галине руку, надел фуражку и вышел.
Недокуренная папироса с разорванным мундштуком была брошена на пол.
Минут десять Галина ходила туда и назад по комнате, потом позвала сестру.
- Маруся, я сейчас же еду.
Маленькая женщина в черном подняла на нее глаза.
- Куда?
- В Пулково, на фронт! Может-быть, что-нибудь еще удастся сделать.
---------------
Покамест сестра накладывала на заживающую рану свежую повязку, она
мысленно составила себе план действий: сперва в Смольный, чтобы получить
пропуск на фронт; должно быть, туда без пропуска нельзя проехать; потом
в Пулково, в штаб, чтобы узнать, где находится Кривенко, оттуда на
фронт, а там...
Она проговорила вслух.
- Не может же быть, чтобы уже...
- Что уже?
- Нет, ничего. Ты кончила? Вот что еще нужно сделать.
Она вытащила все папиросы и табак, который у нее был, и попросила
сестру крепко увязать все это в газетную бумагу.
Та, молча, не спрашивая ни о чем, исполнила ее просьбу.
- Кажется все?
Она еще раз пересчитала все, что хотела взять с собою.
- Деньги, документы... Ах, да. Не забыть бы...
Она выдвинула ящик стола и достала маленький браунинг.
Обойма его была пуста; здоровой рукой она принялась вщелкивать в нее
патроны, вынимая их из маленькой кубической коробочки.
- Теперь кажется все?
У потускневшего зеркала она надела свою черную меховую шапочку, простилась
с сестрой, которая и не пыталась ее остановить, а только, не отрываясь,
смотрела на нее сухими глазами, и пошла к двери.
Как раз в это время позвонили.
На пороге стоял маленький человек в длинной кавалерийской шинели. Он
поднес руку к козырьку.
- Извините... Не могу ли я увидеть Бартошевскую, Галину Николаевну?
- Да, это я.
- Ах, это вы и есть!
Военный вошел в прихожую и еще раз щеголевато поклонился.
От него пахло вином; он помахивал тросточкой и заметно пошатывался.
- Позвольте представиться, - Главецкий. Вы, кажется, собрались уходить?
- тотчас же продолжал он, - тогда...
- Пожалуйста, зайдите.
Главецкий протиснулся в двери, снял фуражку и, стараясь держаться
прямо, прошел вслед за Галиной.
- Я, может-быть, поступаю в данном случае нахально, - сказал он, внезапно
оборотившись к Галине и начиная гримасничать, - нахально! Но с
благородным намерением!
Он сел и зажал между колен свою тросточку.
- Видите ли, в чем дело! Я имел, так сказать, удовольствие вас несколько
раз встретить, и мне запала в голову одна в высшей степени оригинальная
мысль.
Он заметил, что Галина усмехнулась, немного отвернувшись в сторону,
понял, что она смеется над ним, но не только не обиделся, а как-будто
даже обрадовался этому.
- Оригинальнейшая мысль, - повторил он с удовольствием. - Мысль эта
заключается в том, что у каждого человека есть своя судьба, так сказать,
своя автобиография, написанная в то же время за этого человека и, может-быть,
даже до его рождения. Книга судеб! Это и есть так называемое
"куррикулюм вите".
Галина сухо остановила его.
- Извините... Я тороплюсь. Может-быть, вы ускорите...
- "Куррикулюм вите", - повторил он, не обращая ни малейшего внимания
на то, что сказала ему Галина. - Так вот есть такие люди, у которых эта
самая судьба выходит на все сто процентов. Я сам встречал в начале войны
некоего поручика Сапонько, - вот у этого человека, например, были все
сто процентов, так сказать, все десять десятых. Наоборот, у той личности,
о которой я хотел бы с вами поговорить и даже предупредить вас кое о
чем, имеется на этот счет некоторый изъян, так сказать, только девять
десятых! Одна же десятая и, может-быть, самая счастливая утеряна безвозвратно!
- Прошу вас прямо сказать, что вам угодно и о ком вы хотите говорить.
- Ради бога, прошу вас, извиняюсь, - вдруг пробормотал Главецкий,
как-будто только теперь догадываясь, что его, быть-может, и слушать не
хотят, - извиняюсь, я вас, кажется, задерживаю. Видите ли, я просто хотел
спросить у вас, знаком ли вам некий Шахов, Константин Сергеевич Шахов?
- Да, знаком.
Галина слегка пригнулась к нему, он это тотчас же заметил.
- А биография его вам известна?
- Да... То-есть, я не могу поручиться за то, что мне известен каждый
день его жизни... А в чем дело?
- Ну, зачем же каждый день? Тут дело, как я вам только-что объяснил,
не в днях... А вы знаете, где он служил в бытность свою на фронте?
- Что вы хотите этим сказать?
- Ничего. Решительно ничего. Он служил в 176 отдельном саперном баталионе.
- Да, это я знаю. Ну и что же?
- Ничего! - Главецкий убедительно взмахнул рукой. - Я его, знаете ли,
встречал на фронте.
- Где вы его встречали?
- Да на фронте... слу... случайно...
Он искоса посмотрел на Галину.
- Изъян в прошлом, - сказал он вдруг торопливо, - сейчас еще ничего
не могу сказать, но... крупнейший недочет в "куррикулюм вите".
- Какой недочет?
- Не знаю... Ничего не знаю. Я, знаете ли, встречал его на фронте.
Очень, очень... - пробормотал он невнятно.
- Я прошу вас рассказать, что вы знаете о Шахове. Когда это было на
фронте? Что он сделал?
Главецкий встал и, уже не заботясь больше о том, чтобы итти прямо,
направился к двери.
- Говорю, вам, что я не знаю, - повторил он грубо, - а если бы и
знал, так... Неужели вы думаете, что я так бы все это вам и выложил?
- Подождите! Так зачем же вы приходили?
Главецкий тотчас же возвратился.
- Исключительно для того, - сказал он, пьяно растягивая слова, - чтобы
предупредить вас и, так сказать, облегчить сердце. Очень возможно,
что я места себе из-за этого не находил! Прапорщик инженерных войск Шахов,
ого! А я вам советую посмотреть в его "куррикулюм вите".
- Вы просто хотите очернить человека из каких-то грязных соображений!
- Очернить? Кого очернить? А вы его спросите насчет...
Он прищурил глаз и с пьяным удовольствием посмотрел на Галину.
- Вообще, насчет его жизни. Может, он вам расскажет?
- Вы пьяны! Прошу вас сейчас же уйти и больше не являться ко мне с
подобными разговорами.
- Я уйду, - тотчас же согласился Главецкий, - я к вам не для того
пришел, чтобы, скажем, хапнуть. Исключительно для вашей же пользы...
Очень, очень... - снова пробормотал он и, покачиваясь, вышел в прихожую.
Поздно вечером, получив наконец пропуск до Пулкова и ожидая поезд на
перроне Царскосельского вокзала, Галина вспомнила о своем странном посетителе
и еще раз перебрала в памяти весь свой разговор с ним.
"Как он сказал? Девять десятых... девять десятых судьбы... Одна десятая
и, быть-может, самая счастливая, потеряна безвозвратно...".
XII
В ночь на первое ноября Гатчинский дворец напоминал тонущий корабль.
Офицеры сбились в одну комнату, спали на полу, не раздеваясь, казаки,
не расставаясь с ружьями, лежали в коридорах. И так же, как команда пущенного
ко дну корабля не доверяет больше своим командирам, казаки
третьего конного корпуса больше не верили офицерам. У офицерских комнат
давно уже стоял открытый караул, назначенный казачьими комитетами.
- "Довольно мы ходили на Петроград... довольно мы по своим стреляли".
Корабль тонул и те, кто руководил им, все чаще задумывались о том,
какою ценою они, в случае крушения, могли бы купить свою жизнь.
У них оставалось немного времени, чтобы решить этот сложный вопрос, -
вода проникла в трюм и команда уже перебралась на верхнюю палубу; а
прежде чем самим потонуть, команда этого корабля в любую минуту была готова
потопить виновников крушения.
Накануне вечером представители казачьих комитетов переехали через линию
фронта и отправились в Царское Село, чтобы предложить революционным
войскам перемирие. Это перемирие было концом первой кампании гражданской
войны.
Корабль тонул, - а крысы бегут с тонущего корабля! Эти крысы бросаются
вплавь и тонут и доплывают до берега.
На этот раз берег был недалек, - крысы доплыли. Они бежали с правого
борта на Дон и с левого борта на Волгу и в подвалы своей страны, и в амбары
иностранцев.
В ночь на первое ноября только капитан, завернутый во френч, сидел на
капитанском мостике со своими вестовыми. Он молча сидел в кресле у камина
и смотрел на огонь своими близорукими глазами.
Он ждал до тех пор, покамест волны стали захлестывать капитанский
мостик.
Тогда бежал и он, - капитан, превращенный в крысу.
Часовой похаживал туда и назад, поправлял сползавший с плеча ремень
винтовки, и пел по-татарски: "двадцать пять шагов туда, двадцать пять
шагов назад, вот я, караульный Бекбулатов, стою на посту".
Он скучал, этот татарин, бог весть как попавший в Красновскую дивизию.
По коридору время от времени проходили казаки, в комнате напротив тихо
и тревожно разговаривали офицеры; Шахов лежал на полу, расстелив шинель,
глядел на сумеречные огни Гатчины, и прислушивался к ночным шорохам,
к позвязгиванию оружия и шпор, которое казалось ему чудесной музыкой
в эту ночь, как-будто повторявшую печальные и знакомые минуты его
жизни.
Он не подводил никаких итогов, ни о чем не жалел. Еще утром ему удалось
отправить письмо Галине, и с этим письмом от него отошло все, что
тяготило его, все его заботы и радости, и то, что он сделал уже, и то,
что еще собирался сделать.
Остались только вот эти ночные шорохи и глухой разговор и эта песня,
которую бормочет за его дверью часовой.
- Очень хочу спать, - пел часовой, - я очень, очень хочу спать... Вот
скоро придет смена, и тогда я пойду спать, спать, спать...
И снова, как тогда, в вагоне, Шахов увидел себя и ясно почувствовал,
что он сам, Шахов, откуда-то из-за угла следит за каждым своим движением.
Ему казалось, что он лежит на полу, раскинув по сторонам руки, и девушка
с незнакомым лицом, в зеленом платье играет на гитаре, раскрывает
рот и снова закрывает его, закидывая назад голову, перебирая струны.
Она пела, но Шахов не слышал ни звука.
- Я оглох... глухота, - подумал он неясно.
Девушка уже не пела, а кричала ему все громче, и громче - он видел,
как жилы напружинились на белой, нежной шее, - и он все-таки не слышал
ни звука. Тогда маленькая посиневшая рука потянулась к двери. Он медленно
поворотился.
Главецкий в бесконечной кавалерийской шинели, волочившейся за ним по
полу, мелкими шажками, боком входил в комнату.
- Именем государя императора всероссийского, короля польского, князя
финляндского и проч. и проч. и проч., - сказал он торопливо, - Константин
Шахов приговаривается к смертной казни через повешение.
- Какое же повешение? - возразил Шахов, - я прапорщик, я подлежу
расстрелу.
Он услышал поскрипывание и легкий скрежет, - кто-то аккуратно срезал
ему ворот пиджака, холодной сталью ножниц касаясь худощавой, слегка
вспотевшей кожи. Те же руки надевают ему мешок на голову и длинным бантом
завязывают тесемку, и все пропадает, только во рту остается солоноватый
запах пота...
- И вот я вернусь назад, - пел татарин, - я приду назад и буду долго
спать, спать, спать...
Шахов привстал и снова лег, - у него болела голова, было душно.
И снова, сквозь смутные прорезы решетки, он увидел толпу, окружившую
невысокий помост и длинную веревку, качавшуюся от свежего осеннего ветра,
и человека с черным, смоляным мешком на голове, который стоял на помосте
и, как слепой, кружил вокруг себя легкими сухощавыми руками.
И снова он увидел себя, на этот раз, в парадном мундире офицера, с
высокой грудью, с эполетами на вздернутых плечах. Быстрыми шагами он
идет через узкий тюремный двор, вплотную подходит к помосту и протягивает
руки и сдергивает смоляной мешок.
И знакомое лицо друга, с прикушенным посиневшим языком, с закаченными
глазами, качается перед ним и, заикаясь, спеша, силится сказать ему, Шахову,
одно слово, только одно слово, которое нельзя не сказать здесь, на
этом помосте, которое нельзя унести с собою..........
- Ему начальство, елки зеленые, распоряжение делает, а он хочь бы
хны! - сердито сказал кто-то за дверью.
- Начальство? А что мне начальство? Было да сгнило. Нас начальство по
всем фронтам третий год гоняет, а большевики хотят сразу на Дон отпустить...
Вот тебе и начальство!
- Сволочь ты после этого!
За дверью весело и лениво засмеялся кто-то.
- А сейчас бы славно домой... Матросы вчера говорили, что целыми
маршрутами отправлять будут! А девки там! Эх, дядя! Разве тут есть такие
девки?
- Девки! - хмуро сказал первый голос, - тебе вся суть в девках! А
присягу ты, сукин сын, забыл?
- Тоже, брат, взялся про присягу разговаривать. Довольно мы им присягали!
Будет!.. Пускай теперь они нам присягнут!
- Что-то ты, Васька, больно разговорчивый стал, дерьмо такое!
Как бы тебе в ж... ядрицы не вкапали.
Молодой возразил было, - но шум внизу, в первом этаже, заставил обоих
казаков вскочить на ноги.
Глухой и беспорядочный говор катился по лестницам наверх и, как пожар,
начинался во всех концах дворца сразу.
Он усиливался все больше и больше, - ни шагов, ни звона оружия не было
слышно; казалось, что каждый коридор, каждая комната этого сумрачного
и настороженного здания заговорили сами собой.
Шахов вскочил и прислушался: в этом сплошном шуме все чаще и чаще
повторялось, перекатываясь из комнаты в комнату, охватывая дворец со
всех сторон одно и тоже знакомое слово:
- Матросы!
XIII
"Серое небо, скучная земля... и эта молочница с бидонами, и этот дачный
вагон, и дым за окнами, и этот кондуктор с измятым лицом, и грязь
вокруг.
Куда они едут, эти молочницы? Они из пригородов возят молоко, домой
едут, что ли?
Снова рука начинает болеть... Как медленно тащится поезд. До Царского
Села только сорок пять минут, а мы уже часа два едем.
И этот старик с грязной бородой. Куда он едет? На фронт?.. Революция"...
- Фронт, Революция... - снова повторила она про себя, стараясь понять
до конца все значение и смысл этих слов.
- "И он там, на фронте... Константин".
Она впервые за последние годы назвала Шахова по имени, и это имя
вдруг показалось ей незнакомым, как это иногда бывает со словами, которых
подолгу не случается произнести.
- Кон-стан-тин, - сказала она про себя по слогам и вздрогнула.
- "Письмо... Быть-может, все кончено уже?"... "Я больше не увижу вас,
тоска, глупо попался", - вспомнила она. - "А я даже не знаю, что с ним
случилось".
Бледные мокрые поля проплывали мимо окна, где-то далеко в пригороде
шел трамвайный вагон, солдаты нехотя тащились по вязкой дороге, маршрутный
воинский поезд стоял на боковой ветке.
В вагоне разговаривали о голоде, о большевиках, об очередях, и все
это, как надоедливый граммофон в пивной, уходило в мутный свет за грязными
окнами, в скрипучее пошатывание вагона.
Она перебирала каждый час последних пяти дней, которые с такой стремительностью
выбили ее из привычного строя ее жизни.
И это глупое решение отправиться в Зимний с тайной надеждой умереть,
в которой она не желала себе признаваться, и встреча с ним, с Шаховым...
В тот день она как-будто подчеркивала, что она чужой для него человек,
что нужно наконец порвать ту случайную и непрочную связь, которая,
несмотря ни на что, все-таки еще держалась между ними.
Зачем она делала это? Зачем она с таким упорством не желала сознаться
перед собою в том, что с самого начала ей ясна была причина его приезда?
Нужно было письмо, это письмо, быть-может последнее, которое он написал
в своей жизни, чтобы заставить ее, не обманывая больше себя, и ничего
от себя не скрывая, сказать, наконец, что он приехал сюда для нее,
для встречи с нею.
И теперь, быть-может, из-за нее, из-за этой сухой и холодной встречи,
он так же, как и она, в ту ночь на двадцать шестое, пошел на фронт, желая...
Старушка, дремавшая прикурнув в углу возле окна, испуганно вздрогнула
и сердито посмотрела на женщину в меховой шапочке, с подвязанной рукой,
которая вскочила, как ужаленная, и, сжимая руки, с отчаянием смотрела
вдоль заплеванного вагонного коридора.
- Ах, боже мой, как медленно тащится поезд! - сказала она вслух,
опомнившись.
- Медленно? А вы бы, барынька, автомобиль наняли! В автомобиле скорее!
- сказал кто-то сверху.
- И проволока как медленно тянется вдоль окна, - продолжала она думать,
- у столба поднимается, а потом идет все ниже... поднимается... и
вниз... поднимается... вниз. Правительственный телеграф с правой стороны
пути, - вдруг вспомнила она слышанную где-то фразу.
И снова, сама не зная почему, она вспомнила Шахова, на этот раз молодым
прапорщиком, каким он был, когда она увидела его впервые: это молодое
прищелкивание шпор при первом поклоне и первые слова, произнесенные
еще незнакомым, еще чужим голосом.
Но этот образ был неясен ей; другое лицо выплывало перед ее глазами
на грязном, запотевшем стекле в белесой мути вагона.
- Он тоже там... Тарханов, - подумала она смутно, - быть-может они
встретились там, на фронте.
Со странным любопытством она представила себе эту встречу - холеное и
твердо-насмешливое лицо Тарханова и эти слова, которые он должен был
произнести при встрече с Шаховым:
- Теперь мы можем окончить наш спор. Теперь я на деле покажу вам, что
такое приговор военно-полевого суда!
Самое это название показалось Галине сырым и тяжелым, как земля, которой
засыпают гроб, опущенный в мокрую яму.
- Военно-полевого суда... Военно-полевого суда, - повторила она про
себя, - суда...
- Сюда! - повторил кто-то над самым ее ухом, - сюда, закладывай,
дай-ка я завяжу!.. Видишь, сейчас уже к станции подъезжаем.
Она очнулась. Какой-то парень в поддевке помогал старушке завязывать
узлы, все уже давно собрали вещи и толпились у выхода, поезд подходил к
Царскому Селу.
XIV
Матрос, с размаху влетевший в комнату, где сидел Шахов, сам хорошо не
знал, что он делает.
- Арестованный? Освободить! - закричал он казакам, хотя те и без этого
ничем не препятствовали освобождению Шахова. Тут же он бросился к Шахову,
схватил его за руку и потащил в коридор.
- Взяли Гатчину? Гатчину взяли, что ли? - торопливо спрашивал Шахов.
- Сама взялась! - весело прокричал матрос, - перемирие, что ли! Пленными
меняемся!
И хотя ясно было, что матрос сам хорошо не знал, заключено ли в самом
деле перемирие, и будут ли меняться пленными, Шахов ему тотчас же поверил.
- Где тебя взяли? - закричал матрос.
(Кричал он также без особенной причины, - в коридоре хотя и сильно
шумели, но говорить можно было, не повышая голоса.)
- Под Пулковом в плен взяли! - ответил, тоже крича, Шахов.
Матрос радостно завыл и хлопнул его по плечу.
- Спирька Голубков, комендор второго Балтийского экипажа! Как звать?
- Шахов.
- Какого полка?
- Смольнинского красногвардейского отряда.
- А где тут еще пленные?
Шахов не успел ответить, - толпа матросов хлынула снизу и разом оттеснила
его в один из круговых коридоров. Дворец кишел, как муравейник.
Солдаты местного гарнизона бродили туда и назад по всем трем этажам. В
каждой комнате был митинг. Матросы и красногвардейцы, согласно плана Военно-Революционного
Комитета, "говорили с казаками через головы генералов".
Шахов, потеряв из виду матроса, пошел дальше один. С трудом пробираясь
через толпу, он бродил по дворцу, пытаясь отыскать кого-нибудь из
красногвардейцев своего отряда. Наконец, устав искать, он снова спустился
вниз и, незаметно пройдя лишний пролет лестницы, вдруг попал в узкий
коридор, в котором гулко отдавались шаги, а свет электрических ламп становился
все более тусклым.
Он хотел уже повернуть обратно, когда за беспорядочной грудой оружия,
которою пересечен был коридор, услышал голос, показавшийся ему знакомым.
- Тринадцать карабинов, - говорил хмурый мужской голос, - один, два,
три, четыре...
- Кто вам позволил здесь распоряжаться, во дворце? - крикнул другой
голос. - Зачем вы считаете оружие?
- Как зачем? Надо же его по счету сдать, или как?
- Да чорт побери, поймите же вы, наконец, что это не ваше, а наше
оружие!
- Чье это ваше?
- Наше, третьего конного корпуса!
- Идите вы к матери с вашим корпусом, - хмуро сказал первый голос; он
продолжал считать: - семь, восемь, девять, десять...
- Согласно условиям перемирия, - раздраженно закричал второй, - все
оружие остается в распоряжении третьего конного корпуса! Если вы сейчас
же не уйдете отсюда, я...
- Ладно, ладно. Вам оружие не нужно ни к чортовой матери. Зачем вам
оружие? Вы только и знаете по своим стрелять.
- Согласно условиям перемирия...
Хмурый голос окончил подсчет карабинов и принялся за винтовки.
- Вот сосчитаю, да как к вечеру чего не хватит, так тебя же, как начальника
арсенальной части, расстреляю.
Над грудой винтовок, сваленных в кучу поперек коридора, Шахов мельком
увидел лицо человека, с таким хладнокровием производившего подсчет чужого
оружия.
Оно за последние три дня не очень изменилось, это лицо, только седая
щетина выросла еще больше да глаза провалились еще глубже под нависшими
старческими бровями.
- Кривенко!
Шахов разбросал оружие, подбежал к нему, едва не опрокинул столик, на
котором красногвардеец записывал по счету казачьи карабины.
- Кто это? Ты? Шахов? Вот так-так? Тебя, значит не ухлопали?
Он стиснул Шахову руку.
- Вот это дело! Вот это дело!
Оба они промолчали несколько мгновений, неловко улыбаясь и глядя друг
на друга с нежностью. Красногвардеец, открыв рот, переводил глаза с одного
на другого.
- Ты, может-быть, этого, - пробормотал Кривенко, - может-быть, не ел
давно? Я тебя сейчас...
Шахов и в самом деле давно ничего не ел; но сейчас ему не до того было.
- Послушай-ка, - спросил он торопливо, - ты мое письмо получил?
- Получил.
- И то тоже?
- И то получил.
- И отправил?
- Отправил.
Шахов вдруг усмехнулся невесело.
- Так, может-быть, она... А впрочем, так оно и лучше!
Он замолчал.
Кривенко проворчал что-то, участливо посмотрел на него, хлопнул по
плечу и тут же с затруднением почесал голову.
- Ну, и что ж такого? Еще раз напиши.
- Нет, ничего. Ты с отрядом?
- Отряд здесь, в Кирасирских казармах.
- Ладно, так я к отряду.
Кривенко присел на опрокинутый табурет и задумался.
- Нет, погоди, мы тебя не в отряд отправим. У нас тут суматоха, путаница,
людей не хватает. Надо бы с Турбиным поговорить! - Он с досадой
посмотрел на груду еще не просчитанного оружия. - Поднимись в третий
этаж, отыщи Турбина. Скажи, что я послал. А я тут пока...
На третьем этаже стояли матросские караулы.
Было уже четыре часа дня, в Военно-Революционный Комитет давно уже
была послана телеграмма о том, что "Гатчина занята Финляндским полком,
казаки бегут в беспорядке и занимаются мародерством", а капитан пущенного
ко дну корабля под защитой матросской шинели и синих консервов уже
более трех с половиной часов тому назад покинул свой капитанский мостик.
- Турбин? Да ведь это должно быть тот самый прапорщик Турбин! Это к
нему меня тогда, в городе, из главного штаба посылали. Я так его и не
нашел тогда...
Один из матросов провел его к запасной гостиной, той самой, в которой
военный совет при штабе Керенского пять дней назад обсуждал план наступления
на Царское Село.
Матрос вошел в гостиную и через несколько минут вернулся обратно.
- Занят. Говорит, что если дело насчет отряда, так пускай отыщет товарища
Кривенку.
XV
- Т-так ваша фамилия, гражданин офицер?
- Подпоручик Лебедев.
- К-какого полка?
- Гвардии Литовского полка, начальник нестроевой роты.
Турбин на особом листке из блокнота отметил это показание и, морщась,
дважды подчеркнул как
...Закладка в соц.сетях
