Жанр: Драма
Святой колодец
... высокомерно вздернула
подбородок, на котором блестели капли кваса.
Мы тогда едва выдержали эту духоту, эту страшную, неописуемую жару, как
бы прилетевшую откуда-то из Хиросимы. Даже показалось, что на нас начинает
обугливаться одежда. А теперь мы вспоминали об этом просто с грустью.
- Все равно я тебя никогда не любила, - повторила она, опять заплакала
и сквозь слезы первая увидела Валентиночку, появившуюся с удивленной
нянькой.
А Валентиночка, не обратив на нас ни малейшего внимания, тотчас же
побежала по каменной дорожке, сложенной из равноугольных плит, между
которыми зеленела молодая травка, в садик, залезла в сарай, где у нас в
большом порядке хранились садовые инструменты, и вытащила оттуда старые
громадные деревянные башмаки садовника, которые тут же стала мерить. Потом
она села на трехколесный велосипед и поехала.
Затем появился наш сын, аспирант, "шакал": в старых, очень узких
блуджинсах, в очках, в вельветовой куртке и в сильно поношенных кедах,
свидетельствовавших о его принадлежности к новой генерации сердитых молодых
людей.
"Боже мой, - подумал я, - неужели он и здесь раскидает все эти вещи в
своей комнате по полу, а кеды просто-напросто поставит на письменный стол,
заваленный окурками?" И все же у меня рванулась и задрожала душа от любви к
этому долговязому и страшно худому молодому человеку, нашему сыну, которого
мы когда-то вместе с женой купали в ванночке: я держал его - теплого и
скользкого - на руке, а жена поливала из кувшина, и мы оба, смеясь от
счастья, приговаривали:
- С гуся вода, с гуся вода, с мальчика худоба!
Он был у нас тогда действительно пухленький. Теперь, видимо, наступило
время худобы.
- Здорово, родители, - сказал он, вытянув шею, и потерся о мою щеку
лицом не вполне взрослого мужчины, который бреется еще не каждый день. - Как
существуете?
- Удовлетворительно, - ответил я, чувствуя к нему такую любовь, что от
нее кружилась голова - как раньше, когда я еще в таких случаях принимал
спазмальгин.
Появилась дочь, переводчица, так называемая "гиена", в высокой
прическе, каштановая, весело оживленная, хорошенькая, с наркотическим
блеском узких глаз.
- Здравствуй, пулечка, и здравствуй, мулечка, - сказала она отчетливым
дискантом, по очереди целуясь с нами с видом вполне послушной,
добродетельной молодой женщины.
Я всегда с удовольствием целовал ее мягкие, теплые щеки и шейку и любил
погружать пальцы в шапку ее густых, вьющихся каштановых волос, взбитых по
моде того времени. Потом она как ни в чем не бывало легла на диван, вытянула
скрещенные стройные ноги в нейлоновых чулках и легких туфельках и стала
читать - время от времени заглядывая в словарь - книгу, захваченную с собой,
причем я заметил, что несколько страниц с уголков обуглились. Это был
какой-то новый советский роман неизвестного мне автора, который она должна
была срочно перевести на английский.
Явился также Олег в штатском, но прежде, чем он появился в комнате, я
услышал его голос. Он разговаривал в саду со своей дочкой - моей внучкой. Он
взял ее на руки, а она отталкивала его растопыренной пятерней, извиваясь,
как угорь, и дрыгая ногами, так как он помешал ей лезть на ограду, вдоль
которой стояли на коротких ножках деревца шпалерных груш, тянувших низко над
землей ветки в форме семисвечников. Я натянул свитер, вышел из дома и стал
отнимать у Олега девочку. Он завладел ее голыми ножками, а я ручонками, и мы
оба тянули ее в разные стороны, как хлопушку с бумажным кружевцем, а потом
раскачивали ее, как гамак, и весело смеялись, а она лягалась, и ее
воробьиные разбойничьи глазки сверкали радостью сопротивления. Боже мой, как
я любил эту капризную девчонку со смуглым, точно слегка закоптевшим тельцем
и каштановыми, как у матери, волосами, мою дорогую обожаемую дочкину дочку.
Ее ноги были в старых и новых ссадинах.
Прошел теплый дождик, такой легкий и непродолжительный, что мы его даже
не заметили. В семь часов мы, как всегда, сели за стол. Я уже - как
известно - мог есть все, что угодно, но по привычке ограничивался лишь
гречневой кашей, творогом и кружкой кефира.
Сын, разумеется, уже исчез, - испарился! - и мы ужинали без него. Я
пошел наверх к нему в комнату и, убедившись, что носки, трусы, подтяжки,
штаны и все прочее разбросано на полу, а кеды стоят на письменном столе,
понял, что все идет правильно: он успел переодеться для вечерних похождений.
Когда после еды я вышел в садик, то увидел его уже за оградой. Он ехал на
мотороллере, а сзади, обняв его голыми руками, грациозно, по-дамски сидела
молодая молочница в красном платье, и они промчались по шоссе вдаль, где
вместо предметов уже светились их неоновые контуры и плоская овальная крыша
заправочной станции с горящей надписью "ESSO" светилась, как прозрачная
плита искусственного льда. По шоссе проносились длинные машины, унося на
своем лаке светящиеся отражения ночного неона.
Название: после смерти.
- Тебе не кажется, что в нашем доме стало довольно беспокойно? спросил
я жену вечером.
- Можно подумать, что тебе это не нравится.
- Нет, мне это нравится...
- Так что же?
- Ничего.
- Но все-таки?
- Знаешь, мне кажется, что они занесли сюда возбудителей каких-то
никому не нужных воспоминаний, тягостных ассоциаций, может быть даже старых
снов. Нет ничего ужаснее старых снов, которые уже когда-то снились. Я боюсь,
что мне опять может присниться говорящий кот или что-нибудь еще похуже.
Предчувствие меня не обмануло. Зараза уже проникла в мою кровь, в мой
мозг, и этой ночью мне долго и сладко снился Осип Мандельштам, бегущий в
дожде по Тверскому бульвару при свете лампионов, мимо мокрого чугунного
Пушкина со шляпой за спиной, вслед за экипажем, в котором я и Олеша увозили
Надюшу. Надюша - это жена Мандельштама. Надежда Яковлевна. Мы увозили ее на
Маросейку - угол Покровского бульвара, в пивную, где на первом этаже,
примерно под кинематографом "Волшебные грезы", выступали цыгане. У нас это
называлось: "Поедем экутэ ле богемьен" ("слушать цыган"). Мы держали Надюшу
с обеих сторон за руки, чтобы она не выскочила сдуру из экипажа, а она,
смеясь, вырывалась, кудахтала и кричала в ночь:
- Ося, меня умыкают!
Мандельштам бежал за экипажем, детским, капризным голосом шепелявя
несколько в нос:
- Надюса, Надюса... Подождите! Возьмите и меня. Я тоже хочу экутэ.
Но он нас так и не догнал, а мы, вместо того чтобы ехать на Маросейку угол
Покровского бульвара, почему-то поехали в грузинский ресторан, который
тогда помещался не там, где сейчас находится "Арагви", и даже не там, где до
"Арагви" помещалась "Алазань", а - вообразите себе! - в том доме на бывшей
Большой Дмитровке, а теперь Пушкинской, где сейчас находится служебный ход
Центрального детского театра, что может показаться совершенно невероятным,
но тем не менее это исторический факт, и содержало эту шашлычную частное
лицо, так как был разгар нэпа. Но это, в сущности, не важно, а важно то, что
шел дождь и мы таки втащили Надюшу за руки на второй этаж в отдельный
кабинет - удивительно скучную и плохо освещенную комнату, никак не
обставленную и похожую скорее на приемную в собачьей лечебнице. Сюда нам
принесли бутылку "телиани", а как только его принесли, тотчас появился
мокрый и возбужденный Мандельштам, прибежавший по нашему следу, и он сейчас
же начал с завыванием, шепеляво и очень внушительно - "как Батюшков
Дельвигу"! - читать новые стихи, нечто вроде:
Я буду метаться по табору улицы темной,
За веткой черемухи в черной рессорной карете,
За капором снега, за вечным за мельничным шумом.
И так далее - можно проверить и восстановить по книжке Мандельштама,
если ее удастся достать, - мне именно так приснилось: "если ее удастся
достать", а Мандельштам моего старого сновидения тем временем сел пить
"телиани", вспомнил гористую страну и, шепеляво завывая, стал вкрадчиво и
вместе с тем высокомерно, даже сатанински гордо декламировать о некоей
ковровой столице над шумящей горной речкой и о некоем духанчике, где "вино и
милый плов".
И духанщик там румяный
Подает гостям стаканы
И служить тебе готов.
Кахетинское густое
Хорошо в подвале пить, -
Там в прохладе, там в покое
Пейте вдоволь, пейте двое,
Одному не надо пить.
Его мольбы не имели никакого практического смысла, так как мы пили
вчетвером и само собой подразумевалось, что одному не надо пить. Одному надо
было только платить! Затем пошли очаровательные трюизмы:
Человек бывает старым,
А барашек молодым,
И под месяцем поджарым
С розоватым винным паром
Полетит шашлычный дым.
Собственно говоря, все это мне вовсе не снилось, а было на самом деле,
но так мучительно давно, что теперь предстало передо мной в форме давнего,
время от времени повторяющегося сновидения, которое увлекло меня вместе с
розоватым винным паром (и, разумеется, под месяцем поджарым) в ту самую
легендарную ковровую столицу, любимую провинцию тетрарха. И то, что раньше
не было вполне сном, а скорее воспоминанием, теперь уже превратилось в
подлинный сон, удивительный своим сходством с действительностью: например,
снег был совсем настоящий, и громадные хлопья падали величаво-медлительно,
садясь на вечнозеленую листву магнолий. Весь город был облеплен теплым южным
снегом. Прохожие с непривычки скользили и падали, как пингвины, автомобили с
ужасающим визгом тормозов делали юзы, крутились на месте, даже ехали в
обратную сторону, в городе было смятение, снегопад не прекращался,
знаменитая гора тонула в мыльной воде зимнего воздуха, снег, как стая
чибисов, кружился над монументом Шота Руставели, и сочные отпечатки новых
резиновых галош по всем направлениям пятнали белые тротуары центрального
проспекта, где в окнах воспаленно желтели пирамиды японской рябины единственного
плода этой небывалой зимы, так как все цитрусы с божьей
помощью вымерзли, а местное правительство уже разрабатывало далеко идущие
планы открытия для всех трудящихся нарядных катков и лыжных станций.
Симпатичные молодые милиционеры с черными усиками и бархатными глазами,
стоя на перекрестках, молчаливо регулировали беспорядочное падение снежинок,
громадных, как куски ваты. Они поеживались в своих шинельках с иголочки и в
мягких сапожках без каблуков, не отвечая на наши вопросы.
Мы были крайне подавлены столь странной зимой сравнительно недалеко от
субтропиков... Мы обращались за разъяснением этого таинственного явления к
многочисленным прохожим, но все они, так же как и хорошенькие
милиционерчики, молчали, бросая на нас доброжелательно-ускользающие взгляды.
Хотелось спать.
Но кто бы мог поручиться, что я уже не сплю? Не сплю давно?
Нет ничего ужаснее смертной скуки, которая медленно, неотвратимо
медленно начинается во сне и безысходно длится потом целую вечность.
Что же все это значит, господи боже? Можно было сойти с ума от
невозможности постичь душу этого города. Но в этот миг на площади Святого
Лаврентия в метели появилась незнакомая и в то же время мучительно знакомая
фигура знаменитого поэта Ромео Джероламо: заурядная среднерусская шуба,
богатырская фигура, царственно мерцающая снежинками пыжиковая шапка,
прекрасное скульптурное лицо пожилого римского легионера и хрипло-гортанный,
с могучим придыханием голос хорошо пообедавшего человека.
- Не удивляйтесь, друзья мои, - сказал он с радушной улыбкой восточного
гостеприимства, - и, пожалуйста, умоляю вас, не ищите здесь какой-нибудь
мистики, а тем более сказочных мотивов тысячи и одной ночи. Все это
объясняется гораздо проще: они просто не понимают по-русски.
Но вы, конечно, заметили, что я говорю во множественном числе "мы".
Надо объясниться. Мы - это я и еще один, скажем, - человек. Вернее - фантом,
мой странный спутник, который приехал со мной в этот край и теперь
неотступно, как тень, сопровождал меня на полшага позади:
противоестественный гибрид человеко-дятла с костяным носом стерляди,
клоунскими глазами, грузная скотина - в смысле животное, - шутник, подхалим,
блатмейстер, доносчик, лизоблюд и стяжатель-хапуга.
А ведь я помнил его еще худым нищим юношей с крошечной искоркой в
груди. Боже мой, как чудовищно разъелся этот деревянный мальчик Буратино на
чужих объедках, в какую хитрющую, громадную, сытую, бездарную скотину он
превратился. Увидел бы его Николай Васильевич Гоголь, не "Портрет" бы он
написал, а нечто в миллионы раз более страшное...
Старик у Святого колодца мыл бутылки, а он - мой тягостный спутник тем
временем всюду шнырял, вынюхивая, где бы поживиться, где бы хапнуть
кусок и потом с ужимками отнести его в свою вонючую нору и закопать, как
собака закапывает куриную ногу, - где-нибудь в уголке, под шведским или
финским диваном или под каким-нибудь финским пуфиком, раздобытым путем
унижений, по блату.
Он был моим многократно повторяющимся кошмаром, прелюдией к еще более
страшному сновидению о говорящем коте.
Он непрерывно присутствовал рядом со мной, прислушиваясь к моему
дыханию, он быстро считал мой пульс; он повсюду шлялся за мной по улицам и
по крутым горным тропинкам моих сновидений; время от времени он наклонял ко
мне свое костяное рыло с отверстиями ноздрей и тревожно заглядывал в мою
душу своими тухлыми глазами, как бы спрашивая: ты не знаешь, где бы чего
хапнуть на даровщинку? Или рвануть у наивного начальства подачку?
- Ага, ага, - верещал он, - ты теперь сообразил? Они не понимают
по-русски. Этим надо воспользоваться, не упустить случая. Ведь верно? А? Ты
со мной согласен?
Я умирал от неслыханной, смертельной тоски в этом прелестном полуденном
краю, заваленном полуночным снегом.
Знаменитый поэт размашисто раскланялся с каким-то прохожим, причем с
его величественной пыжиковой шапки с царственной щедростью сыпались
снежинки.
- Кто этот гражданин? - тревожно спросил мой тягостный спутник. - А? Вы
мне не скажете, кто это? - Он жарко дышал в лицо знаменитого поэта и
просительно заглядывал ему в глаза. - Это руководящий работник, не правда
ли? Или, может быть, даже член центральной комиссии? Почему же вы нас не
познакомили? Познакомьте! Умоляю вас! Пока еще не поздно. Я поцелую ему
ягодицы, я полижу их.
- О, не волнуйтесь, - сказал поэт. - Этот человек не заслуживает такой
чести, тем более что сейчас довольно-таки холодно. Этот человек всего лишь
дегустатор винтреста.
- Ты слышишь! - простонал мой тягостный спутник. - Винтреста! Вдумайся!
Его ни под каким видом нельзя выпустить из рук. Иначе мы будем последними
идиотами. Верно? Ты со мной согласен?
- Если вам так угодно с ним познакомиться... - галантно сказал поэт и
сделал повелительный знак, после чего дегустатор остановился как вкопанный
перед солнцем поэзии, и не прошло и часа, как мы уже были самыми лучшими
друзьями и сидели у дегустатора в гостиной за столом под громадным оранжевым
абажуром, и мой тягостный спутник, стоя от волнения на хвосте, тыкался носом
в корректные усы дегустатора, и его круглые глаза, подернутые нагло-томной
пленкой, как бы непрерывно гипнотизируя, твердили: дай по блату вина, дай по
блату вина, дай что-нибудь, дай, дай, дай!
- Вот увидишь, он даст! - обращался ко мне тягостный спутник и снова
припадал к усам дегустатора. - Даст бесплатно, могу поручиться! - шептал он
мне. - Два ящика знаменитого вина "мцване".
...Как труп в пустыне я лежал...
И его голос дрожал глиняной свистулькой, как запавший клапан
испорченной шарманки.
А тем временем собирались гости, и мало-помалу разгорелся восточный пир
с легким европейским оттенком, который сообщил ему молодой элегантный тамада
с двумя или тремя университетскими значками. Он не слишком пытал нас
традиционными тостами и не слишком настойчиво заставлял осушать окованные
серебром турьи рога, так что мы помаленьку надрались без посторонней помощи.
А время текло, и пир все продолжался и продолжался, не иссякая. Наши
хозяева, и тамада, и все гости, страстные болельщики за местную футбольную
команду "Динамо", и дамы - свежие, как только что распустившиеся бутоны
ширазских роз или же крепкие влажные овощи, сорванные на заре в огороде, ни
в одном глазу, - красивые, румяные, черноволосые, кудрявые, с алебастровыми
бюстами, ни дать ни взять ангелы, написанные кистью Пиросманишвили.
Бутылки сменялись на столе среди зелени, фруктов и овечьего сыра каждые
пятнадцать минут, как почетный караул, ночь тянулась без исхода, и я всем
своим существом чувствовал приближение чего-то страшного. Можно было
подумать, что всему этому - как в аду - никогда не будет конца. Однако это
оказался не ад, а всего лишь чистилище.
В четыре часа сорок две минуты пополуночи пир начал иссякать, речи
сделались сначала аритмичными, а потом совсем перестали прощупываться,
сопротивляемость упала до нуля, еще немного - и должна была наступить
клиническая смерть, но, по-видимому, распорядитель пира не считал, что
веселью пришел конец, и он, как опытный тамада, всегда имел под рукой верное
средство для того, чтобы вдохнуть жизнь в замирающее застолье.
- Прошу вашего внимания, - сказал он совершенно свежим, утренним
голосом. - Дамы и господа! Сейчас перед вами предстанет кот. На первый
взгляд обыкновенное домашнее животное. Кот Васька. Но не делайте поспешных
выводов. Иди сюда, генацвале! Кис-кис-кис!
Двери бесшумно, сами собой, как в американском театре ужасов,
распахнулись, и в комнату обреченной походкой вошел громадный светло-серый
кот, вышколенное домашнее животное с прищуренными глазами, в глубине которых
мерцала вечность, и хвостом, поднятым вверх, как мягкий столб дыма,
колеблемый темным ночным воздухом этой таинственной горной страны.
Кот - младший брат тигра - обошел, как гладиатор, вокруг пиршественного
стола и остановился возле хозяина, словно желая воскликнуть: "Ave, Caesar,
morituri te salutant!"
- Но, товарищи! - торжественно произнес хозяин, поднимая вверх
безымянный палец с бледным обручальным кольцом. - Но, товарищи! Это далеко
не простой кот. Это говорящий кот. Он умеет разговаривать.
- Не может быть!
- Но тем не менее - факт! Эврипид, иди сюда! Кис-кис-кис!
Кот еще крепче зажмурился и покорно прыгнул на колени своего хозяина.
- Так. Теперь сиди.
Кот сел, как человек, положил большую детскую голову на край стола и
посмотрел вокруг прелестными серо-зелеными глазами капризной девочки. Хозяин
почесал его за ухом, и кот стал мурлыкать с таким видом, будто боялся
щекотки.
- Внимание, - провозгласил тамада, - попрошу наполнить ваши бокалы.
- Сейчас он будет разговаривать, - сказал хозяин. - Вам это кажется
невероятным? В таком случае прошу убедиться. Эврипид, друг мой, скажи им
"мама".
Кот весь сжался и болезненно зажмурился. Хозяин обхватил его голову
двумя руками, соединив сверху большие пальцы, а указательные сноровисто
сунул коту в рот и растянул его, отчего на детском лице кота появилась
напряженная, неискренняя улыбка.
- Говори! - повелительно молвил хозяин.
Кот сделал судорожное глотательное движение горлом, разинул свою
небольшую розовую треугольную пасть с мелкими зубками и вдруг напряженным,
механическим голосом, но совершенно отчетливо произнес, как человек, на
чистейшем русском языке:
- Мама.
После чего хозяин сказал "молодец" и сбросил кота на пол.
- Неслыханно! - закричали гости. - Неслыханно! Невероятно! Какое чистое
произношение! Артикуляция! Дикция! Совершенно как в Академическом Малом
театре! Даже скорее как в Художественном!
Все в один миг оживились, и в затухающий пир была влита свежая струя
бодрости, которой, впрочем, хватило ненадолго, так что через час в
общественных баках уже явно стала ощущаться нехватка горючего. Однако,
по-видимому, время расходиться по домам еще не наступило, и хозяин как бы
вскользь заметил, что его кот умеет разговаривать не только по-русски, но
также и по-французски.
- Кис-кис-кис! - позвал он.
Кот долго не появлялся, но наконец все-таки вышел из дверей, которые
снова сами собой распахнулись перед ним и затем сами собой бесшумно
затворились. Кот страшно медленно направился к хозяину, как бы исполняя
тягостную обязанность, связанную с неслыханными муками и унижениями, но увы!
- неизбежную, как рок. Он замедленно прыгнул на колени хозяина и
положил подбородок на скатерть, уже основательно залитую к тому времени
основными марками местных вин. Морщась от винного запаха и острого аромата
сациви, кот с немой мольбой посмотрел на людей лунатическими глазами и снова
изо всех сил зажмурился.
- Внимание! - крикнул тамада. - Попрошу всех наполнить бокалы.
- Итак, - деловито сказал хозяин и обхватил большую голову кота обеими
руками, но на этот раз уперся указательными пальцами в ушные отверстия кота,
а в его рот вставил мизинцы, как-то по-особому скрючил их, растянул и
вывернул так, что розовый рот кота стал напоминать неестественно-странный
цветок вроде орхидеи. Кот рванулся, намереваясь замяукать раздирающим
голосом, но вместо этого громко и отчетливо произнес на чистом французском
языке:
- Маман.
- Вот, - сказал хозяин и смахнул кота на пол, после чего животное с
улыбкой отвращения медленно удалилось восвояси, зная, что на сегодня его
роль окончена и можно беспрепятственно приступать к ловле мышей.
- Ты понимаешь, это профанация, - простонал человек-дятел, провожая
своими тухлыми глазами удаляющегося кота. Его толстое горло раздувалось, и
он даже всхлипнул от огорчения. - Иметь такое выдающееся животное, такой
мировой аттракцион и употреблять его для развлечения гостей на среднем
неофициальном междусобойчике, где даже нет более или менее ответственного
начальства. - Он схватился руками за голову с хохолком. - Господи боже мой,
да если бы у меня был такой золотой кот, то я бы его, подлеца, научил
рассказывать еврейские анекдоты. Я сделал бы из него кота-затейника. Он бы у
меня, сукин кот, выступал только на самых ответственных концертах, и я бы
сделался первым человеком среди местной художественной интеллигенции, может
быть, даже доктором наук гонорис кляузе. И - ты можешь себе представить! какую
на этой почве можно было бы создать грандиозную рекламу, какой
неслыханный подхалимаж, какой космический блат!
Он пригорюнился, пустил слезу, потом встрепенулся и сделал бурную
попытку уговорить хозяина совершить благородный акт восточного
гостеприимства и подарить ему говорящего кота. Но из этого ничего не вышло,
потому что хозяин оказался человеком с высшим образованием и не признавал
этих глупых феодальных штучек - дарить гостю то, что ему понравится. Как ни
старался мой тягостный спутник, как ни суетился, как ни кричал, выпуская из
горла самые нежные звуки: "Да! Я подхалим! И горжусь этим! Презирайте меня,
но только подарите мне говорящего кота! Я из него сделаю человека! Ну,
хотите, я создам в вашу честь хорал!" - но, увы, ничего не получилось. Как
говорится, нашла коса на камень.
Единственно, что утешало человека-дятла, - это перспектива в конце
концов получить бесплатно ящик, а может быть, даже и два, баснословного вина
"мцване". Теперь он удвоил свое внимание ко мне. Он боялся, что я заболею и,
не дай бог, еще того хуже, умру. Мало ли что может случиться с человеком в
дороге.
- Умоляю тебя, - шептал он по ночам, подходя к моей постели, в то время
как в окнах блестели зимние восточные звезды. - Умоляю тебя, береги свое
здоровье. Учти, что вино будет столько же твое, сколько мое.
...Мы были как два каторжника, прикованные к одному ядру. Я умирал, я
падал, а он - мой тягостный спутник - безжалостно толкал меня куда-то все
дальше и дальше. Он уже стал моей болезнью, он гнездился где-то внутри меня,
в таинственной полости кишечника, а может быть, и ниже, он был мучительно
раздувшейся опухолью, аденомой простаты, непрерывно отравлявшей мою кровь,
которая судорожно и угрюмо гудела в аорте, с трудом заставляя сокращаться
мускул отработавшего сердца.
Хоть бы эту опухоль скорее вырезали!
Кто же он был? Он был модификация Фаддея Булгарина, гонитель всего
нового, человек с водевильной фамилией Прохиндейкин.
Далеко внизу лежала потонувшая в нескончаемом снегопаде прелестная
горная страна со всеми ее магнолиями, драценами, симпатичными
милиционерчиками, говорящим котом и пыжиковой шапкой знаменитого поэта, и мы
летели в столицу нашей родины на содрогающемся от обледенения пассажирском
самолете, и смерть летела рядом с нами, каждый миг готовая расстроить все
наши планы. Над Сурамским перевалом сходила с ума небывалая снежная буря, и
наша машина ползла на ощупь, как слепая, посредине горных склонов, каждый
миг готовая шаркнуть алюминиевым крылом по невидимой в тумане скале и
рухнуть на дно ущелья, в бурную горную речку с обледеневшими берегами.
В течение часа мы избежали тысячу смертей, и когда пилот наконец
посадил свою грузную машину на песчаном аэродроме рядом с бунтующим морем,
то у него дрожали руки и пот градом катился по как бы
...Закладка в соц.сетях
