Жанр: Драма
Мы строим дом
...еведен из подсобных рабочих в ведущие инженеры лаборатории в"--
670.
Об этом я узнал совсем недавно.
Мы строим дом. Дело дошло до стропил, на которые ляжет крыша. Это уже
не шутки.
Если залезть на вершину сруба, то увидишь под собой крышу старого дома
с законченным квадратом трубы. Дом стоит, как в просторной коробочке,
обнесенный толстыми бревенчатыми стенами, и ему, наверное, грустно. Он
догадывается, что дни его сочтены, и новая крыша, высокая и шиферная, даст
приют этим людям, которых так хорошо знает.
Планки, прижимающие влажный от моросящего дождя рубероид, поросли
мохом. Краска на стенах облупилась, и доски отливают сизым голубиным цветом.
Наш старичок нахохлился и угрюмо смотрит в землю. Хотя какой он старичок?..
Мой ровесник, ему нет и тридцати.
Ко мне наверх поднимается Феликс и, ухватившись рукой за укосину
стропил, смотрит вниз.
— Вот бы отец порадовался, — стараюсь бодриться я. — Такой домина...
Феликс молчит. Наверное, он представляет отца, с удивлением
оглядывающего нашу постройку. "Угу..." — говорит он, и я начинаю спускаться
Феликс наваливается грудью на стропилину и смотрит вниз, на залатанную
крышу. Его недвижимая фигура в старом отцовском макинтоше долго
вырисовывается на фоне серого вечернего неба...
И никто не знает, что Феликс умрет через два года, вскоре после того,
как мы построим дом. Дом, которым он хотел всех нас соединить.
И вот приходит время разбирать остатки старого дома. Комната. Кухня.
Мы решаем делать это в будни, узким кругом. Еще с вечера приезжает
Феликс. Последняя ночевка в старых, много видевших стенах. Завтра этого дома
не будет...
Феликс ходит по комнате, заложив за спину руки. Поскрипывают и
прогибаются половые доски. Мы не спеша готовимся к ужину. Брат
останавливается и трогает рукой потолочную балку, с которой свисает лампочка
на шнуре. И я не знаю, о чем он думает: о том ли, что балка прочная и завтра
легко не дастся, или вспоминает, как много лет назад вошел с окаменевшим
лицом в эту комнату, чтобы попрощаться с матерью.
...Июль стоял синий, знойный, и мать все откладывала поездку в
Ленинград для сдачи крови. Она чувствовала себя неважно, но откладывала.
"Успеется, Коля, успеется, — мать пила пахучие капли и, посидев в тенечке,
шла стирать пеленки внука. — Куда я сейчас по жаре поеду? Наш пункт на
ремонте, надо искать другой. Димка капризничает, Надежда еле ходит, того и
гляди молоко пропадет. Вот дождь пойдет, и я съезжу. Дотерплю..."
— Шура, ты с этим делом не шути! — сердился отец. — Уже неделю как
просрочила. Я по себе помню: организм облегчения требует — привык. Давай я
с тобой съезжу .
Надежда спала как сурок, днем ходила с изможденным лицом, и мать
вставала по ночам к плачущему внуку. Я ночевал на чердаке.
В то утро отец ушел за грибами один, не добудившись меня.
Но через час его вытолкнула из леса неведомая сила, и он уже подходил к
калитке, когда я с сандалиями в руках выбегал с участка, чтобы вызвать
"скорую".
"Мама умирает!.." — только и успел крикнуть я, и отец, охнув, бросил
корзинку и побежал к дому.
...И потом в автобусе, когда мы ехали с кладбища, кто-то сел рядом со
мной и попытался привлечь к себе. Я не хотел, чтобы меня жалели, и хмуро
повернулся к окну. Я еще надеялся, что это сон. Снились ведь и раньше
кошмары.
"Да-а, — вздохнули сзади, когда ветки деревьев перестали хлестать по
крыше автобуса и мы выехали на шоссе. — Блокада свой оброк собирает...
Такая молодая — пятьдесят семь лет..." И я услышал то, что уже знал: матери
требовалось вовремя сдать кровь. Восемьсот граммов. Привычка.
Мне еще долго чудилось при виде женщины в кремовом плаще, что это идет
мама своей легкой походкой. Сейчас она подойдет...
Феликс поскрипывает полом, иногда останавливается и отрешенно смотрит в
угол комнаты или на стол. Саня, не замечая никого, режет хлеб. Никола,
закусив губу, бьет на кухне мух. "Ах ты, собака! — лупит он журналом по
стене. — Будешь у меня знать!.."
Я выхожу на улицу. Сквозь листву пробивается от дороги свет. Темнеет
погреб раскрытой дверью. Скамейка. Лужи. Покосившийся местами забор. Сколько
всего было на этом участке земли...
Стукает калитка, и я слышу негромкие голоса сестер. Вот так новость!
Приехали на ночь глядя.
— Чего это вы?..
— С домом попрощаться...
— А мы как раз за стол садимся, — я целуюсь с ними в темноте. --
Идите, я сейчас.
Утром мы разводим костер и несем к нему старые тряпки, матрацы,
обувь... Сестры заступаются за некоторые вещи, но Феликс неумолим:
— Сжигаем все, что горит. Кроме того, что на нас и постельного белья.
— Постой, Феликс...-- испуганно смотрит Никола. — А инструмент?
Топоры, стамески...
— Инструмент оставляем, балда!
Никола веселеет и переносит в погреб свои чемоданы.
— А буфет? Он же еще хороший...-- плачется Надежда. — Жалко. Посуду
будет некуда ставить. И табуретки...
Феликс отходит от дымящегося костра и долго трет глаза.
— Надежда! — говорит он. — Если вы приехали торговаться из-за этого
барахла, то чешите обратно. Буфеты, табуретки, тапочки...
— Правильно! — Саня весело бросает в костер охапку заскорузлых
пиджаков и рваное сомбреро. — Чего в новый дом тащить! Наживем!
Сестры удручены, но спорить дальше не решаются.
Феликс не спеша тягает к костру старые вещи.
На дверном косяке — частые поперечные царапины. Стершиеся имена и
даты. Феликс осторожно выбивает дверную коробку и несет ее на улицу. Мы с
ним склоняемся над крепким еще четырехугольником и пытаемся разобрать
надписи. Тяжело... "Оставим, — говорит Феликс. — Что-то надо оставить от
старого дома". Он несет коробку в погреб и прислоняет к стене.
Мы с Молодцовым терзаем крышу. Никола уворачивается от летящих досок и
носит их к забору.
Доски легкие и желтые. Они служили потолком на чердаке. Некоторые сучки
и щелки с застывшей смолой кажутся мне знакомыми.
...Ты лежишь на сене у открытого окна и смотришь, как у потолка мечется
случайно залетевшая бабочка. Оса, которую лучше не трогать, прилипает на
мгновение к теплой доске и с жужжанием устремляется дальше. "Тимошка, ты на
чердаке? — зовет мать. — Иди клубнику есть".
Доски легкие и желтые. Я отрываю их, переворачиваю и разглядываю
рисунок. Да, они мне знакомы.
У меня в руках кожаная коричневая сумочка. Мягкая и пухлая. Как она
оказалась на чердаке?.. Слабый запах духов "Красная Москва", знакомый мне с
детства.
Бумаги.
"Ой, облигации, наверное, здесь! — радуется находке Надежда. — Надо
же! А мы с папой весь дом тогда обыскали. На чердаке нашел, да?"
Я осторожно выкладываю на стол конверты, блокнотик, книжицы
удостоверений, пачку каких-то квитанций, потрепанные ноты, бумаги и бумажки.
Нет, облигаций в сумочке нет. Есть документы.
Маленький, незнакомый нам архив.
Старая-старая записка. Очень старая. "Шура, я буду жать тебя сегодня
вечером в конце Астраханской. Николай".
Большое вишневое удостоверение. "Северная правда". Кострома.
"...состоит на службе в редакции газеты в должности корректора.
Действительно по 1 октября 1927 г.". Такое же удостоверение на имя отца,
только должность другая — технический секретарь.
— Это когда батя матушку из Тамбова увел, — задумчиво улыбается
Феликс. — В Ленинграде ее первый муж преследовать начал, и батя увез ее в
Кострому. А через год Бронька родился и они вернулись...
Удостоверение члена Осоавиахима с маленькими разноцветными марочками.
Удостоверение "Почетный донор СССР". "...награждаются лица, многократно
сдававшие кровь для спасения жизни раненых бойцов и командиров Красной Армии
и гражданского населения..."
Письмо отцу. Автор неизвестен, есть только номер московского телефона,
служебный. Не письмо даже — записка.
"Дорогой Ник. Павлович!
Пользуясь случаем, посылаю вам сердечный привет и пожелания новых
успехов в работе и крепкого здоровья. Как-то все срывается с командировкой к
вам, но надеюсь, что в этом году все же смогу побывать в ваших краях.
Ник. Павл. Черкните несколько строк о себе, о своем быте, об отношении
к Вам. Не скрывайте и не стесняйтесь, Вы заслужили, Ник. Павл., чтобы к Вам
было человеческое отношение и постоянная забота. Вы много сделали для партии
и народа. Да, да! Не преуменьшайте и не принижайте своего труда. Он
благородный и непосредственно помогает великому делу строительства
коммунизма.
Крепко жму руку, с приветом...
подпись (размашиста и непонятна)".
На этом же листе отцовской рукой написано: "Шура, если я умру, обратись
к нему — он поможет".
Записка переходит из рук в руки, и мы пытаемся угадать подпись, но
тщетно. --"Надо же, — удивляемся мы, — на бланке ЦК КПСС. Кто же у него
там был знакомый? Никогда не слышали".
Я вспоминаю, как мы все мыкались в нашей квартире на 2-й Советской.
Феликс писал куда-то, просил поставить нас в особую очередь или дать жилье
до подхода. Приходили комиссии, составляли акты. Депутат, задевая шляпой
пеленки, пугливо пробирался по коридору школьный родительский комитет давал
мне какие-то ходатайства. Отец вместе со всеми подписывал письма и ехал на
дачу — мерзнуть до поздней осени в нашей избушке. Прав ли он был, что не
написал коротенькое письмо в Москву? Не знаю Не мне его судить.
Еще одно письмо — треугольное, на бумаге в косую линейку, датированное
1946 годом, и с овальным штемпелем "Доплатное". Это что такое? Детский
почерк, почти каракули. Я читаю вслух.
"Привет из далекого Приемника Распряделителя.
Добрий день или вечор, дорогой Николай Павлович и Александра
Александровна. Хочу перыдать свой гарачый прывет что меня отправляют в спеть
дет дом. Нас от везили в дет дом 27 октября я буду писать вам письмы из дет
дома буду вычица в третьим класе на пяцерки и пишите мне почасте письмы и
больше нима чаго писать до свиданя Николай Павлович и Александра
Алескандровна жму крепка вашы руки. Дасвидание".
— А-а! Это Петро! Петруша! — вспоминают сестры. — Феликс, помнишь?
Беспризорник, папа его в командировке подобрал. Он у нас долго жил, они с
Юркой на полу спали.
— Помню, — кивает Феликс и берет письмо. — Батя его привез — вот,
говорит, подобрал на станции. Мать пацана приняла, а батю выставила. Решила,
что пацан его, нагулял где-то. Батя всю ночь под окнами ходил, просил нас
открыть. А парень грязный, оборванный, мать заплакала, стала его в ванной
мыть, воду включила и вышла, а он пальцем кран затыкает — боится, что вся
вода вытечет. Помню я этого Петруху, исчез потом куда-то...
— Ну не пропал же, — говорит Вера. — В детдом все же забрали...
Я разбираю обратный адрес на письме. "Барановичская область, г.
Новогрудск, ул. Ленина, Д. П. Р. МВД". Ни имени, ни фамилии.
Где сейчас этот Петруха? И Петруха ли? Вспоминает ли он хоть иногда,
как в детстве попал в Ленинград и жил в большой семье у Николая Павловича и
Александры Александровны? А может, он нашел своих родителей и все у него
хорошо? И хочется верить, что так оно и случилось. Хочется верить...
Сестра берет твердый лист бумаги, сложенный вдвое, разворачивает.
Стихи. Ольга Берггольц. Четкий почерк матери, чернила.
Мы говорим из Ленинграда...
Здесь утро, солнце и Нева...
Полна сентябрьской прохладой,
В садах колышется листва.
И золотые шпили блещут
В прозрачной, грозной тишине.
И чайки розовые плещут
Крылом точеным по волне.
Все так же царственно спокоен,
Овеян часом тишины,
Наш город — труженик и воин --
Встречает новый день войны...
Еще лист со стихами. Опять Ольга Берггольц.
Теперь — карандаш. И почерк не такой четкий, слабый.
Дарья Власовна, еще немного,
День придет — над нашей головой
Пролетит последняя тревога
И последний прозвучит отбой.
И такой далекой, давней-давней
Нам с тобой покажется война
В миг, когда толкнем рукою ставни,
Сдернем шторы черные с окна.
На обоих листах даты: 1941 год.
Надежда откладывает стихи и хлюпает носом:
— Ничего не помню. Ничего...
— Ну ладно, ладно, — прижимает ее к своему плечу Саня. — Ладно.
Блокаду Надежда не помнит, сколько ее ни расспрашивай. Она помнит
только, как в июне сорок пятого ее нес по Невскому военный на руках, играл
оркестр, летели букеты цветов, а мать бежала где-то рядом и плакала. Надежда
думала, что мать боится потерять ее, и кричала, обхватив военного за шею:
"Мамочка, я здесь! Не плачь, мамочка, я здесь!"
...Мы продолжаем разбирать документы. Удостоверения к материнским
медалям. Вот они, оказывается, где...
Орденская книжка 1945 года.
"...Орден "Материнская слава" в случае смерти матери вместе с орденской
книжкой остается в семье для хранения как память".
Я собираю разложенные на столе бумаги и кладу их обратно в сумочку.
Сохраним.
...Я сижу на скамье в предбаннике и смотрю в приоткрытую дверь на
улицу.
Я уже намыл и напарил сына, и теперь он, с платком на голове, пьет на
веранде чай. Жена рассказывает ему, как наш Джуль бился сегодня с двумя
забежавшими на участок собаками.
Сын прихлебывает из блюдечка, слушает и порывается свистеть в
позеленевшую гильзу, которую я выкопал в огороде. "Не свисти, — слышу я
голос жены. — Денег не будет. И вообще дай ее сюда. Знаю, что дедушки Коли.
Попьешь чай, отдам".
Я зачем-то наплел сыну, что мой отец оборонял наш участок от фашистов,
и теперь сын не расстается с гильзой и требует от меня подробностей.
Прихваченная веревкой дверь поскрипывает на ветру, в щель тянет
приятной прохладой, и в предбанник залетают первые желтые листочки.
Бане, как и дому, уже шесть лет, и она слегка потемнела внутри. Усохли
доски на стенах — в ту осень мы спешили и ставили их влажными. Немного
просела печка с закопченным котлом.
Я редко топлю нашу баньку — неинтересно париться одному.
Нет Феликса. Его нет уже три года. И никогда больше не будет...
Молодцовы приезжают редко. Саня, как и предсказывал Феликс, пошел в
гору, и отпуск они проводят на юге. Они говорят, что грустят по Ленинграду,
по нашему тенистому участку, иногда звонят, поздравляют с праздниками, но
выбраться из Москвы им не так просто — там у них немного другая жизнь.
Правда, прошлым летом Саня приезжал на несколько дней в командировку, и
мы с ним ходили на кладбище — к родителям и Феликсу, а потом парились,
вспоминали, как играли в футбол, строили дом... И нам было грустно.
Старшая сестра Вера развелась с Удиловым, и тот приезжал несколько раз
в ее отсутствие — забирал чемоданы с инструментами, коробочки, долго
жаловался на сыновей и мою сестру, я молчал, поил его чаем, предлагал
растопить баню, но он отказался и уехал поздней электричкой. Я помог ему
донести до станции чемоданы.
Каменка, если плеснуть на нее из кружки, коротко взвизгивает и выдыхает
невидимый пар. На пол я набросал свежего сена, и оно пахнет. Этому научил
меня Феликс. Он успел попариться в бане.
Последние месяцы он жил в недостроенном доме, ездил отсюда на работу, и
все у него складывалось плохо.
В институт пришел новый директор, занялся реорганизацией, начались
интриги, Феликсу пришлось спасать свою лабораторию от распыления, добивать
очередной прибор и представать перед аттестационными комиссиями, где усердно
интересовались его образованием и прошлым.
Феликс, как утверждали очевидцы, вел себя на этих комиссиях дерзко и
непочтительно.
Что произошло у них с Лилей, никому не известно, но в тот год Феликс
вдруг замкнулся и стал жить на недостроенной даче, встречая нас за столом,
заваленным бумагами.
Сестры пытались улыбаться Феликсу, но улыбки получались нервные и
холодные. "Что-то наш старший задурил, — подбирались они к разговору. --
Задурил..." Феликс отодвигал кресло, потягивался, глядя в высокий потолок, и
начинал приводить себя в порядок: брился, влезал в джинсы, надевал свежую
рубашку и с улыбкой выходил на кухню.
— Я хозяин своей жизни! — Он протирал подбородок одеколоном и бодро
оглядывал себя в зеркало, словно собирался на танцы. — Как захочу, так ей и
распоряжусь. Так что не надо петь мне песен...-- он подмигивал Молодцову. --
Правильно, Саня?..
Саня улыбался с грустными глазами и шел в свою комнату, где на гвоздях
висела рабочая одежда. Иногда они ходили прогуляться на пару, и сестры
беспокойно качали головами и шептались.
Зима в тот год стояла лютая, скрипучая, и Феликс возвращался вечерами с
работы, входил в темный остывающий дом, разводил огонь и готовил себе кофе,
чтобы посидеть за бумагами.
Я приезжал к нему несколько раз, он молча жал мне руку, пропускал
вперед и шел за мной, плотно закрывая двери. Мы вели неспешные разговоры.
Говорил в основном он.
— Нет, все-таки ты неправильно живешь... — Феликс поднимался с новой
упругой тахты и включал переносной телевизор. Я видел, что ему приятно
принимать меня в уютной комнате с книгами, глобусом, столиком на колесиках и
привезенными из венгерской командировки магнитофоном и кофемолкой. То ли
Феликс надеялся вернуться к Лиле, то ли не имел времени заехать к ней, но
весь его гардероб умещался на двух плечиках, повешенных у двери, и от этого
просторная гостиная, обитая смуглой, как кожа метиса, вагонкой (мы травили
ее морилкой), походила на мастерскую свободного философа, где страдают в
одиночестве, но радуются сообща. — Да, я вчера думал о тебе. Все-таки ты
неправильно живешь, — Феликс прищуривал глаза и смотрел за окно, на
заснеженный участок. — Тебе надо составить замысел жизни. Писать так
писать, а не пописывать. Бросить, например, все к черту, запереться на три
месяца и написать повесть. Или роман. И дневник ежедневно веди, не
лодырничай. А то статьи, рассказики... Брось ты эти компании — Гарик из
консерватории, Марик из обсерватории...
Я говорил, что уже давно не хожу ни в какие компании, и Феликс
закуривал новую сигарету и щурился в бесконечность:
— Все равно... Тебе надо упереться и вкалывать, а вы привыкли щадить
себя. Нет, неправильно ты живешь...
И мне было жаль брата: я почему-то думал, что неправильно живет он, а
не я но сказать не решался.
К Лиле он так и не вернулся.
После внезапной смерти Феликса его лаборатория распалась.
Новый начальник никого не называл вредителями и болванами, не беспокоил
ночными телефонными звонками, с сотрудниками был вежлив, но работать вдруг
стало неинтересно, и многие уволились.
Те, кто остался, добились, чтобы последний прибор Феликса был назван
его именем.
Я видел этот аккуратный приборчик на двух выставках, и мне было приятно
и горько прочесть на нем нашу с Феликсом фамилию. Прибор запатентован в
нескольких странах, и уже после смерти Феликса на его имя пришло несколько
восторженных писем от его зарубежных коллег. На письма ответили мы с Лилей.
Феликс все-таки утер нос японцам.
Я сижу в предбаннике и смотрю, как ветер кружит листву.
Сестры и Лиля приезжают на дачу редко, и многие завидуют мне — во!
считай, весь дом твой! Живи да радуйся...
Иногда я хожу по пустому дому, останавливаюсь возле старой дверной
коробки с нашими густыми засечками — мы врезали ее в дверь детской комнаты
и покрыли лаком, трогаю дерево рукой и иду в комнату Феликса. Я сажусь на
его кресло и вглядываюсь в лицо брата на большой фотографии. "Я вчера думал
о тебе..."
Ветер кружит листву и сыплет ее на землю.
Наш старый домик остался только на фотографиях. Их несколько, и на
каждой из них — лишь часть нашей семьи. Время не собрало нас вместе: есть
Бронислав и Саша, но нет меня есть я, но уже нет старших. Но домик есть на
всех. Мы стоим возле матери и отца и смотрим в объектив. За нашими спинами
— домик...
Говорят, душа человека жива до той поры, пока о нем хотькто-нибудь
помнит. И хочется верить, что это так. Я часто вспоминаю отца, мать, старших
братьев и рассказываю о них сыну. Он хмурит брови и внимательно слушает.
Хочется верить...
Зеленогорск, 1987-2001 г.
х х х х х
Закладка в соц.сетях
