Жанр: Драма
Мы строим дом
...Есть у меня три верховые
лошади с седлами, два охотничьих ружья и боевой карабин. Помощником у меня
работает один курсант нашего училища.
В тундре очень много дичи, на которую мы попутно охотимся, так как
питание возить с собой по тундре очень трудно.
Феликс, деньги я тебе пошлю переводом, так как в письме они могут
пропасть, но в этом письме посылаю тебе десять рублей для пробы.
Деньги (которые пришлю скоро, как получу) бери понемногу, а то могут
отнять другие ЗК — там ведь всякие есть. Я много наслышался здесь об этом.
Феликс! Обязательно учись, иначе ты окажешься в очень незавидном
положении по окончании срока. Если ты будешь учиться, это вызовет к тебе
уважение окружающих товарищей и начальства, а главное — ты меньше потеряешь
в жизни, так как с образованием ты всегда выйдешь на верную дорогу. Будь
справедливым и честным — это поможет тебе в жизни там.
Вещи свои храни в каптерке. Как у тебя вообще с одеждой? Если можно
присылать к тебе что-нибудь из вещей, то мы с мамой пришлем.
Денег я зарабатываю не очень много, но побольше, чем ты, так что буду
высылать тебе понемногу. Дело только в том, что деньги я не получаю на руки,
а только за них расписываюсь. Получу в конце сезона.
Есть ли у тебя книги? Напиши, как с книгами, дают ли читать? Кто
начальник лагеря? Если этого нельзя писать — не пиши!
Места там у тебя, конечно, красивые... Когда освободишься, мы поедем
вместе побродим.
Не хочу тебе читать мораль, но в твоем нынешнем положении ты должен
понять, прочувствовать: все, что дается не своим трудом, стоит дешево, но
платить приходится дорого. Надолго ли хватило бы этого шоколада и ста рублей
денег? Этим положения не спасешь... Мы с тобой старшие и должны помогать
матери, тянуть за собой остальных, быть примером во всем, у нас две сестры,
которых надо вывести в люди, два брата, один из которых только народился...
Надо, чтобы все в нашей семье получили хорошее образование, крепко стали на
ноги. Постарайся усвоить на всю жизнь: не твое — не бери!
Ничего, Феликс, и твой срок конец имеет, и конец будет ближе, если ты
будешь хорошо работать, учиться и слушаться. Не обращай внимания на тех, кто
будет тебе говорить, что слушаться — это плохо. Учти, что при твоем
положении послушание — твое спасение.
Феликс, много писать не о чем. Написал самое главное. Теперь до
свидания.
Не унывай, я буду писать тебе почаще. До следующего письма.
Целую тебя, Броня".
Брониславу шел двадцать второй год.
Отец второй месяц в больнице — сердце... Юра, Вера и Надежда --
школьники. За учебу надо платить. Я только-только научился ходить. Мать
берет мне няньку на полдня и идет работать. Вечером я ковыляю по квартире,
пищщу, рву бумагу и мешаю сестрам учить уроки. Юрка за старшего, но он
целыми днями гоняет во дворе мяч, надавав сестрам пинков и указаний.
Мать приходит поздно.
"1 июля 1950 года
Здравствуй, дорогая мама!
Сегодня получил твое письмо до востребования, которому был очень рад. Я
понимаю, что тебе сейчас очень трудно без папы, но ты не падай духом: у тебя
хорошие дети, которые тебя никогда не покинут.
Папа поправится, и, надеюсь, все пойдет хорошо. От Феликса я получил
позавчера письмо, когда прибыл на базу за продуктами, и ответил ему. Мама,
ты только не плачь, дела наши не так уж плохи. Нас у тебя шестеро, и все мы
тебя любим. Вот увидишь — мы еще не раз порадуем тебя и папу, и вам будет
чем гордиться. Феликс и сам глубоко переживает свое положение, а это уже
хорошо. Парень он умный, с характером, и думаю, сделает правильные выводы на
всю жизнь.
Сейчас я прибыл на базу с авансовым отчетом и вожусь со всякими
накладными и расписками на гвозди, муку, лошадей, седла, карты и т.д.
Погода здесь очень необычная: сразу можно ожидать и дождя, и града, и
снега. С ватником и высокими резиновыми сапогами я не расстаюсь ни на день,
так как везде болота и холодно.
Сейчас у меня три лошади вместо 46 оленей. Работать на лошадях,
конечно, труднее, так как они проваливаются в оттаявшую мерзлоту, но зато по
дороге можно быстро скакать верхом. Со мной работает помощником Генералов
Слава — курсант третьего курса. Парень он хороший, веселый, но любит
поспать. Если же даешь ему работу — сделает вовремя и хорошо. Я им доволен.
В бригаде же рабочие разные. Один — немец с Поволжья, работящий,
тихий. Другие — русские. Один отсидел 9 лет (с 16 лет), другой отбывает
принудработы первый год и ругается все время, что я вычитаю 25 процентов его
зарплаты по исполнительному листу.
С отчетами я кое-как справляюсь, но за май месяц недосчитался 400
рублей — или потерял чью-то расписку, или уплатил кому-нибудь в тундре и не
взял расписку.
Норму пока не выполняю, так как рабочих у меня только трое, а нужно
пять. В тундре мы взрываем мерзлоту аммоналом и роем котлован, в который на
глубину 3,5 метра ставится геодезический сигнал высотой 7,5 метра. Мое дело:
найти место в тундре для этого сигнала, организовать работу, следить за ее
ходом, принять постройку, проверить, проследить, чтобы все было сделано
именно так, как нужно. Это очень трудно — особенно заставить рабочих
соблюдать технику безопасности. При взрывных работах камни и мерзлый грунт
летят на высоту 200-300 метров и свистят, как снаряды. Только и смотри,
чтобы в голову не попало.
Все трудности, которые имеются у меня, это организационная и
финансовая. Финансовая — в смысле отчетности. На каждого рабочего я веду
лицевой счет, плачу им деньги, даю продукты, обмундирование. Все, что
получает звено, висит на мне, и я буду отчитываться, если чего не хватит.
Здесь очень хороший театр, и каждый день присутствия в Воркуте мы проводим в
театре. Хотя в городе нет деревьев, выросших здесь, но каждое лето улицы
усаживают елками, привозимыми с юга, сеют на газонах овес, ячмень, траву
тимофеевку и метелки. Получается симпатично.
До 21 июня мы переезжали и перевозили металлические сигналы на оленях.
У меня был оленевод с семьей и 46 оленей. Обеспечивали все перевозки. Но с
наступлением жары на оленях работать уже нельзя, они подались на север, а я
получил лошадей и одного конюха.
Феликсу числа 15-го я пошлю денег рублей 100, так как в лагерях больше
ста рублей нельзя иметь.
Получил от Галки телеграмму из Москвы о том, что она выехала 1 июля.
Что это за дом отдыха, куда она поехала? Знаю, что "Интуриста", но до каких
пор она там будет, с кем, когда приедет — не знаю. Она пишет мне очень мало
писем. Я пишу редко, но значительно чаще, хотя и работаю в тундре. Наверное,
папа был прав: она немножко зазналась после повышения своего отца. Но я еще
не спешу разочаровываться...
Мама, я хочу заказать у ненцев бурки, пришли размеры ног ребят: Юры,
Веры, Нади. Тимошке куплю без мерки самые маленькие меховые бурки с узорами.
Живем в тундре в палатке. До сегодняшнего дня мошек не было, так как
стояли холода, но после трех дней хорошей погоды и дождя их стало очень
много, и сегодня я уже получил накомарники на бригаду. На рекогносцировку
(так называется предварительный осмотр незнакомой местности) я езжу верхом
на лошади, со Славкой, который помогает мне.
В бригаде завелись вши, и приходится думать, в каком поселке устроить
бригаде баню, как отдать белье в стирку и т. п. Если будет возможность, то
пришли мне дуста, он очень хорошо помогает, и я спасаюсь только им: посыпаю
свои оленьи шкуры, на которых сплю, и вши не переползают. Благодаря этому у
меня пока этих "зверей" не завелось.
В Воркуте я хожу в форменном плаще, джемпере, с рубашкой и галстуком, в
черных брюках. В тундре — в резиновых сапогах, в брюках от робы, в синей
рабочей куртке, а внизу — рубашка с галстуком и джемпер.
Ношу усы: больше уважения от рабочих...
Вот так идут мои дела.
Сегодня мы со Славкой решили провести вечер в Доме инженера и техника.
Это, пожалуй, самой уютное и благоустроенное здание в городе.
Мягкие кресла, лампы-торшеры, ковры, радиола, небольшой буфет, бильярд,
книги, журналы. Сегодня понедельник, и здесь тихо. Славка читает, а я пишу.
За меня не волнуйся. Ты посмотрела, мама, на меня так грустно как-то,
когда двинулся поезд и я стоял у окна... Не бойся, я нигде не пропаду: не
маленький и здоров.
Если нужно пшено, горох, то я могу прислать — здесь свободно лежит в
магазинах. Впрочем, что я спрашиваю: конечно, нужно! Но выслать смогу только
в следующий приезд в Воркуту — очевидно, дней через 15.
Пиши мне, мама. Целую крепко всех. Броня".
И еще одно письмо — последнее, за тринадцать дней до гибели.
"22 июля 1950 года
Здравствуй, дорогая мама!
Получил от тебя сразу два письма. От Гали получил одно. До послезавтра
буду находиться на базе, так как готовлюсь к новому виду работ.
После твоего предупреждения я стал осторожнее с финансами и записываю в
журнал каждую казенную мелочь.
В воскресенье я уезжаю на юг: к реке Уса. Там уже не голая тундра, а
есть лес высотой 10-12 метров и толщиной до 30 сантиметров. Это я смотрел на
карте. В этом районе я пробуду месяца полтора и, очевидно, в Воркуту буду
приезжать крайне редко.
Я буду работать здесь август, сентябрь и часть октября. Галя будет
отдыхать приблизительно до конца августа и вернется к началу занятий в
университете.
С сегодняшнего дня из Воркуты в Ленинград стал ходить прямой поезд с
мягкими и жесткими вагонами. Цены на билеты снижены вдвое: теперь билет
стоит 156.00. Такой же поезд ходит через день в Москву. Стало совсем хорошо
с транспортом. В Ленинград отсюда мы поедем, таким образом, в мягком вагоне.
Это будет такое счастье — ехать домой из Воркуты...
Здесь сейчас тепло, температура доходит до плюс 26-27: загорать можно,
но не позволяют комары. Поэтому только при сильном ветре и солнечной погоде
удается (очень редко) снять рубашку и позагорать. Лицо и руки, конечно, уже
загорели давно и, как всегда летом, стали у меня черными.
Мама, Феликсу я сейчас тоже напишу. Денег ему вышлю рублей 50, так как
сейчас у меня много расходов по работе, а зарплаты не дают: дают только
деньги на производство работ и немного (достаточно) на питание. Свежего
здесь мало. Мяса нет никакого. Очень хочется колбасы. Когда Галка приедет с
юга, пусть пришлет немного копченой колбасы или корейки. Посылка из
Ленинграда идет 5-6 дней, так как ее сразу же отправляют прямым поездом.
Как здоровье папы? Привет ему и всем ребятам. Папе я заказал меховые
туфли, и, может быть, сделают теплые рукавицы.
Как дела на огороде? Посадили ли что-нибудь, кроме цветов? Есть ли
картошка (посажена ли)?
Здесь картошка только сушеная. В столовой солонина, квашеная капуста,
сушеная картошка и макароны. Сегодня, правда, был маринованный виноград. Вот
чего не ожидал!
Феликс пишет только то, что можно писать. Спрашивает у меня, много ли
он делает ошибок в письмах, боится разучиться писать.
Как там Юра учится? Понял ли он, что учиться нужно в году, чтобы
избежать переэкзаменовок, а следовательно — не портить себе лета? Легче
всего запустить учебу — на это труда своего не нужно тратить, но когда она
запущена — становится трудно. Пусть даже теперь для него служит примером
Феликс, который в тюрьме, в лагерных условиях, стремится учиться и старается
писать без ошибок! Он должен понять, что образование — могучее оружие, с
которым он всегда пробьет себе дорогу к интересной жизни и выведет других...
Парень он неглупый, но пора ему браться за ум, а иначе его ждет
незавидная судьба. Юра, ты вот что: не дури, а учись как следует, на
"хорошо" и "отлично", и тогда сам увидишь, как хорошо это для тебя, для
родителей и для школы.
Верочка с Наденькой молодцы, что хорошо учатся. Я им тут хотел послать
живого олененка с маленькими рожками, да ему нужен мох для питания, а в
Ленинграде его нет. Хлеб и другие продукты олени не едят: питаются только
мхом, листьями березки (карликовой) и травой. Постараюсь поймать им белого
медвежонка. Для этого ношу с собой соль: насыплю ему соли на хвост и поймаю!
Привет всем. Поцелуй, мама, всех ребят за меня и мужайся: все будет
хорошо. Когда я вернусь, мы придем с Галкой в гости и хорошо обо всем
поговорим.
Пиши, мама, мне и ребят заставь, должны же они свою речь развивать.
Пусть Юра с Верой напишут мне письмо. Я буду очень рад. И Надюшка пусть
напишет. Пусть пишут обо всем. Хорошо, ребята?
Ну, целую, ложусь спать. Уже два часа — солнце давно уже поднялось.
Целую еще раз. Броня".
И карандашная записка, которую Бронислав успел написать в больнице
города Воркуты. Она на медицинском бланке, и ее нельзя читать часто:
"Мамочка, береги детей.
Галка милая...
Простите, Броня".
Два машинописных листа с круглой печатью.
"Акт о несчастном случае, связанном с производством. Геодезический
отряд в"-- 36 Северо-Западного аэрогедезического предприятия. Коми АССР, г.
Воркута.
...Несчастный случай произошел 1 августа 1950 года в 20 часов в тундре,
в 12 километрах к западу от города Воркуты.
...При уничтожении остатков электродетонаторов и капсюлей-детонаторов,
вследствие неосторожно обращения с ним десятника-взрывника КУЗЬМЕНКО
произошел преждевременный взрыв от искры, попавшей в гильзу детонатора.
Исход несчастного случая: пострадавший умер в больнице, в городе
Воркуте около 2 часов 2 августа от отека легких на почве общей контузии и
шока".
Полупьяный десятник Кузьменко, который в акте упоминается без
инициалов, поленился ждать, пока сгорят положенные метры бикфордова шнура,
отрезал полметра, надеясь отбежать, и чиркнул спичкой...
Вспыхнувшая головка отскочила в ближнюю гильзу неряшливо рассыпанных
детонаторов.
Кузьменко отпрыгнул и повалился на землю, у него лишь обгорели сапоги.
Бронислав, шедший к нему во весь рост, не успел...
Вот и все.
Брат писал стихи. Они попали ко мне вместе с другими семейными
документами не так давно. Почти все они датированы 1947 годом. Брониславу
тогда было девятнадцать.
Говорят, что время лечит:
Дни проходят и года,
Угасают люди-свечи,
Только вспыхнут иногда.
Не хочу я быть свечою:
Таять, медленно гореть
И ненастною порою
От огня вдруг умереть.
Но сгореть придется все же:
Нас зажгли, и мы горим.
Но огонь мы свой не можем
Сделать ярким и большим.
Мне для жизни, для горенья,
Нужен воздух свежий, чистый.
И тогда сгорю без тленья,
Может, только будут искры.
Феликс в то время был под Иркутском. Когда погиб Бронислав, ему
исполнилось восемнадцать.
"20 августа 1950 года.
Здравствуйте, дорогие мои мамочка, папа, Юра, Вера, Надя и Тимка.
Мама, прошу тебя, держи себя в руках, это для ребят. Постарайся
поменьше плакать, ведь Броня очень этого не любил. Да, совсем плохо стало
без Брони. Теперь там у вас старший из детей Юра, и пусть он всегда
поступает, как Броня. Я Броню буду помнить всегда и следовать его примеру.
Мама, получил вчера твое письмо из Воркуты. Деньги, марки и бумага
дошли в целости. Большое за это спасибо.
Работаю по-прежнему на заводе, но уже не подручным у формовщика, а
прицепщиком. Электрические краны привозят и увозят детали, а я должен
отцеплять и прицеплять и после этого убирать землю, которую сбивают с
деталей (ведь тут же детали и отливают).
Сам я жив и здоров.
Как поживают остальные ребята? Мама, береги свое здоровье.
Вот хочу писать о другом, но мысли все сворачивают на него, на нашего
Броню. Мама, но плакать я не буду, мне уже 18 лет и притом все время
находишься на людях. Не подумай, что я стыжусь плакать. Нет. Но никто не
поймет моего горя, а будут только смеяться. А как хотелось бы забраться в
темный угол и плакать, плакать, как маленькому.
Мама, как живет Галя? Приезжала ли она в Воркуту?
Ну, до свидания. Не могу я больше писать. Крепко целую всех.
Поставьте Броне что-нибудь от меня.
Ваш сын и брат Феликс".
На фотографии Бронислава, которую после его смерти мать прислала
Феликсу в лагерь, надпись: "Феликс, будь таким же хорошим, как наш Броня".
Указ о помиловании Феликса вышел через полтора года.
Радио на нашей даче уже нет — я в строительной горячке перерубил
провода, и Никола возит с собой транзистор. Мы не спеша готовимся ко сну и
слушаем последние известия. Феликс на правах старшего поставил свой матрац
возле печки и по вечерам ложится на него, закуривает и рассуждает на разные
темы. В основном о текущем моменте и видах на будущее, исходя из прошлого. В
своем портфеле он постоянно носит вместе с пачками научных журналов один из
томов "Истории государства Российского" Соловьева. Иногда он зачитывает нам
целые страницы. Мы слушаем, удивляемся и затеваем исторические разговоры,
обнаруживая свою дремучую некомпетентность.
Из жизни наших пращуров мы помним только Киевскую Русь,
татаро-монгольское иго, деяния Петра I и Бородинскую битву. И отдельные
факты, случайно запавшие в память. Покорение Ермаком Сибири я помню,
например, благодаря одноименной картине Сурикова. А завоевание Казанского
царства — по пищалям и саблям в холодных переходах храма Василия
Блаженного, куда лет двадцать назад мы заходили с отцом.
Зато мы могли бы назвать более близкие даты сомнительной важности,
которые заучивали в институте.
Выясняется, что мы не слышали о "Повести временных лет" Нестора.
— Ослы! — торжествующе говорит Феликс. — Это про вас сказал
Евтушенко: "В какой стране живет — не знает, одно лишь ясно — близ Китая".
Не знать "Повесть временных лет"! Олухи!
Я говорю, что этот факт еще и о чем не свидетельствует. Да,
человечество пишет уже шесть тысяч лет. Пишет законы, нравоучения, описания
быта и правлений императоров, песни, басни, рассказы, романы и рецензии на
них, учебники пишет и некрологи, газетные статьи, анонимки, брошюры по
кролиководству, тексты для плакатов, эссе, диссертации и путевые заметки...
Ну и что? Хоть мы и освоили печатное дело только в Х\/I веке.
— Вот именно, — поддерживает меня Молодцов. — Иван Федоров и освоил!
Тамбовский, говорят, мужик, — улыбается он.
— Пра-авильно! — Феликс спускает ноги на пол и нашаривает валенки. --
Я об этом и толкую! Я толкую о том, что болванов, которые скулят, что у нас
дорогие и плохие магазины — не полная чаша, надо сажать за парты и класть
перед ними учебник истории.
Феликс находит свой портфель и достает из него томик Соловьева.
— Ведь наш с Тимофеем дед родился еще при крепостном праве! — Он
листает книгу. — Подумать только! Два поколения назад рабство на Руси было
закреплено законом. Лучины жгли! С голоду мерли!
Феликс говорил чистую правду. В послужном списке деда-химика, который
хранится в семейной шкатулке, указан год его рождения — 1860-й.
По нынешним временам, в нашем роду сплошные аномалии. Моя мать
родилась, когда ее отцу было 47. Я — когда матери шел 43-й.
Да, два поколения назад еще было крепостное право. Доживали свой век
бунтари-декабристы, и в Симбирске еще не родился Владимир Ульянов.
Интересная штука история.
— Сейчас я найду, как европейцы русских послов в хлевах размещали, --
обещает Феликс. — Чтобы вы не очень задавались нашим прошлым. А то кое-кто
думает, что мы всегда ходили в ботинках, пользовались электричеством и
облегчали нос посредством платка. Сейчас вы увидите, как жили наши предки...
— И перестанем удивляться, почему скороходовская обувь до сих пор
напоминает колодки, — вставляю я.
— А в грузинском чае попадаются палки! — улыбается Молодцов.
Феликс откладывает книгу, и мы вспоминаем, как несколько лет назад он
выбрал из пачки чая прутики и палки и послал их директору чаеводческого
колхоза с припиской: "Это что, чай, да? Обижаешь, дорогой..." И написал свою
фамилию и адрес без всяких пояснений. Вскоре ему прислали бандероль с
отменным сортовым чаем, испуганными извинениями и приглашением в гости.
Чаеводческий начальник обещал теплый прием и уверял, что самым строгим
образом взыщет с халтурщиков.
Феликс никогда не стыдился доверять свои мысли и чувства бумаге. А
также обнародовать их. Во время Карибского кризиса он отбил в Москву
телеграмму: "Борода и рубашка есть, прошу направить добровольцем на Кубу".
Через несколько дней Феликса вызвали в военкомат и мягко попросили не давать
больше подобных телеграмм: пусть он не волнуется — дела обстоят не так
плохо, чтобы посылать добровольцев.
— Да... — блестит глазами Феликс, что было, то было. А рубашка у меня
в самом деле была: черная, с погончиками, как у Фиделя. Мать сшила...
И я вдруг вспоминаю ту рубашку, Феликса с бородой, мать за швейной
машинкой "зингер" — она шьет мне такую же, с погончиками рубашку, а я хожу
по комнате и волнуюсь, что может получиться хуже, чем у старшего брата, или
зеленый репс материнской блузки плохо выкрасится в черный.
А потом я в этой рубашке вместе с приятелями протискиваюсь сквозь
густую толпу на Суворовском проспекте, чтобы ближе оказаться к проезжей
части, где два парня пишут мелом на асфальте: "Вива Куба! Вива Фидель!" И
милиционеры в синих еще мундирах с улыбками косятся на них и поторапливают:
"Живее, живее! Восклицательный знак побольше!" И нестерпимое желание увидеть
мужественную улыбку Фиделя, прокричать что-нибудь как можно громче, чтобы он
заметил тебя в толпе, заметил твою рубашку, кивнул бы и понял, какие у него
есть друзья. С такими не пропадешь.
И тяжелое чувство досады в поредевшей толпе, когда объявили, что Фидель
уже проехал другим маршрутом, и со стороны Невского цепочкой поползли
темно-синие троллейбусы...
Мне было тогда лет двенадцать, Феликсу — к тридцати, и он говорил, что
станет брать меня в свои компании при условии, что я смогу спокойно отжаться
тридцать раз от пола и двадцать раз присесть на каждой ноге. Как он.
И я по утрам и вечерам до дрожи в локтях отжимался от пахнущего
мастикой пола, считая сдавленным голосом: "...пятнадцать... шестнадцать..."
Потом я отлеживался на шелковистом прохладном паркете и старался не
прозевать мягкие шаги матери в коридоре — чтобы она не застала меня в
цыплячьей бессильности и не огорчалась. "Ну, сколько сегодня? — спрашивала
мать, когда я, сдерживая дыхание, шел мимо нее в ванную. — Продвигается?
Быстренько умывайся и иди завтракать, я уже суп погрела". Мать старалась
придерживаться традиции, заведенной в доме ее отца: "Завтрак съешь сам, обед
раздели с товарищем, а ужин отдай врагу". Были у нее и другие твердые
заповеди.
Я подчистую съедал завтрак, дважды в день пил вонючие пивные дрожжи,
чтобы набрать вес, тайком от матери выпячивал на ночь нижнюю челюсть,
стискивал зубы и заматывал голову, как при флюсе, полотенцем, чтобы иметь
волевой подбородок и характер, но утром обнаруживал подбородок съехавшим на
прежнее место, а локти все так же начинали дрожать на десятом отжиме от
пола.
...Условия старшего брата я выполнил к четырнадцати годам, когда уже не
стало матери, но Феликс как-то рассеянно выслушал про мои достижения,
похвалил, обещал в ближайшее время устроить мне экзамен и уехал в
Загородный, к своей второй жене Лиле, где и пропал надолго.
Друзьям, которым я много и смачно врал про похождения Феликса, я
сказал, что экзамен сдан в лучшем виде и теперь-то старший брат возьмет меня
в компанию — мы с ним погуляем на славу. А потом, может быть, я вообще
перееду к нему жить — он приглашал...
Феликс приехал, когда меня собирались исключить из школы и нужно было
идти на педсовет.
...Я подрался в раздевалке с сыном нашей нянечки, и она, огрев меня
шваброй, провопила в гулком вестибюле: "Ах ты, паршивец! Мать в гроб загнал,
а теперь моего сына искалечить хочешь!.."
Я пообещал нянечке, что скоро убью ее, и пошел на Синопскую набережную,
чтобы обдумать, как это лучше сделать. В школе я почему-то пытался скрывать,
что у меня умерла мать.
Я просидел среди штабелей бревен до темноты, и когда фонари на правом
берегу Невы перестали расплываться у меня в глазах, я взял портфель и пошел
на чердак большого дома на Мытнинской.
Меня поймали и привели домой на четвертый день.
Феликс приехал на пятый.
Он сидел возле дубового обеденного стола, курил, что-то отрывисто и
гневно говорил мне, а я, стоя у окна, слушал, как поскрипывает у меня под
ногами паркет, и почему-то больше не боялся брата.
Я тогда, конечно, не знал, что в тот период у Феликса все было очень
непросто в жизни.
Я находился в том неудобном для окружающих возрасте, который принято
называть переходным...
Я надеваю ватник и выхожу на улицу за дровами.
Да, мне тогда было четырнадцать, когда я подумал, что неплохо бы
покончить жизнь самоубийством. Свести, как пишут в книгах, счеты с жизнью.
Я сидел на подоконнике и смотрел на пустынный двор, где пузырились
лужи. Отец был в театре. От мысли, что я никому не нужен, мне делалось
невыразимо горько и грустно. Конечно, надо кончать с этой затянувшейся
шуткой, думал я. Раз! — и готово. Вот тогда они попрыгают, всплакнут
горючими слезами. Под "ними" я подразумевал отца, сестер, братьев,
племянника Димку и одноклассницу Ирку Епифанову.
Правда, насчет слез племянника я сильно сомневался: он по малолетству
мог и не понять, какого гениального дядьки лишился, а только обрадовался бы,
что мо
...Закладка в соц.сетях
