Жанр: Драма
Растратчики
... точка. Ваше здоровье...
От второй кружки у Ванечки глаза полезли на лоб и страшно зашумело в голове, а уже
Филипп Степанович совал ему в ухо слуховую трубку радио, из которого мелким горошком
сыпался острый голосок:
И будешь ты царицей ми-и-ра,
Подруга вечная моя.
- Пошли вон, пьяные паршивцы! - нудно произнес длинный голос из будуара.
- Молчать! - вскользь заметил Филипп Степанович и бросил в дверь кусок колбасы.
Колбаса шлепнулась плашмя и прилипла к филенке.
Смотрите здесь, смотрите там,
Нравится ль все это вам? -
с горечью пропел бухгалтер, тускло глядя на качающуюся колбасу, и заплакал, уронив
голову на Ванечкино плечо.
- Замучила-таки человека, стерва! Один ты, Ванечка, у меня на свете остался. Заездила,
подлая баба. Всю мою жизнь, всю мою молодость съела, чтоб ее черти взяли! А ведь какой
человек был Филипп Степанович Прохоров! Боже, какой человек! Орел! Зверь! Граф! Веришь
ли... Под Чемульпо со взводом стрелков... С одним-единственным взводом...
Филипп Степанович хлебнул полчашки беленького, типа шабли № 63, и вцепился в
Ванечкин рукав.
- Кассир, могу я на тебя положиться? Кассир, не выдашь?
- Положитесь, Филипп Степанович, - жалобно закричал Ванечка, не вынеся муки,
скривился и заплакал от любви, жалости и преданности, - положитесь, Филипп Степанович,
ради бога, положитесь! Не выдам!
- Клянись!
- Клянусь, Филипп Степанович!
Филипп Степанович встал во весь рост и качнулся.
- Едем!
- Куда это едем? - раздался шипящий голос жены, появившейся в дверной раме, как
картина. - Куда это вы собираетесь ехать, уголовный преступник?
- Молчи, стерва, - сонно ответил Филипп Степанович и вдруг, замечательно ловко
сорвав с веревки полосатые кальсоны, шлепнул ими супругу по щеке.
- Разбойник! Преступник! - завизжала жена, заведя над головой голые локти. -
Держите! Избивают!
- Ванечка, за мной, - скомандовал Филипп Степанович, размахивая кальсонами, - не
теряй связи! Вперед!
Отбиваясь портфелем и раскачиваясь, Ванечка ринулся вслед за Филиппом Степановичем
сквозь темный коридор и благополучно вырвался на лестницу.
Толстый локоть, несколько исковерканных роз и испуганное лицо радиозайца метнулись
где-то очень близко, позади, в пролете распахнувшейся двери. Вслед за тем дверь с пушечным
выстрелом захлопнулась. Ступеньки стремительно бросились снизу вверх, сбивая с ног
сослуживцев. Перила поползли, как разгоряченный удав, поворачиваясь и шипя в скользких
ладонях. Кричащее эхо носилось от стены к стене. Опухшая лампочка в проволочной сетке
пронеслась, как пуля, в умопомрачительной высоте и сдохла. Возле поющей входной двери,
прижавшись спиной к доске объявлений жилищного товарищества и прижав к груди рыжую
сумочку с тетрадкой, стояла, кусая губы, девушка, в синем дешевом пальто и оранжевой
вязаной шапочке.
- Зойка! - закричал Филипп Степанович, подозрительно всматриваясь в ее испуганное
лицо, окруженное русыми кудерьками, на которых блестели дождевые капли, и погрозил
пальцем. - Зойка!
- Куда это вы, папаша, в таком виде, без зонтика и без калош? прошептала она,
всплеснув руками.
- Тебя не спросились. Молчать! Распустилась! И точка. За мной, кассир!
И, косо ухватившись за ручку двери, он почти вывалился на улицу.
Ванечка же, держась за стенку, стоял, очарованный, перед девушкой, улыбался, не в
состоянии выговорить ни слова. Милое лицо с нахмуренными бровями неудержимо
проплывало мимо его развинтившихся глаз, и он делал страшные усилия, чтобы остановить его.
Но оно все плыло, плыло и вдруг проплыло и пропало. Раздался смех. Это все продолжалось не
больше секунды.
Ванечка пошатнулся, схватился обеими руками за медную палку и вывалился вслед за
Филиппом Степановичем на улицу.
- В центр! К Пушкину! - кричал бухгалтер извозчику. - Лезь, Ванечка! А Зойка, а?
Острая девица! Извозчик, Тверской бульвар, духом!
Ванечка залез под тесную крышу экипажа, приник к плечу бухгалтера, и тотчас ему
показалось, что они поехали задом наперед. Дождь хлестал сбоку на штаны и в лицо. Проплыла
разноцветными огнями вывеска кинематографа "Волшебные грезы". Черный город расползался
вокруг гадюками блеска.
Фосфорные капли с треском падали с трамвайных проводов.
Высоко над Красной площадью, над смутно светящимся Мавзолеем, над стенами Кремля,
подобно языку пламени, струился в черном небе дивно освещенный откуда-то, словно сшитый
из жидкого стекла, прозрачно-красный флаг ЦИКа.
Потом в три ручья светящаяся Тверская вынесла их сквозь грохот извозчиков и трубы
автомобилей к Страстному. Экипаж остановился. Они вылезли. Непреодолимая суета охватила
их. Здоровенные оборванцы, не давая проходу, размахивали перед самыми их носами мокрыми
букетами несвоевременных хризантем. Улюлюкали лихачи. Цинично кричали шоферы,
предлагая прокатиться с девочкой в "карете любви". Серебряная мелочь посыпалась в
пылающую лужу.
Сноп белого автомобильного света ударил и разломил глаза.
- Ванечка, где ты? - раздался смутный голос Филиппа Степановича. - Держись за
мной.
- Я здесь.
Ванечка побежал на голос и увидел мельком Филиппа Степановича. В одной руке он
держал букет, к другой деловито и торопливо прижималась полная дама необычайной красоты
в каракулевом манто и белой атласной шляпе. Она тащила Филиппа Степановича через
площадь и быстро говорила:
- "Шато де Флер". Я лично советую. Там есть кабинеты. Определенно.
Ночные приключенья
Сулят нам наслажденья... -
пропел возле самого Ванечкиного уха многообещающий голос, и мягкая рука просунулась
под его локоть.
- Молодой человек, пригласите меня в ресторан.
Ванечка обернулся и совсем близко увидел бледное лицо с прекрасными глазами. Белая
вязаная шапочка, надетая глубоко, до самых бровей, касалась Ванечкиного плеча.
- Пойдем, миленький, пойдем, а то вы своего товарища потеряете.
- Вы... Зоя? - спросил Ванечка с трудом. - Нет, постойте, вы мне сначала скажите:
вы... Зоя?
- Можете считать, что и Зоя, - ответила девушка, захохотала и прижалась к плечу.
Они быстро перебежали площадь, со всех сторон обдаваемые брызгами.
- Ванечка! Где же ты? Держись за мной!
- Я тут, Филипп Степанович... Такая темнота...
Два электрических фонаря, два бешено крутящихся гудящих сатурна пронеслись над
входом в ресторан.
Филипп Степанович увидел девицу в белой шапочке, погрозил Ванечке пальцем и,
галантно пропустив свою даму вперед, не без труда открыл двери "Шато де Флер".
...Странно и непонятно перед ними возникла фигура Никиты...
- Граф Гвидо вскочил на коня! - в упоении закричал Филипп Степанович на всю
Страстную площадь, и, словно в ответ на это, из дверей ресторана вырвался оглушительный
шум струнного оркестра.
Глава четвертая
На другой день Филипп Степанович проснулся в надлежащем часу утра... У каждого
человека своя манера просыпаться утром после пьянства. Один просыпается так, другой этак, а
третий и вовсе предпочитает не просыпаться и лежит, оборотившись к стенке и зажмурившись,
до тех пор, пока друзья не догадаются принести ему половинку очищенной и огурец.
Мучительней же всех переживают процесс пробуждения после безобразной ночи
пожилых лет бухгалтера, обремененные семейством и имеющие склонность к почечным
заболеваниям.
Подобного сорта гражданин обыкновенно, проснувшись, долго лежит на спине с
закрытыми глазами, в тревоге, и, ощущая вокруг себя и в себе такой страшный гул и грохот,
словно его куда-то везут на крыше товарного поезда, подсчитывает, сколько денег пропито,
сколько осталось и как бы протянуть до ближайшей получки. При этом коленки у него крупно и
неприятно дрожат, пятки неестественно чешутся, на глазу прыгает живчик, а в самой середине
организма, не то в животе, не то под ложечкой, образуется жжение, сосание и дикая пустота. И
лежит гражданин на спине, не смея открыть глаза, мучительно припоминая все подробности
вчерашнего свинства, в ожидании того страшного, но неизбежного мига, когда над диваном (в
громадном большинстве случаев подобного сорта пробуждения происходят отнюдь не на
супружеской постели) появится едкое лицо супруги и раздастся хорошо знакомый соленый
голос:
"Посмотри на себя в зеркало, старая свинья, на что ты похож. Продери свои бессовестные
глаза и взгляни, на что похож твой пиджак - вся спина белая!
Интересно знать, в каких это ты притонах вывалялся так!"
Боже мой, какое унизительное пробуждение! И подумать только, что еще вчера вечером
"старая свинья" катил через весь город с толстой дамой на дутых колесах, со шляпой,
сдвинутой на затылок, и облезлым букетом в руках, и прекрасная жизнь разворачивалась перед
ним всеми своими разноцветными огнями и приманками, и был сам черт ему не брат!
Какое гнусное пробуждение: справа - печень, слева - сердце, впереди мрак. Ужасно,
ужасно!..
Итак, Филипп Степанович проснулся и, проснувшись, испытал все то, что ему надлежало
испытать после давешнего легкомысленного поведения.
В ушах стоял шум курьерского поезда. Пятки чесались. В глазу прыгал живчик. Ужасно
хотелось пить. Стараясь не открывать глаз, он стал припоминать все постыдные подробности
вчерашнего вечера. "Позвольте, - думал он, - как же это все, однако, произошло? Во-первых,
Ванечка. Почему именно Ванечка, откуда он взялся? Впрочем, нет. Во-первых, Никита. Еще
более странно. Впрочем, нет. Во-первых, страшный семейный скандал". Филипп Степанович
вдруг во всех подробностях вспомнил вчерашнее побоище, рябые розы, летающую колбасу,
изничтоженную клетку и прочее и стал пунцовый. Его прошиб горячий пот. Тут же он
восстановил в памяти и все остальное.
- Как же это меня угораздило? Очень неприятная история, - пробормотал он, еще
плотнее зажмурив глаза.
Он припомнил бумажные цветы на столиках в "Шато де Флер", стены, расписанные
густыми кавказскими видами, звуки струнного оркестра, селедку с гарниром, вдребезги пьяного
Ванечку и двух девиц, которые требовали портвейн и курили папиросы... Одна из них была в
каракулевом манто - Изабелла, другая - Ванечкина, худая... Да что же было потом? Потом
на сцену вышли евреи, одетые в малороссийские рубахи и синие шаровары, и стали танцевать
гопак с таким усердием, словно хотели забросить свои руки и ноги на чердак.
Потом Ванечка дал кому-то по морде кистью вялого винограда. Впрочем, это было,
кажется, где-то уже в другом месте. Потом Никита посоветовал ехать на вокзал. Или нет:
Никита был где-то раньше и раньше советовал, а, впрочем, может быть, и нет... Потом в
отдельном кабинете, где висела пикантная картина в черной раме, под ветвистыми оленьими
рогами, официант в засаленном фраке развратно выпалил из бутылки шампанского, и пробка
порхнула, как бабочка. Потом Ванечка стоял посередине чего-то очень красного и внятно
бранился. Потом из крана Филипп Степанович обливал голову, и вода текла за шиворот. Потом,
обхватив за талию Изабеллу, он мчался сломя голову на извозчике под неким
железнодорожным мостом, причем все время боялся потерять Ванечку с Никитой и опоздать
куда-то, а впереди светился багровый циферблат.
Что было потом и как он добрался домой, Филипп Степанович решительно не помнил,
кроме того, что, кажется, его доставил на квартиру и уложил в постель какой-то не то
кондуктор, не то армянин с усами, но это уже было совершенной дичью. Одним словом, давно
уже, лет десять, Филипп Степанович так не надирался и не вел себя столь безнравственно.
Сделав этот печальный вывод, бухгалтер стал приблизительно подсчитывать и
припоминать, сколько он истратил денег из завтрашней, то есть сегодняшней, получки.
Выходило, что рублей пятьдесят, не меньше. И то - неизвестно, сколько содрали за
шампанское. Филиппа Степановича вторично ударило в пот, на этот раз - холодный. Он
прислушался. В квартире была подозрительная тишина. Только в ушах летел гул и беглый
грохот, и казалось, что диван раскачивается и поворачивается на весу. "Или очень рано, или
очень поздно.
Однако я вчера хватил через край. Э, будь что будет".
Он тоскливо замычал, потянулся, открыл глаза и увидел, что лежит на нижнем диване в
купе мягкого железнодорожного вагона. Было уже вполне светло. По белому прямоугольнику
стрекочущего стекла, исцарапанного стеклянным пунктиром дождя, мелькали серые тени.
На противоположном диване сидела Изабелла в белой шляпке, несколько съехавшей
набок, и, разложив на коленях непомерной величины лаковую сумку, похожую на некое
выпотрошенное панцирное животное, быстро пудрила лиловый картошкообразный нос. Ее
большие дряблые щеки в такт вагонному ходу тряслись, как у мопса. В толстых ушах качались
грушевидные фальшивые жемчуга.
- Что это происходит? - хрипло воскликнул Филипп Степанович и быстро сел. - Куда
мы едем?
- Здрасте, - ответила Изабелла, - с Новым годом! К Ленинграду подъезжаем.
В глазах у бухгалтера потемнело.
- А где Ванечка?
- Где ж ему быть, вашему Ванечке? На верхней койке над вами. Тут у нас вполне
отдельное купе. Вроде семейных бань. Определенно.
Филипп Степанович встал и заглянул на верхнее место. Ванечка лежал на животе, свесив
голову и руки.
- Ванечка, - тревожно сказал Филипп Степанович, - Ванечка, мы едем!
Кассир молчал.
- Вы их лучше не тревожьте, - заметила Изабелла, выпятив живот и завязывая сзади на
бумазейной юбке тесемки.
Она завязала их, подтянула юбку жестом солдата, подтягивающего шаровары, оправилась,
запахнулась в каракулевое манто и уселась на диванчик, закинув ногу на ногу.
- Вы их лучше не тревожьте, они сейчас переживают любовную драму. Ихняя жена
ночью в Клину с поезда сошла как ни в чем не бывало, такая, я извиняюсь за выражение,
стерва.
- Какая жена? - ахнул Филипп Степанович.
- А такая самая, как вы мне муж, - кокетливо захихикала Изабелла и ударила Филиппа
Степановича ридикюлем по желтой шее. - Какие они, мужчины!
Строят вид, что ничего не помнят!
И она подмигнула, намекая.
Филипп Степанович пошарил на столике пенсне, нашел его, посадил на нос и поглядел на
Изабеллины толстые ноги, обутые в пропотевшие белые бурковые полусапожки, обшитые по
швам кожаной полоской, на кожаных стоптанных каблуках.
- О чем вы задумались? - весело спросила Изабелла, тесно подсаживаясь к Филиппу
Степановичу.
Она пощекотала ему под носом перышками шляпы - прельщала.
- Не будьте такой задумчивый. Фи, как это вам не подходит! Берите с меня пример.
Давайте будем мечтать, как мы будем веселиться в Ленинграде.
Филипп Степанович понял все и ужаснулся. Между тем Ванечка пошевелился у себя на
койке и охнул.
- Едем, Филипп Степанович? - слабо спросил он.
- Едем, Ванечка.
- А уж я думал - может, приснилось...
Ванечка медленно слез сверху с портфелем под мышкой, покрутил взъерошенной
головой, обалдело улыбнулся и еще раз охнул. Изабелла быстро поправила шляпку и, потеснее
прижавшись к Филиппу Степановичу, сказала:
- Вы, Ванечка (я извиняюсь, молодой человек, что называю вас, как ваш товарищ, просто
Ванечка), зря себя не расстраивайте из-за этой гадюки. Эта такая, извините меня за выражение,
паскуда, которая совершенно не знает, с какими людями она имеет дело. И пусть она пропадет
к чертовой матери в Клину. Пусть ее заберет железнодорожный МУР, а вы не расстраивайтесь
через нее, молодой человек. Наплюйте на нее раз и навсегда. Вот, даст бог, приедем в
Ленинград, - в Ленинграде, между прочим, мебель дешевая. И, главное, я же их
предупреждала насчет девушки и под столом ногой толкала, и ваш сослуживец, который
покупал билеты, может это подтвердить.
- Кто покупал билеты? Какой сослуживец? - воскликнул бухгалтер.
- А я не знаю, кто они такие... Вы их возле "Шато де Флер" на улице подобрали, а потом
они с нами всюду ездили... Будто называли - Никита. Вроде курьер из вашего учреждения.
- Никита! - застонал Филипп Степанович, берясь за голову. - Слышишь, Ванечка!
Никита! Совершенно верно, теперь я припоминаю. Именно Никита. О, подлый, подлый,
безнравственный курьер, который, главное, на моих глазах растрачивал деньги уборщицы
Сергеевой. Вот кто все это наделал!
- Он, он! Как же. Он и на вокзал посоветовал ехать, он и билеты покупал, он и в купе
усаживал. Тоже порядочно подшофе. Речи всякие на вокзале в буфете первого класса
произносил насчет путешествий по городам и насчет того, кому какая планета выпадет... Сам
еле на ногах стоит... А между прочим, вокруг публика собирается. Все смеются. И смешно,
знаете, и за них неудобно...
Выслушав все это, Филипп Степанович взял Ванечку под руку и повел его по
мотающемуся коридору в уборную. Тут сослуживцы заперлись и некоторое время стояли в
тесном пространстве, не глядя друг на друга. Цинковый пол с дыркой посредине плавно
подымался под их подошвами и опускался трамплином.
Из раковины снизу дуло свежим ветром движения. Графин с желтой водой шатался в
деревянном гнезде, и в нем плавала дохлая муха вверх лапами. Пахло новой масляной краской.
В зеркале, по отражению рубчатого матового окна, быстро летели тени.
- Представьте себе, товарищ бухгалтер, - наконец произнес бледный Ванечка, косо
улыбаясь, - эта сука, кажется, вытащила у меня из портфеля сто червонцев и слезла ночью в
Клину. Будьте свидетелем.
Филипп Степанович помочил из умывальника виски и махнул рукой.
- Чего там свидетелем. Вообще прежде всего, Ванечка, нам надо проверить наличность.
Сослуживцы присели рядом на край раковины и принялись за подсчет.
Оказалось, что всего в наличности имеется десять тысяч семьсот четыре рубля с
копейками.
Несколько минут сослуживцы молчали, точно убитые громом. С жужжанием круглого
точильного камня в дырке раковины мелькало и неслось железнодорожное полотно.
- Итого, кроме своих, не хватает тысячи двухсот девяносто шести рублей, - наконец,
выговорил Ванечка и осунулся.
Бухгалтер сделал руку ковшиком, напустил из крана тепловатой воды и, моча усы, с
жадностью напился.
- Что же это будет? - прошептал Ванечка.
Он машинально посмотрел в зеркало, но вместо лица увидел в нем лишь какую-то
бледную, тошнотворную зелень.
- Что же это будет?
Филипп Степанович еще раз напился, высоко поднял брови и вытер усы дрожащим
рукавом.
- Ничего не будет, - сказал он спокойно и сам удивился своему спокойствию.
Ванечка с надеждой посмотрел на своего начальника. А Филипп Степанович вдруг
крякнул и совершенно неожиданно для самого себя игриво и загадочно подмигнул.
- Заявим? - спросил Ванечка робко.
- Зачем заявлять? Ерунда. Едем и едем. И точка. В чем дело?
Он еще раз подмигнул, крепко взял Ванечку худыми пальцами за плечо и пощекотал его
ухо усами, от которых еще пахло вчерашним спиртом.
- В Ленинграде не бывал?
- Не бывал.
- Я тоже не бывал, но, говорят, знаменитый город. Европейский центр. Не мешает
обследовать. Увидишь - обалдеешь.
- А может быть, как-нибудь покроем?
Филипп Степанович осмотрел Ванечку с видом полнейшего превосходства и
снисходительной иронии, а затем легонько пихнул его локтем под ребра.
- А женщины, говорят, по ленинградским ресторанам сидят за столиками такие, что
умереть можно. Все больше из высшего общества. Бывшие графини, бывшие княгини...
- Неужели, Филипп Степанович, и княгини?
Бухгалтер присосал носом верхнюю губу и чмокнул, как свинья.
- Я тебе говорю - обалдеешь. Премированные красавицы. Мы их в первую же голову и
обследуем.
Ванечка порозовел и хихикнул.
- А как же эта дамочка в каракулях?
Филипп Степанович подумал, приосанился и хмуро взглянул на себя в зеркало.
- Сократим. И точка. И в чем дело?
Уже давно снаружи кто-то раздраженно вертел ручку уборной.
- Пойдем, Ванечка, не будем задерживать. Забирай свою канцелярию. И главное - не
унывай.
Они вернулись в купе. Впереди Ванечка с портфелем под мышкой, а сзади строгий
Филипп Степанович. Проводник уже убирал постельные принадлежности и опускал верхние
диваны. В купе стало просторней и светлей. На столике перед окном лежал бумажный мешок с
яблоками, жареная курица, булка и шаталась бутылка водки. Изабелла торчала у окна и,
тревожно вертясь, жевала яблоко.
- Где же это вы пропадали? Я так изнервничалась, так изнервничалась.
Верите ли, даже на площадку выбегала, проводник может подтвердить.
И она прижалась к Филиппу Степановичу, положив ему на плечо шляпу.
Филипп Степанович освободил нос из поломанных перьев и отстранился. Изабелла
встревожилась еще больше. Такое поведение любовника не предвещало ничего хорошего. Ей
стало совершенно ясно, что ее ночная красота при дневном освещении безнадежно теряет свои
чары и власть. И это было ужасно обидно и невыгодно. Нет, она решительно не могла
допустить, чтоб сорвался такой хороший фраер с такими приличными казенными деньгами. Тут
надо сделать все, что угодно, расшибиться в лепешку, пустить в ход все средства, лишь бы
удержать его. И она их пустила.
Чересчур весело и поспешно, словно боясь упустить хотя бы одну секунду драгоценного
времени, Изабелла принялась обольщать. Она хлопотливо раздирала курицу и заботливо совала
Филиппу Степановичу в рот пупырчатую ножку. При этом она без умолку болтала и напевала
шансонетки времен дела Дрейфуса.
Колеся по купе, она тщательно избегала попадать лицом к свету; если попадала -
закрывалась до носа воротником, забивалась, как кошечка, в самый темный угол дивана и
оттуда хихикала.
Она выбежала в коридор и капризным визгливым голосом крикнула проводника.
Несколько инженеров, возвращавшихся в Ленинград с Волховстроя, высунулись из соседнего
купе и с веселым любопытством оглядели ее кривую шляпку и бурковые полусапожки. Сделав
инженерам глазки, она назвала явившегося проводника "миленький" и "дуся" и попросила
принести стакан.
Проводник принес фаянсовую кружку с трещиной, Изабелла вручила ему кусок курицы и
сказала: "Пожалуйста, скушайте на здоровье курочку, не стесняйтесь". Затем она налила
полкружки горькой и поднесла Филиппу Степановичу опохмелиться. Филипп Степанович
поморщился, но выпил. Выпил и Ванечка. Проводник тоже не отказался, крякнул, закусил
курицей, постоял для вежливости в дверях и, пососав усы, ушел. После этого Изабелла выпила
сама глоток, задохнулась, блаженно заплакала и сказала:
- Не переношу я этой водки! Я обожаю дамский напиток - портвейн номер
одиннадцать.
Выпив, бухгалтер оживился, к нему вполне вернулась снисходительная уверенность и
чувство превосходства над окружающими. Он выбрал из разломанной коробки "Посольских"
непривычно толстую сырую папиросу, не без труда закурил, поморщился и сказал, что эта
тридцатиградусная водка ни то ни се, а черт знает что и что в свое время со стариком
Саббакиным они пивали такую водку у Львова, что дух захватывало.
- А говорят, скоро сорокаградусную выпустят, - живо поддержала разговор
Изабелла. - Даст бог, доживем, тогда вместе выпьем.
И она многозначительно пожала ногу Филиппа Степановича.
- И очень даже просто, - заметил Ванечка.
Затем они допили водку. Настроение, испорченное неприятным пробуждением, быстро
поправлялось. Ванечка слегка охмелел и, вытянув грязные сапоги, стал мечтать. Мимо него
поплыла оранжевая вязаная шапочка и милое лицо с нахмуренными бровями. Он сделал
усилие, чтобы остановить его, но оно, как и тогда на лестнице, все плыло, плыло и вдруг
проплыло и пропало. Тогда Ванечка положил подбородок на столик и печально замурлыкал:
"Позарастали стежки-дорожки, где проходили милого ножки".
Изабелла истолковала это по-своему и сочувственно погладила его по голове:
- Вы, Ванечка, не скучайте. Забудьте эту негодяйку. Приедем, я вас познакомлю с одной
моей ленинградской подругой, она вам не даст скучать.
Определенно.
Филипп Степанович выпустил из носу толстый дым и сказал:
- Посмотрим, какой такой ваш Ленинград, обследуем.
- Останетесь в восторге. Там, во Владимирском клубе, можете представить, прямо-таки
настоящие пальмы стоят, и кабаре до пяти часов утра.
В рулетку игра идет всю ночь. Одна моя ленинградская подруга - тоже, между прочим,
довольно интересная, но, конечно, не так, как та, про которую я говорила Ванечке, - за один
вечер, ей-богу, выиграла четырнадцать червонцев, и, между прочим, на другой же день у нее
вытащили деньги в трамвае... Между прочим, в Ленинграде всё проспекты. Что у нас просто
улица, то у них проспект. Определенно.
- Н-да. Невский проспект, например, - подтвердил Филипп Степанович, для меня этот
факт не нов. Увидим. Обследуем. И точка.
Его уже разбирало нетерпение поскорее приехать. Между тем поезд бежал по совершенно
прямому, как линейка, полотну, на всех парах приближаясь к Ленинграду. Низкая, болотистая,
облитая дождем ровная земля, поросшая не то кустарником, не то мелколесьем, скучно летела
назад - чем ближе к полотну, тем быстрее, чем далее, тем медленнее, и где-то очень далеко на
горизонте, во мгле, словно и вовсе стояла на месте, чернея обгорелыми пнями. Через каждые
шесть секунд мимо окна проплывал прямой и тонкий, темный от дождя телеграфный столб.
Штабеля мокрых березовых дров, поворачиваясь углами, быстро проскакивали на полустанках.
Тянулись вскопанные огороды, полосы отчуждения и будки стрелочников.
Проводник принес билеты и потребовал за постельные принадлежности.
Филипп Степанович распорядился, и Ванечка выдал. Получив, кроме того, трешку на чай,
проводник объяснил, что через десять минут будет Ленинград, и поздравил с благополучным
прибытием.
Филипп Степанович обстоятельно осмотрел билеты и передал их Ванечке.
- Ванечка, приобщи эти оправдательные документы к делу, - сказал он с той
неспешной и солидной деловитостью, с какой обыкновенно относился на службе к
подчиненным.
И в его воображении вся эта поездка вдруг представилась как весьма ответственная
служебная командировка, имеющая важное государственное значение.
Мимо окон пошли тесовые дачи в шведском стиле, заборы, шлагбаумы, за которыми
стояли городские извозчики. Потом мелькнули полуразрушенные кирпичные стены какого-то
завода, ржавые котлы, железный лом, скелет висящей в воздухе водопроводной системы...
Потом потянулась длинная тусклая вода.
Она все расширялась и расширялась, насквозь подернутая оловянной рябью, пока не
превратилась в нечто подобное реке. За нею, за этой водой, сквозь дождевой туман, сквоз
...Закладка в соц.сетях
