Жанр: Драма
Девять десятых судьбы
...а, записывает их имена, составляет
протокол об аресте, - несколькими короткими фразами сдерживает напор
толпы, готовой, при известии о том, что Керенского нет, смыть и снести к
чортовой матери и Временное правительство, и его самого, и все, что попадется
под руку.
Он приходит в себя только тогда, когда давешний высокий солдат, наклонившись
к человеку в очках, говорит ему что-то на ухо (человек в очках,
не отрываясь от протокола, кивает головой) и, обводя комнату своими
лихорадочными глазами, останавливается долгим взглядом на нем, на Шахове.
Должно-быть, лицо Шахова согласуется с тем, о чем он только что думал,
он отделяется от стола и, пройдя сквозь кольцо матросов, подходит к
Шахову.
- Вы - красногвардеец, товарищ?
- Да, смольнинского отряда!
- Возьмите двух людей и пройдите на чердак. Осмотрите все помещения -
нет ли где телеграфа. Если найдете какие-нибудь бумаги, телеграммы - все
отнесите ко мне, сюда. Я - комендант Зимнего. Сделайте все это без шума.
- Все будет сделано, - отвечает Шахов.
---------------
В караульной комнате он почти тотчас же отыскал одного из красногвардейцев
своего отряда. Вдвоем они прошли длинный коридор, по обеим сторонам
которого стояли, дожидаясь выхода арестованных, солдаты и матросы, и
после долгих блужданий по комнатам первого и второго этажа наткнулись на
старого швейцара в сине-красной, шитой золотом ливрее. Швейцар стоял
посредине огромной, тускло освещенной, залы и в затруднении, почесывая
затылок, смотрел, как веселый, длинноногий человек в кепке, лихо заломленной
на затылок, аккуратно срезал с кресел перочинным ножом тисненую,
японскую кожу.
Впрочем, при виде красногвардейцев длинноногий в кепке хладнокровно
сложил ножик и отошел в сторону.
Швейцар молча выслушал Шахова, пожевал губами и с грустью прошамкал,
что на чердак нужно итти со двора, а потом по круговой лестнице.
Лестница вела на пристройки третьего этажа.
Здесь было темно, фонарь лохматыми светлыми пятнами освещал пыльные
стены.
Шахов одну за другой открывал двери, направлял внутрь комнаты фонарь,
мельком оглядывал ее и шел дальше.
Он осмотрел таким образом почти весь чердак Зимнего и, не найдя ничего,
решил было возвратиться обратно, когда его спутник, наткнувшись на
пустые упаковочные ящики, сваленные один на другой, увидел за ними узкую
дверь.
Он попытался отворить ее - за дверью послышался шорох. Не говоря ни
слова, он жестом подозвал Шахова.
Шахов приложился ухом к двери - ничего не было слышно. Тогда он спросил
ясным, отчетливым голосом:
- Кто здесь?
Голос гулко отдался под низкими потолками.
Никто не ответил.
Он постучал в двери рукояткой револьвера:
- Отворите! Ваши все сдались!
Снова никто не ответил; и вдруг в напряженной тишине Шахов явственно
услышал шорох.
- Послушайте, - сказал он, - даю вам слово, что, если вы сдадитесь
добровольно, вы будете отпущены. Всех сдавшихся юнкеров освободили на
честное слово.
Он не успел еще договорить последней фразы, как за дверью ударил револьверный
выстрел.
- Стреляет, стерва! - удивился красногвардеец.
Новый прилив бешенства начал подмывать Шахова; однако-ж он сдержал
себя и снова пытался уговаривать.
- Да поймите вы, чорт возьми, что это бесполезно! Ну, вы убьете одного,
даже двух людей. Все равно, вас возьмут через четверть часа!
За дверью стукнули обо что-то револьверным дулом.
Шахов едва успел отскочить - пуля пролетела от него на полшага.
Красногвардеец молча отошел на несколько шагов в сторону, приложился
и, как на учебной стрельбе, выпустил все шесть пуль одну за другою.
Все шесть пролетели мимо - едва только последняя гильза выскочила из
затвора, как раздался новый револьверный выстрел.
На этот раз человек за дверью попал в цель - красногвардеец выронил
винтовку, коротко закричал и упал лицом вниз на пол.
Шахов приподнял его - пуля попала в ключицу, несколько капель крови
брызнули на шею и грудь - и оттащил в сторону.
Красногвардеец, коротко и тяжело дыша, левой рукой ощупывал рану.
- Он видит, куда стрелять... - вдруг пробормотал он, пытаясь подняться
и снова садясь на пол.
Шахов оставил его и, сжав зубы, вернулся обратно; он поставил фонарь
на край ящика и, каждую секунду ожидая нового выстрела, принялся осматривать
поверхность двери.
Это была довольно плотная дверь, скрепленная широкими планками; увидеть
что-либо через такую дверь было невозможно.
Проводя по поверхности двери рукой, он уколол палец о дощечку, расщепленную
пулей, и тотчас же эта легкая острая боль прояснила его отяжелевшее
сознание.
- Так вот в чем дело... Стало-быть, он в темной комнате, а у нас
здесь светло, фонарь... Он нас сквозь эти дыры, проделанные пулями, видит...
Стало-быть, если потушить фонарь...
Он открыл дверцу фонаря и пальцем прижал фитилек: тотчас же на двери
замаячили неярким светом несколько круглых отверстий.
Он приложился глазом к одному из них и увидел небольшой, слабо освещенный
круг на голой стене; он сдвинулся немного ниже - в полумраке
скользнула и тотчас же исчезла рука, сжимающая рукоятку револьвера.
Переходя от одного отверстия к другому, он осмотрел почти всю комнату
- эта комната освещалась карманным фонариком или свечою; она была почти
пуста, на полу, собирая что-то, ползал человек.
Шахов ясно различил блестки погон, скользнувшие в тусклом свете, -
этот человек был офицером и этот офицер был в двух шагах от Шахова.
Юнкер, шесть часов назад стоявший на часах у ворот Зимнего, легко узнал
бы этого офицера; это был тот самый прапорщик Миллер, который тщетно
пытался оповестить защитников Зимнего о том, что дворец окружен войсками
Военно-Революционного Комитета.
В одной руке он держал револьвер, а другою шарил на полу, должно быть
искал оброненный патрон.
Шахов, напряженно щуря глаз, следил за каждым его движением.
Офицер встал, сделал несколько шагов по комнате и вдруг обернулся.
Лицо его осталось в тени, свет был за спиною, - но это движение, походка
были мучительно знакомы Шахову. Напрягая память и в то же время не
упуская из виду ни одного движения офицера, Шахов начал медленно поднимать
руку с револьвером.
Офицер стоял теперь перед самой дверью и застрелить его было гораздо
проще, чем оставить в живых.
Шахов тщательно целил ему в левую сторону груди.
И вдруг смутное чувство покатилось по телу, в горле пересохло; но он
был попрежнему спокоен, рука не дрожала, палец не скользил по курку.
- Чего ж я, в самом деле, жду? - холодно подумал он и в ту же минуту
понял, что ждет, когда офицер отойдет в сторону или повернется так, чтобы
можно было обмануть себя и не убить его, а только ранить.
И в самом деле, едва он это понял, как офицер отошел от двери.
Тогда, наконец, Шахов наставил дуло в одно из отверстий и торопливо
дернул курок.
И тотчас же он бросился к двери и начал вышибать ее частыми и короткими
ударами приклада.
Дверь распахнулась, наконец.
В первое мгновенье он ничего не видел - вслепую сделал несколько шагов,
двинул ногой сброшенный на пол телеграфный аппарат, из которого выползала
длинная белая лента, и только тогда, обводя взглядом голые, запыленные
стены, наткнулся на офицера.
Офицер стоял в самом темном углу, бессильно сползая вниз по стене и
пытаясь достать выпавший из раненой руки револьвер.
Шахов вздрогнул и выпрямился.
Он подошел к нему вплотную и, вглядываясь в это бледное лицо с отпадающей
нижней губою, выронил револьвер и схватил офицера за руку.
Он сказал сдавленным голосом, не веря тому, что сейчас произнесет это
имя:
- Галя!
Офицер посмотрел на него в упор, с усилием попытался двинуть повисшей,
как плеть, рукой, отделясь от стены, сделал шаг вперед и грохнулся
на пол.
9.
В одной из комнат второго этажа Шахов опустил на диван беспомощно повисшее
тело и, протолкавшись сквозь толпу солдат и матросов, добрался до
комнаты, в которой час назад было арестовано Временное правительство.
- Спешное дело! - прокричал он красногвардейцам, пытавшимся его остановить,
и с размаху толкнув дверь, лицом к лицу столкнулся с комендантом
дворца.
- По вашему приказанию...
- Нашли что-нибудь? - быстро спросил комендант.
- Да... На чердаке. Вход со двора по круговой лестнице. Я поставил
туда караул...
- Бумаги?..
- Вот все, что я нашел...
Комендант перелистал бумаги.
- Временное правительство, - прочел он про себя, - обращается ко всем
классам населения с просьбой поддержать Временное правительство...
Он взял другую бумагу:
- Всем, всем, всем... Временное правительство на посту. Положение
признано благоприятным. Городская дума на стороне правительства. Дворец
обстреливается ружейным огнем без всяких результатов... Временное правительство
обращается ко всем классам населения...
Он уронил телеграмму на пол.
- Товарищ комендант...
- Нужно наладить охрану дворца, - быстро сказал комендант, поднимая
свои лихорадочные глаза на Шахова, нужно установить посты, караулы. Отыщите
товарища Измайлова и скажите ему, что я направил вас в его распоряжение.
А потом... Как ваша фамилия, товарищ?
- Шахов.
- Найдите меня завтра... Я буду здесь или в Смольном...
---------------
Молоденький прапорщик с опухшим, бледным лицом лежал там же, где Шахов
его оставил.
Шахов наклонился над ним: дыханья не было слышно.
Тогда он повернул голову прапорщика так, чтобы свет белых глазированных
ламп падал прямо в лицо, и приподнял веко: зрачок сузился.
Еще со времени Варшавы и фронта он знал, как одиночные санитары переносят
раненых: он взвалил вялое тело на плечи и посадил его за своей
спиною, продев свои руки под коленями прапорщика; с обеих сторон вдоль
его плеч повисли маленькие белые руки.
От этих до-странности знакомых рук, которые он столько раз вспоминал
в своем одиночестве, шел теперь сладковатый запах пороха.
Он торопливо прошел через комнату и, боясь, чтобы его не задержали
(вокруг него мало-по-малу собирались солдаты, матросы, бродившие по
дворцу толпами), бросился в первую попавшуюся дверь.
В темноте, толкаясь плечами о стены, он спустился по лестнице на
двор; караулы еще не были поставлены и ему удалось, вместе с толпой,
пройти через ворота.
На Дворцовой площади еще звенели оружием отряды матросов, с того берега
Невы, где темнели неясные очертания крепости, раздавались хриплые
крики.
Полуразрушенные штабеля дров еще заграждали выход на площадь - Шахов
едва протиснулся в узкий проход между двумя поленницами.
Он обошел площадь со стороны Александровского сада и Невский, утомительно-ровный,
открылся перед ним с холодным светом фонарей вдоль почерневших
зданий.
У Казанского собора и на углу Михайловской видны были костры пикетов.
Он свернул налево по Мойке - никто не остановил его и он шел около получаса.
Наконец, прислонившись плечом к стене, он медленно опустил тело на
землю и отер пот со лба.
Прапорщик Миллер или тот, кто час назад называл себя прапорщиком Миллером,
лежал на мокром тротуаре, далеко вверх закинув бледное лицо.
Он был без фуражки - спутанные, остриженные по-мужски, волосы падали
на лоб. Свет фонаря тускло скользил по серебру погон, по кокардам на сапогах.
"Эти кокарды на сапогах, кажется, кавалеристы носят..." - смутно подумал
Шахов.
Спустившись на колени, он снял посеребряный офицерский пояс, перочинным
ножом срезал погоны и попытался вынуть кокарды.
Это не удалось ему и, расцарапав пальцы, он оставил кокарды и приложил
руку ко лбу Галины: лоб горел под рукою, где-то у виска чуть слышно
ударялся пульс.
Он поднялся с колен и только теперь заметил, в какой темноте он шел
все время; и впереди была та же непроницаемая, сплошная темнота, ни в
одном окне не горел свет.
Он присел на корточки, так же, как давеча, взвалил тело за спину,
двинулся дальше и шел, не останавливаясь, десять, пятнадцать, тридцать,
сорок минут. И все так же качалось за спиной с каждой минутой тяжелеющее
тело и все так же впереди была сплошная темнота и время от времени темнее
темноты зияли разбитые подвальные окна, и он все шел и шел, и начинало
казаться, что он никогда не дойдет, что до конца жизни будут качаться,
свисая с плеч, маленькие белые руки...
- Кто идет?
Электрический свет фонаря ударяет прямо в лицо Шахова; несколько
мгновений спустя свет скользит вниз снова на Шахова и снова на землю.
Шахов с усилием открывает глаза - и ясно видит на руке, которая держит
фонарь, круглую нашивку с черепом и костями - знак ударного батальона
смерти.
Он смотрит прямо перед собою - и видит блестящие офицерские погоны.
Он оглядывается вокруг - перед ним огромным комом лежит Инженерный
замок, вокруг него стоят солдаты ударного батальона.
- Ваши документы?
Шахов опускает руку в карман пальто - первое, на что натыкается рука
- наган, рассыпанные пули; он почти насильно разжимает пальцы, взявшиеся
было за тяжелую, гладкую рукоятку нагана, и, несколько мгновений мучительно
напрягая память, старается вспомнить, в какой карман он положил
свой красногвардейский пропуск, единственную улику, которая может выдать
его с головой.
Он опускает тело на землю - фонарь скользит по лицу прапорщика.
- Откуда несете раненого?
- Мой приятель, офицер, - глухо и медленно говорит Шахов, все еще шаря
руками в карманах, - его ранили там, на Дворцовой площади... Я был
вместе с ним... Он жив еще...
Офицер наклоняется над телом.
- Вот теперь вытащить наган и прямо в лоб и бежать, бежать, бежать...
- С него сорвали погоны, - ровным голосом объясняет он и находит, наконец,
в боковом кармане старое служебное удостоверение.
И время почти останавливается, каждая секунда кажется ему часом, каждое
движение проходит перед ним, как кинематографическая лента, пущенная
пьяным механиком с медленностью, почти сумасшедшей...
Вот офицер осматривает изорванный китель на Галине, обыскивает карманы,
останавливается взглядом на кавалерийских кокардах, выпрямляется,
смотрит на Шахова...
- Да, это офицер!
Он мельком читает удостоверение, которое Шахов протягивает ему одеревеневшей
рукой.
- Вам далеко нести его? Занесите сюда, здесь ему окажут первую помощь.
Он указывает рукой на Инженерный замок.
- Благодарю вас, - отвечает Шахов все тем же глухим, слишком ровным
голосом, - теперь недалеко. На углу Садовой. Я уж донесу его прямо...
Он, кажется, легко ранен. В руку, повыше локтя.
Патруль остается позади.
Но не успевает он, судорожно сжимая рукоятку нагана, отойти и десяти
шагов, как слышит резкий оклик:
- Эй вы, послушайте, вернитесь!
Несколько секунд он стоит неподвижно.
- Итти, или?.. Или броситься бежать?.. или?..
Он оборачивается и мерным шагом возвращается к патрулю.
Офицер снова наводит на него фонарь и молча вглядывается в лицо.
- Я не был уверен в том, что вы вернетесь добровольно, - говорит он и
заканчивает, поднеся руку к козырьку, - простите за беспокойство! Проходите,
пожалуйста!
Шахов свернул за угол и, дойдя до угла Инженерной, снова остановился,
задыхаясь, и снова положил тело на землю. Только теперь он почувствовал
страшную усталость, в которой было что-то сходное со смертельной болезнью.
Он разогнул спину и снова с болью согнул ее, поднял руки и беспомощно
опустил их. Ноги у него дрожали, он стоял прислонившись к столбу и бессмысленными,
смертельно усталыми глазами смотрел на неподвижное тело, которое
два часа назад он спас от верной смерти и которое несколько минут
назад подарило ему неверную жизнь.
И вдруг это закостеневшее, бесчувственное тело, в жизнь которого он
почти не верил, пошевелилось. Рука, закинутая вверх, согнутая в локте,
медленно разогнулась...
---------------
В пятом часу утра он вернулся в Зимний. Дворцовая площадь была пуста.
Только костры горели на углах и бродили туда и назад караулы солдат и
красногвардейцев.
Каждый свой шаг делая ценою болезненных усилий, Шахов прошел во дворец
и разыскал начальника охраны, невысокого бородатого моряка, который
во все время разговора с Шаховым рассеянно играл своим револьвером, поблескивающим
голубой сталью.
- Я направлен комендантом дворца в ваше распоряжение... - сказал Шахов,
с трудом поднимая тяжелые чугунные веки.
Матрос пристально смотрел на него.
- В мое распоряжение? Это хорошо! Так, значит, в мое распоряжение?
Шахов, качаясь от усталости, старался преодолеть тупую боль в глазах.
Он тяжело дышал, челюсти судорожно сжимались.
- Да. С тем, чтобы получить назначение по охране дворца.
- Идите спать! - яростно закричал матрос, - вы на ногах не стоите!
Если в мое распоряжение, так я отправляю вас спать! Айда! Доброй ночи!
Книга III
I
Солдат, забрызганный грязью, проскочил на велосипеде мимо наружной
охраны Смольного, ловко лавируя между автомобилями, подкатил к подъезду,
наспех приткнул свой велосипед к стене и бросился бежать вверх по лестнице.
Постовые матросы схватили его за руки и отбросили назад.
- Да какой вам пропуск, дерьмо собачье, - серьезно сказал солдат, - я
с донесением... с фронта!
По лестнице, вдоль которой пестрели плакаты и лозунги, он поднялся в
третий этаж и ткнулся в двери Военно-Революционного Комитета.
Посредине комнаты стоял, покачиваясь на длинных ногах, высокий человек
в офицерской шинели, накинутой на плечи; он негромко бормотал
что-то, должно быть самому себе, потому что, кроме постового красногвардейца,
который спал на скамейке, у дверей, уронив голову на грудь и
крепко сжимая ногами винтовку, - в комнате никого не было.
- Мне нужен прапорщик Турбин, - хрипло сказал солдат.
- Я и есть Т-турбин, - отвечал военный, немного заикаясь.
Солдат отряхнул пот, катившийся по лбу.
- Вот...
Он протянул клочок бумаги.
- Донесение от Комитета второго царскосельского полка.
Шатаясь от усталости, он отошел в сторону, разбудил караульного, потребовал
у него табаку и долго крутил козью ножку, ни слова не отвечая на
расспросы красногвардейца.
Наконец, садясь с осторожностью (чтобы не коснуться натертого седлом
места) на лавку, он сказал серьезно:
- Да что, товарищи? - Сами видите... говно - дело!
Высокий офицер, меньше всего похожий на офицера, мучительно морща
лоб, читал донесение.
- Хм, чорт их возьми! Третий корпус, а? П-пустяки дело, - сказал он
самому себе совершенно с таким выражением, как если бы говорил какому-то
другому лицу, которого, никто, кроме него, не видел. - Что ж... значит
крышка? К-корпус? Это не меньше десяти тысяч. Н-нет никого. Сейчас же
всех собрать н-нужно. В штабе что ли? П-пустяки дело!
Солдат с недоумением прислушался, аккуратно подклеил оторвавшийся
клочок цыгарки и вдруг, подмигнув в сторону Турбина, хлопнул себя по лбу
и помотал рукой.
- Не того, а? Не в порядке?
- А шут его знает, - хмуро отвечал караульный, - не то, чтобы не того,
а так... все время, шут его, разговаривает! Я седни ночью в карауле
был, так он всю ночь сам себе разговаривает. Чудной какой-то, шут его
знает!
Чудной прапорщик вдруг пришел в себя, бросил донесение на стол, подошел
к карте и с напряженным лицом принялся водить пальцем по однообразным
линиям окрестностей Петрограда.
---------------
Именно к этому прапорщику Турбину - одному из членов так называемой
"Военки" (Военной организации партии большевиков) - был направлен Шахов.
Утром 26 он отправился разыскивать давешнего коменданта Зимнего, который
за ночь успел переменить больше должностей, чем любой гражданин
Республики за год, начиная с начальника пикета и кончая начальником штаба.
Шахов нашел его в Главном Штабе, где он бросался от телефона к столу
и обратно, отдавая приказания, принимая донесения, налету подписывая бумаги
и время от времени принимаясь торопливо ощупывать раненую руку, висевшую
на грязной повязке.
Он переговорил с Шаховым, наскоро набросал записку и тут же исчез в
коридорах сумрачного здания, где еще вчера бродили растерянные офицеры в
мундирах с белыми аксельбантами и черными просветами погон.
Шахов развернул записку: она была адресована прапорщику Турбину и в
двух словах рекомендовала "подателя сего", как бывшего офицера, опытного
в военно-инженерном деле.
Через полчаса он был у подъезда Смольного; октябрьский ветер уже рвал
и взметывал вверх узкий клочок бумаги - первый военный бюллетень гражданской
войны, сообщавший о том, что третий конный корпус угрожает подступом
к Петрограду и о том, что "армия и красная гвардия революции нуждаются
в немедленной поддержке рабочих".
- Товарищ Турбин здесь?
Крепкий чернобровый матрос, сменивший сонного красногвардейца, молча
вышел в соседнюю комнату; сквозь притворенную дверь, в синем табачном
дыму мелькнули смутные лица, наклонившиеся над столом. Шахов разглядел
одно из них - квадратное лицо с запавшими, почерневшими глазами.
- Его нет на заседании. Он только-что уехал.
- Куда?
- В Главный Штаб.
- В Штаб? Да я только-что из Штаба!
- Так значит разъехались... Нет и десяти минут, как он уехал... Поезжайте
в Штаб, если спешное дело.
Трамвай полз медленно, солдаты грушами висели на нем с обеих сторон.
На углу Литейного красногвардейский патруль отнимал у долговязого
мальчишки газеты; мальчишка ругался, дамы в шляпках, окружившие красногвардейцев,
бодро размахивали руками и кричали что-то о французской революции.
Перед зданием думы тесными шпалерами стояла толпа - по лестнице бегали
туда и назад игрушечные офицеры и студенты с белыми нарукавниками, на
которых красными буквами были отпечатаны три слова: "Комитет общественной
безопасности", из которых ни одно не соответствовало истине.
Кое-где Шахов заметил красногвардейцев, которые меньше всего походили
на людей, только-что совершивших революцию; они молча стояли на своих
постах, толпа кричала им что-то, потрясая кулаками.
Вдоль Невского тянулись бесконечные колонны солдат, проходивших мимо,
не обращая никакого внимания на всю эту суматоху.
"На фронт"... - подумал Шахов.
У Главного Штаба он сошел с трамвая и, поднявшись во второй этаж,
вернулся в ту самую комнату, которую покинул час назад. Немного не доходя
до этой комнаты, он встретился в полутемном коридоре с высоким человеком
в офицерской шинели - с тем самым прапорщиком Турбиным, которого
он в течение трех часов искал неудачно, - и прошел мимо, даже не взглянув
в лицо офицера.
Но если бы он взглянул в это лицо, он вряд ли прошел бы дальше, не
остановившись ни на одно мгновение: Турбин отшатнулся, с перекосившимся
лицом бросился к Шахову и тут же дернулся назад, вытаращенными глазами
смотря ему вслед и с дрожью потирая руки.
В коридоре никого не было; никто не слышал, как этот длинноногий офицер,
так непохожий на офицера, бормотал, потирая лоб и растерянно моргая
глазами:
- Д-да, не... да не может-быть... Д-да, ведь это же он... Он, Шахов!
И он прибавил, вдруг усмехнувшись и нелепо взметнув головой:
- П-пустяки дело!
II
Вечером того же дня (ему так и не удалось увидеться с Турбиным, и
Кривенко завалил его утомительной работой по снаряжению и вооружению отряда),
вечером того же дня Шахову удалось добраться до Кавалергардского
переулка.
Галина сидела на кровати, обложенная подушками; ее лихорадило,
большой мохнатый плед был накинут на плечи; на этом пледе лежала забинтованная
от плеча до локтя рука.
Лицо ее, немного постаревшее, утомленное, было почти незнакомо Шахову;
она не напоминала нисколько ни девочку, которую он оставил год назад,
ни молодого офицера, которого, рискуя жизнью, он тащил накануне на
своих плечах через весь город.
Она заговорила с ним как-то неловко, даже сухо, и он сразу насторожился.
- Я очень благодарна вам... Вы вчера помогли мне. Я почти ничего не
помню... Помню только, что увидела вас там, наверху. Вы, должно быть,
очень устали?
Можно было подумать, что путешествие накануне ночью от Дворцовой площади
до Кавалергардского переулка под угрозой немедленного расстрела было
спортивным упражнением или увеселительной прогулкой.
Он отвечал медленно, немного теряясь, не зная, как говорить с этой,
почти незнакомой ему, женщиной.
- Да нет, пустое. Вот за сегодняшний день я в самом деле устал немного.
Он осторожно прибавил немного погодя:
- Вы так долго были в обмороке, что я уж было испугался... Рука болит?
- Нет, ничего... Доктор говорит, что сквозная рана. Через три дня буду
здорова.
Шахов машинально взял со стола какую-то безделушку и начал вертеть ее
в руках.
- Однако ж, я не ожидал вас таким образом встретить, - сказал он торопливо,
- как-то это все на вас непохоже... Вы как-то переменились за
этот год. Если бы мне за час перед тем сказали, что я встречу вас так,
как я вас вчера встретил, я бы...
Но и это не произвело на Галину никакого впечатления, как-будто курсистке
Высших Женских Курсов и полагалось носить форму прапорщика и быть
в самое опасное время на "защитных постах армии, верной Временному Правительству".
- Я не знала, каким образом вы вчера попали во дворец. Нет, ничего не
помню, - снова повторила она, сощурив глаза, и Шахов сразу же узнал это
движение... - Так, что же, значит, выходит, что мы...
- Выходит, что мы... - повторил Шахов.
Он напряженно засмеялся.
- Выходит, что мы вчера воевали друг против друга с той разницей, что
вы в чине прапорщика, а я - простого солдата.
На этот раз Шахову пришлось еще раз убедиться в том, что эта бледная
с забинтованной рукой женщина незнакома ему.
Галина сказала, криво усмехнувшись:
- Что же, вы - красногвардеец?
- А разве вы вчера не успели в этом убедиться?
Галина сощурилась, помолчала.
- Знаете ли, Константин Сергеевич, если бы вчера ночью вы попались в
мои руки и сопротивлялись так, как я сопротивлялась, так я бы, пожалуй,
приказала вас расстрелять.
- Я считал, что вы для нас неопасны, - сухо отвечал Шахов, не глядя
на нее, - мы немного выиграли бы от вашей смерти. Таким, как вы, вчера
оставляли оружие. Все это пустяки какие-то...
Галина снов
...Закладка в соц.сетях
