Жанр: Драма
Растратчики
... с сослуживцами, отпил вина и продолжал:
- С худым председателем дело иметь трудно. Упорный народ. На него действовать надо
с налету - входить прямо без всякого доклада в кабинет и, с места в карьер, бац портфелем по
столу. "Одно из двух - берете три комплекта изданий Цекомпома или не берете? Короче. Мне
некогда, товарищ. У меня в четверг, товарищ, доклад в Москве, в Малом Совнаркоме. Ну?" Тут
может быть два случая - или же сразу покупает, или же начинает стучать ногами.
Покупает, - ага! - хорошо. Начинает стучать ногами - еще лучше, до свидания, и
поворачивай оглобли. Нет, что и говорить, с толстым председателем куда легче. Особенно
летом или же если в кабинете хорошо натоплено. Тут дело наверняка. Толстого берешь
измором. Входишь, кладешь на стол портфель, подмигиваешь, сверлишь глазами, замечаешь
вскользь, что специально приехал по официальной командировке, а между тем о себе молчок.
Пускай толстяк потеет. Помучаешь его часа полтора, вгонишь в полнейшую слабость и уныние,
тогда из него хоть веревки вей. Верите ли, когда после всяческих дурных предчувствий,
сомнений и угрызений оказывается, что от него требуется всего-навсего купить четыре
комплекта, толстяк от радости не знает, что ему делать. Он суетится, сам бежит в бухгалтерию,
в кассу, проводит по книгам все, что угодно, лишь бы поскорее отделаться. Тут и композитору
Монюшко, как родному отцу, обрадуешься! Очень хорошо. Ага! Дело в шляпе.
Он выпустил в потолок густую струю дыма, подождал, пока он рассеется, и приветливо
улыбнулся сослуживцам, как бы желая сказать: "Вот ведь, мол, какие дураки бывают на свете, а
мы с вами небось умные". Филиппу Степановичу и Ванечке сразу стало весело и приятно, а
уполномоченный притушил папироску о пробку, налил себе вина и продолжал мечтательно:
- Ну, конечно, бывает и такой толстяк, что самого тебя в ящик загонит, а комплектов так
и не купит. И наоборот. Попался мне, например, на Украине один председатель, худой, как
собака. И городок тоже, знаете, паршивенький.
Уисполком одноэтажный. А напротив стоит козел и кушает афишу с забора. Ну, думаю,
дело совсем дрянь, однако вхожу в кабинет. "Так и так. Председатель Цекомпома. Из
центра". - "Очень приятно. В чем дело?" Объяснил ему все обстоятельно и спрашиваю: "Одно
из двух - покупаете или не покупаете?" И что же вы думаете? Встает мой председатель,
представьте, со своего места и вдруг расплывается в блаженнейшую улыбку - даже порозовел,
шельма, от счастья и заговорил по-украински. "Це нам треба, кричит, мы вас жаждем!" Что
такое, думаю? Но раз вы нас жаждете - ага, все в порядке. "Это будет вам стоить, говорю,
четыреста рублей за два комплекта. Устраивает вас?" - "Четыреста карбованцев!" -
воскликнул председатель и почухал потылицу. "А где их, чертова батьки, узять? Гм..." И
задумался. Ну, раз такое дело, думаю, отлично. "Тащите сюда, говорю, смету, сейчас мы все это
устроим". И что же вы, товарищи, думаете? Действительно, притаскивает мой
идеалист-председатель смету местного бюджета. Хорошо. Разворачиваю - мрак. Ни черта не
выкроишь.
По Наркомпросу, сами понимаете. Учителей обижать как-то довольно неудобно.
По Наркомздраву то же самое. Содержание больниц и прочее. Согласитесь, неловко. То,
се, пожарная охрана, милиция, соцобес, - одним словом, неоткуда выжать монету. А мой
бедный идеалист, вижу, стоит и чуть не плачет - до того ему хочется купить комплекты.
Честное слово, первый раз в моей практике!
Печально, печально. Вдруг - бац! - что такое? Читаю пункт десятый: "На починку
шляхив и мостив - триста пятьдесят один рубль шестьдесят копеек".
Ага! Так-так! Что и требовалось доказать. "Выписывайте, говорю, дядя, по пункту
десятому триста пятьдесят карбованцев. Делаю вам скидку пятьдесят, а мосты подождут.
Правильно?" - "Правильно, - говорит, как эхо, - мосты подождут", - у самого же от
блаженства рот до ушей и вокруг носа поползли веснушки такие большие, как клопы. Уж не
знаю, как они теперь там без мостив и шляхив выкручиваются. Мое дело маленькое - деньги в
портфель, и до свидания.
Немножко помолчали. Посмеялись.
- Да. Нет людей приятнее, чем уездные председатели. А жизнь какая в провинции, а
девицы! А развлечения! Нет, по сравнению с провинцией столица дым. Определенно. Что такое
в столице человек, у которого в кармане сто рублей? Или даже тысяча? Ничего. Нуль. Зерно.
Песчинка. Моллюск. Зато в провинции, если у вас копошится в портфеле лишних пять червей,
вы богач, герой, завидный жених, уважаемый хахаль, влиятельное лицо, черт знает кто, все, что
хотите! Удивляюсь вам, товарищи, чего вы здесь киснете, в этой паршивой "Гигиене". При
ваших да денежках да куда-нибудь в матушку-провинцию - это же сплошная красота! Да вас
бы там туземцы на руках носили! Да вы бы там совершенно определенно светскими львами
были! Да там первый ряд в кинематографе тридцать копеек стоит, а обед из трех блюд в
ресторане полтинник! А дом, клянусь памятью матери, за восемьсот рублей купить можно
вместе со всеми угодьями, да еще в придачу взять вдову-хозяйку, у которой припрятано в
сундуке тысячи полторы.
Филипп Степанович подмигнул Ванечке, и они оба захохотали.
- Ваше здоровье. Лично я только в провинции и живу полной жизнью.
Подмолочу немного деньжат и недельки две купаюсь в уездном блаженстве, пока в пух не
проиграюсь. И вам советую. А? Могу вам порекомендовать замечательнейший городишко -
Укрмутск. Красивая река, девчонки, большой железнодорожный клуб с опереткой. Одним
словом, не о чем говорить. Эх!
Тут уполномоченный шлепнул по столу портфелем и, завизжав винтами, привстал со
стула.
- Короче: едем или не едем? - спросил он в упор.
- Едем, и очень даже просто! - закричал Ванечка в восторге и тут же перелил стакан на
добрых два пальца.
- Что ж, - заметил Филипп Степанович сквозь мечтательный дым, - я не возражаю.
Уж если обследовать, так обследовать.
- Ага! В таком случае едем. Сейчас - два. Поезд в четыре. Пока то да се. Билеты.
Пообедаем на вокзале. Вещей, конечно, нет? Зовите номерного.
Новые горизонты раскрылись перед сослуживцами. Они уплатили по чрезмерно
раздутому счету и сразу почувствовали себя легкими необыкновенно.
- Даешь Укрмутск! - закричал Ванечка, выходя, пошатываясь, на улицу с портфелем и
лошадью под мышкой. И слово "Укрмутск" - нудное и мутное, как будто бы нарочно
сочиненное с перепою, - оно вдруг показалось Ванечке сделанным из солнца.
Ленинград был начисто поглощен густейшим, удушливым и вместе с тем холодным
туманом. Будто никакого города на самом деле никогда не существовало. Будто он
померещился с пьяных глаз со всеми своими дьявольскими приманками и красотами и навеки
исчез. Отдаленно отраженные фонари набухали слабой радугой тумана и гибли. Потерявшие
очертания пешеходы неопределенно намекали о своем существовании скрипом и плеском. Все
было туманно и неопределенно за спиной извозчика, и только из окна тронувшегося вагона
Филиппу Степановичу показалось, что он увидел Изабеллу, которая бежала по перрону за
поездом, подобрав манто, и кричала, размахивая зонтиком: "Котик, котик! Плати алименты,
котик! Куда же ты едешь, котик?"
Но и это, как и все вокруг, было туманно и недостоверно.
Глава девятая
Поезд медленно тащился от станции к станции. Так же медленно тащилась и ночь
навстречу поезду, насквозь проходя дребезжащие вагоны шагами хлопающих дверей,
головастыми тенями, взволнованным пламенем свечей, оплывающих в стрекочущих фонарях.
Ванечка стоял в тамбуре жесткого вагона и, напирая ладонью на низкую ручку двери, во все
глаза смотрел в облитое дождем стекло.
От долгого стояния на одном месте колени у него болели, ныла спина, сосал голод, но
главное - невозможно было заснуть: в вагоне шла шумная карточная игра. Едва поезд
тронулся от Ленинграда, как уполномоченный вытащил из портфеля новенькую колоду,
устроил на щечках ямки и подмигнул соседям - не угодно ли, мол, для препровождения
времени по маленькой. И пошла бестолковая вагонная игра в девятку, сперва действительно по
маленькой, потом побольше, а к ночи до того все разыгрались, что какие-то два
железнодорожных агента, долгое время вполголоса совещавшиеся на верхней полке насчет
двухсот пудов вымоченной дождем шерсти, спустились вниз и уже раза два, пунцовые и
мокрые, отходили в сторонку развязывать штаны, где у них где-то внутри помещались
казенные деньги.
Филипп Степанович совсем разошелся - нос у него порозовел, с носа валилось пенсне,
карты и червонцы просаливались в потных руках. А уполномоченный совершенно
преобразился и принял теперь вид жестокий и неумолимый, как будто бы держал всех за горло
своей механической клешней и говорил каждому: "Теперь, брат, не вывернешься, шалишь, не
на такого напал!"
Все немногочисленное население вагона столпилось вокруг играющих. Проводник и тот,
получив пятерку на чай, не только не чинил препятствий, но, напротив, всячески готов был
услужить - доставал пиво и свечи, предупреждал о приближении контроля. Несколько раз
Ванечка в тоске подсаживался к Филиппу Степановичу и тянул его за рукав, шептал:
- Будет, Филипп Степанович, попомните мое слово, проиграетесь; ей-богу, не
доверяйтесь ему, не глядите, что он уполномоченный.
Но Филипп Степанович только сердито отмахивался:
- Бубнишь под руку, и карта не идет, уходи.
Ванечка, зевая, снова шел в холодный тамбур смотреть в стекло.
Ненастная ночь проходила мимо поезда забором нечастого леса, запятнанного не то
белизной бересты, не то слепым светом луж, не то порошившим снежком, словом, ничего
нельзя было понять, что там такое делается за стеклом, заляпанным кляксами больших
водянистых снежинок, - может быть, хоть похолодает, снегу за ночь нападает, веселей будет.
Никогда в жизни не было Ванечке так плохо, и скучно, и жалко самого себя. Мысли приходили
в голову обидные, сомнительные и неумытые. Приходили не в очередь и уходили как-то вдруг,
не сказавшись, оставляя за собой следы нечистоты, неладности и безвыходной тоски. То вдруг
досада возьмет, что зря Мурке шесть червонцев подарил, то злоба накатит, что в баню не
сходил, белья не переменил, гитары не приобрел... То вдруг припомнится бессовестная княжна,
Европейская гостиница, ситцевая занавеска и прочее, и до того обидно станет, что от обиды
хоть из поезда на ходу выброситься впору. А то вдруг ни с того ни с сего дочка Филиппа
Степановича Зоя из памяти выльется, апельсинового цвета вязаная шапочка, кудерьки вокруг
лба, нахмуренные брови, - а сама смеется и к груди прижимает сумочку с бумагой -
стенографию изучает. Острая барышня.
Один миг только ее и видел, а из памяти нейдет. Жениться бы на такой, чем зря ездить по
железным дорогам, - спокойно, уютно. Можно ларек открыть, торговать помаленьку. В
кинематографы, в театры бы ходить вместе. А там, может, родится ребеночек - сам
маленький-маленький, а носик с горошину, не больше, и сопит. И под стук вагонного хода,
бьющего под подошвы, под беглый гул, под дребезжание стекла, сам того не замечая, Ванечка
мысленно пел до одури, до головной боли привязавшуюся песню: "Позарастали
стежки-дорожки, где проходили милого ножки". Кончал петь, и начинал сначала, и никак от
нее не мог отвязаться, и чумел, глуша те страшные главные мысли, от одного намека на
которые становилось вдруг черно и пусто под ногами.
А Филипп Степанович изредка выбегал в расстегнутом пальто в тамбур и, растирая
ладонями щеки, свистящим шепотом говорил:
- Понимаешь, так и режет. У меня шесть, у него семь, у меня семь, у него восемь. У меня
восемь, у него девять. Шесть рук подряд, что ты скажешь!
Около трехсот рублей только что снял, зверь!
И снова проворно уходил в вагон.
Чуть-чуть начало развидняться. Нападавший за ночь снег держался, не тая, на подмерзшей
к утру земле. Пошли белые крыши и огни станций. Поезд остановился. Человек в овчинной
шубе открыл снаружи дверь и, показавшись по грудь, втолкнул в тамбур горящий фонарик.
Зимний воздух вошел в тамбур вместе с фонариком и привел за собой свежий раздвоенный
паровозный гудок.
- Какая станция? - спросил Ванечка.
- Город Калинов, - утренним голосом сказал человек в овчине и, оставив дверь
открытой, ушел куда-то.
- Город Калинов, - сонно повторил Ванечка про себя. Ему показались ужасно
знакомыми эти два слова, сказанные как одно - Городкалинов. Тотчас затем пришел на ум
конверт с адресом - по серой бумаге химическим карандашом - Калиновского уезда,
Успенской волости, в деревню Верхняя Березовка... И он, неожиданно холодея, сообразил все.
На пороге появился Филипп Степанович, каракулевая его шляпа сидела несколько криво.
- Ну и ну, - сказал он хрипло и покрутил головой, - так и режет, представь себе, так и
режет, прямо не человек, а какой-то злой дух.
Феноменально!
- Филипп Степанович, - умоляюще проговорил Ванечка, - попомните мое слово,
проиграетесь. Не доверяйтесь, не глядите, что он уполномоченный.
Жулик он, а не уполномоченный. У него карты наверняка перемеченные. Погубит он вас,
товарищ Прохоров, не ходите туда больше.
- Чепуху ты говоришь, Ванечка, - пробормотал Филипп Степанович и растерянно
поправил съезжающее пенсне, - как же я могу туда не ходить?
- Очень даже просто, Филипп Степанович, - зашептал Ванечка быстро, очень просто,
сойдем потихоньку, и пускай он себе дальше едет со своими картами, бог с ним. А мы тут, в
городе Калинове, лучше останемся. Две версты от станции до города Калинова. Город что надо.
Я сам местный, родом из Калиновского уезда. Тут и сейчас моя мамаша, если не померла, в
деревне Верхней Березовке проживает - тридцать верст от железной дороги. Ей-богу, Филипп
Степанович, лучше бы нам сойти.
- Что ты такое говоришь, в самом деле! - промолвил Филипп Степанович, дрожа от
холода и потирая руки, и расстроился. - Как же это так вдруг сойти, когда, во-первых, перед
человеком неловко, а во-вторых, билеты...
- Чего там билеты! Сойдем, и все тут. Глядите, снежка насыпало. Санки сейчас возьмем.
За полтинник нас духом до самого города Калинова доставят с дымом, прямо в гостиницу.
Сойдем, Филипп Степанович.
- А что же, - сказал Филипп Степанович, - Калинов так Калинов, и гора с плеч.
Пойдем в буфет первого класса водку пить.
Они с опаской вылезли на полотно, по снежку прошли в темноте под освещенными
окнами вагона на деревянную платформу, где несколько неразборчивых фигур сидело на
мешках под кубом. Сонный колокол ударил к отправлению, паровоз выпустил пар, и поезд
ушел, сразу опростав много светлого места для прибывающего с опозданием утра.
Однако в скудном буфете, где почему-то вместо электричества горела керосиновая лампа,
ни водки, ни пива не оказалось, и буфетчик, переставив с места на место скучную бутылку с
фиолетовым лимонадом, сердито сказал, что по случаю призыва на три дня запрещена всякая
продажа спиртных напитков, и теперь вокруг на сто верст нельзя достать ничего такого, кроме
самогонки.
- Приходите завтра, сорокаградусная будет рюмками.
- Вот так фунт, - произнес в усы Филипп Степанович, - хорош же ваш город Калинов,
нечего сказать!
- За распоряжение милиции не отвечаем, - еще более сердито ответил буфетчик и,
почесав вывернутой ладонью спину, отошел во тьму громыхать тарелками.
Больше делать на станции было нечего. Филипп Степанович и Ванечка вышли к подъезду.
Четыре извозчика с номерами, похожими на календарь, стояли поперек дороги возле
круглого станционного палисадника. Два на колесах, два на полозьях. Видно, погода здесь
стояла - ни то ни се. Ямщики уныло сидели на козлах, свесив ноги с одного боку. Они не
обратили на приезжих никакого внимания. Лошади, уткнув морды в торбы, стояли понуро и
смирно, не шевеля даже хвостами. Минуты две пребывали сослуживцы на ступеньках подъезда,
дрожа от предутренней зяби, пока, наконец, один из ямщиков не спросил, зевая и крестя
бородатый рот:
- Поезд, что ли, пришел?
- Пришел, - сказал Ванечка. - До города Калинова полтинник.
- Сорок копеек положите, дорога не твердая, - быстро сказал извозчик и снял рваную
шапку.
- Чудак человек! - воскликнул Филипп Степанович. - Тебе дают полтинник, а ты
требуешь сорок. Это что же у вас, такса такая?
- Зачем такса, - обидчиво сказал извозчик и надел шапку, - пускай по таксе другие
везут, а я прослышался, думал, вы четвертак говорите, а не полтинник.
- Ну, так вези за сорок, если так.
Извозчик снова снял шапку, помял ее в руках, подумал и решительно надел на самые уши.
- Пускай другие за сорок копеек везут, а я меньше, чем за четвертак, не повезу, - сказал
он быстро.
- Экий ты какой упрямец, - сердито проговорил Филипп Степанович, некогда нам тут с
тобой разговаривать, у нас дела есть, нам обследовать надо, то подавай ему полтинник, а то
меньше, чем за четвертак, но соглашается.
- Пускай другие за четвертак возят, а я, как уговорились, меньше, чем за полтинник, не
повезу.
- Да ты что, издеваешься над нами, что ли, или же пьян? - закричал, окончательно
выходя из терпения, Филипп Степанович. - То тебе четвертак подавай, то полтинник, сам не
знаешь, чего хочешь, пьяница.
- Нешто от пьянства так заговоришься. Вот завтра, как выпустят сорокаградусную, тады
- да, а теперь, как есть, чверезый - говорю: четвертак, а думаю про полтинник, - сказал
извозчик, снова снимая шапку, очень они похожи на выговор, четвертак и полтинник.
- Так, значит, везешь ты нас все-таки или не везешь за сорок копеек? заорал Филипп
Степанович осиплым голосом на всю площадь.
- Не повезу, - равнодушно ответил извозчик и поворотился спиной, пускай другие
возят.
- Тьфу! - сказал Филипп Степанович и в самом деле плюнул от злости.
Тут молодой извозчик в сибирской белой папахе, в нагольном полушубке, из-под мышек
которого торчала рваная шерсть, лихо встрепенулся.
- Пожалуйте, свезу за тридцать копеек! - закричал он и взмахнул локтями.
Сослуживцы влезли в неладные, чересчур высокие сани, устланные внутри соломой,
покрыли колени худым фартуком и поехали в город, оказавшийся ни дать ни взять таким
самым, как все уездные города: десять старинных церквей, да две новые, да одна
недостроенная, да пожарная каланча, да окруженная еще запертыми на пудовые запоры
лабазами пустая базарная площадь, посредине которой стоял рябой мужик с коровой,
приведенной бог знает откуда на продажу. Узнавши по дороге от седоков, что они советские
служащие и приехали в город Калинов обследовать, извозчик привстал на облучке, прикрикнул
на своего серого, как мышь, конька: "Ну-ка, ну!" - и с покушениями на шик подкатил к Дому
крестьянина, выходившему крыльцом на базарную площадь.
Однако Дом крестьянина еще не отпирали, и на его ступеньках сидело несколько унылых
мужиков, не обративших на сослуживцев ни малейшего внимания. Рядом с Домом крестьянина
находился частный трактир с номерами "Орел", а еще немного подальше чайная "Тверь", тоже
еще запертые.
Филипп Степанович и Ванечка вылезли из саней и, расплатившись с извозчиком, пошли
гулять вокруг площади. Извозчик навесил на морду коньку торбу, погрозил ему кнутовищем,
чтоб не баловался, и пошел следом за седоками - угодить в случае надобности. Покуда
извозчик сидел на облучке, он казался еще туда-сюда, но едва слез на землю и пошел, сразу
обнаружилось все его худосочие и бедность: сам низенький, нагольный полушубок - латка на
латке, и полы обрезаны по карманы, валенки разные, худы и болтаются на тонких ножках,
мешая ходить; носик острый, розовый, брови тоже розовые, бороденка кустиками, глазки
порочные, голубенькие - сразу видно, что парень и растяпа, и вместе с тем плут, да и выпить
не дурак, - словом, человечек из числа тех, которые на военной службе называются
балаболками и идут в нестроевую команду.
Сослуживцы, скучая, обошли площадь. На угловом доме висела красная табличка с
надписью: "Площадь бывш. тов. Дедушкина". Немного подальше, в начале пустынной,
уходящей вниз улицы, виднелась другая табличка, гласившая:
"Проспект бывш. Дедушкина". Кроме того, на длинной вывеске, над входом в запертую
лавку, значилось большими буквами: "Кооператив имени бывш.
Дедушкина". Тут же извозчик разъяснил услужливо, в чем тут дело. Был, оказывается, в
городе Калинове начальник милиции товарищ Дедушкин, не человек, а орел! В честь его
благодарное население переименовало площадь, улицу, кооператив и еще множество других
учреждений и мест. Подумывали даже весь город Калинов переименовать в город Дедушкин,
однако в один прекрасный день товарищ Дедушкин жестоко проворовался, был судим
выездной сессией губернского суда и посажен в тюрьму на три года со строгой изоляцией и
поражением в правах. Долго ломали себе голову правители города Калинова, как выйти с
честью из создавшегося тяжелого положения, - не тратиться же в самом деле из-за уголовного
преступника на новые таблички и вывески, - пока наконец не придумали всюду перед
Дедушкиным приписать "бывш". - и дело с концом. Так был аннулирован Дедушкин.
На другом конце площади бывшего Дедушкина с гусем под мышкой шел калиновский
мещанин в картузе и яловых сапогах. И на нем самом, и на его гусе лежала печать такой скуки,
что невозможно выразить словами. Он так медленно передвигал ногами, что иногда казалось,
будто он и не идет вовсе, а печально стоит на месте, приподняв для чего-то и согнув перед
собой ногу раздумывает, ставить ее на землю или не стоит.
- Хорош же ваш уездный Калинов, нечего сказать, - заметил Филипп Степанович,
раскуривая папироску. - Водка не продается, чайные заперты, народ какой-то скучный, даже
какой-то Дедушкин - и тот бывший, ходи тут как дурак по базару. Провинция, мрак.
- Это, гражданин, верно, что народ скучный, - бойко подхватил извозчик, забегая
вперед и заглядывая вверх на Филиппа Степановича, как на солнце, ваша истинная правда.
Потому и скучный, что водки дожидается. Даст бог, до завтра доживем - сорокаградусной
попробуем. А чайную сейчас отомкнут, не извольте сомневаться... Вот уже отмыкают, так и
есть...
Действительно, в это время дверь частного трактира "Орел" открылась.
Мужики, сидевшие на ступеньках Дома крестьянина, переглянулись и, не торопясь,
перекочевали гуськом в "Орел", а немного погодя, когда уже никого на ступеньках не осталось,
открылся и Дом крестьянина. Сопутствуемые извозчиком, Филипп Степанович и Ванечка
вошли в "Орел" и потребовали себе номер. Увидев постояльцев, хозяин чрезвычайно
засуетился и крикнул малого.
Малый в жилетке тотчас поставил на пол ведерный самовар, с которым он танцевал из
сеней, вытер руки о фартук и стремглав бросился вверх по лестнице. Затем вверх по лестнице
промчалась насмерть перепуганная бабенка с бронзовым канделябром и двумя березовыми
поленами в руках.
- Куды ключ от первого номера задевала? - произнес где-то вверху шипящий голос. -
Не видишь, растратчики из центра приехали, поворачивайся, быдло.
После этого хозяин повел сослуживцев по некрашеной лестнице в дощатый номер,
выклеенный изнутри, на манер солдатского сундучка, полосатыми бумажками - голубое с
желтым. В номере стояли стол, диван, железная кровать без постели, крытая досками, комод.
Над комодом тускло косилось зеркало в деревянной раме со штучками, до такой степени
волнистое, как будто бы сделанное не из стекла, но из жести. В зеркале отражался канделябр с
воткнутым в него вместо свечи букетом бумажных роз и мышьяково-зеленого ковыля.
Покуда извозчик, почему-то вошедший в номер вместе со всеми прочими, хихикал, мял в
руках папаху и поздравлял с новосельем, покуда Филипп Степанович, строго пуская из ноздрей
дым, с чувством превосходства оглядывал хозяина и всю трактирную прислугу, столпившуюся
в дверях, покуда он распекал, что нету водки, и с тонким знанием дела заказывал забористый
завтрак, из которого в трактире нашлась только яичница с колбасой, - Ванечка стоял у окошка
и смотрел на площадь. Смотрел и все никак не мог понять, как это так случилось, что вот он
вдруг стоит и видит в окно хорошо знакомый город Калинов, виденный им в детстве и уже
забытый и вместе с тем такой самый, как будто бы ничего такого с самого детства с Ванечкой
не произошло.
Как будто бы все как-то сравнялось в памяти между тем городом Калиновом и этим и
будто бы ничего между ними не было - ни призыва в шестнадцатом году, ни службы в
полевой хлебопекарне, ни полковой канцелярии в Москве, ни эвакуационных пунктов, ни
караульного батальона Красной Армии, ни биржи труда, ни военкома товарища
Туркестанского, ни дома на Мясницкой, где за фанерной перегородкой, может быть и сейчас,
горит под зеленым блюдечком полуваттная лампа... Ничего этого не было. Был только и есть
сейчас перед глазами город Калинов и вокруг города Калинова Калиновский уезд, а посредине
Калиновского уезда Успенская волость, а в углу Успенской волости, там, где кончается
Бурыгинский лес и река Калиновка делает крюк в добрых восемь верст, между лесом и лугом
стоит деревня Верхняя Березовка, заливаемая в половодье до самой церкви... И бегают там
ребятишки летом на реку ловить раков, и ходят они зимой через поляну в Бурыгинскую
школу... Там обкладывает мать на зиму соломой бревенчатые стены избы, и окошки становятся
совсем маленькими... Вся деревня красна в ту пору калиной... А вот и отец возвращается
вместе с артелью дранщиков на зиму из города... Земли мало, земля плоха, не прокормит...
Кормит мужика ремесло... Там, в теплом хлеву, сестра Груша доит корову, а рядом чинят
дровни... И тень от рогатого ухвата, бывало, летает, как черт, поперек всей избы, когда бабка
возится вечером возле печи... В люльке плачет ребенок, а где-то вокруг почтальоны с
казенными револьверами и шашками развозят почту, в лесу мокнет мох, светят гнилушки,
подале шумит мельница и ходит паром, а еще подале - железная дорога в город Калинов,
великолепный, интересный уездный город Калинов с базарной площадью, с каланчой, с
трактирами, с баранками, с множеством святых церквей... И вот он тут, за окном, лежит как на
ладони родной Городкалинов, идет мещанин с гусем, моросит по снегу и по соломе
мельчайший дождик, посередине площади неподвижно стоит мужик с коровой, и стая гал
...Закладка в соц.сетях
