Жанр: Драма
Рассказы
... повел его в кафе и накормил жареным
мясом.
- Что ж, мистер Хаммураби симпатичный, - рассказывал после Ноготок. -
Только выдумки у него какие-то чудацкие - воображает, что если бы он жил в
этом самом Египте, то был бы там королем или вроде того.
А Хаммураби потом говорил нам:
- Малыш так трогательно верит, что выиграет, - это просто за душу берет.
Но мне лично наша затея, - тут он показал на бутыль с серебром, - начинает
внушать омерзение. Жестоко это, давать человеку такую надежду, и я страшно
жалею, что впутался в это дело.
Завсегдатаи нашей аптеки больше всего любили потолковать о том, кто что
купил бы на выигранные деньги. В разговорах этих обычно участвовали Соломон
Кац, Фиби Джонс, Карл Кунхард, Пьюли Симмонз, Эдди Фокскрофт, Марвин Финкл,
Труди Эдвардс и негр по имени Эрскин Вашингтон. Кто думал съездить в
Бирмингем и сделать там перманент, кто мечтал о подержанном пианино, кто - о
шетлендском пони, кто - о золотом браслете, кто хотел купить серию
приключенческих книг, а кто - застраховать свою жизнь.
Как-то раз мистер Маршалл спросил Ноготка, на что истратил бы деньги он.
- Это секрет, - объявил Ноготок, и, как мы ни бились, выведать у него
ничего не смогли. Так что мы просто решили: о чем бы он там ни мечтал, это,
должно быть, и впрямь нужно ему позарез.
Настоящая зима обычно наступает в наших краях только в конце января и
бывает довольно короткой и мягкой. Но в том году за неделю до рождества
начались небывалые холода. Их у нас до сих пор вспоминают - до того страшная
была стужа. В трубах замерзла вода; те, кто не удосужился запасти достаточно
топлива для камина, по целым дням не вылезали из постели, дрожа под ватными
одеялами; небо приобрело угрюмый и странный свинцовый оттенок, как перед
бурей; солнце побледнело, словно луна на ущербе. Дул резкий ветер, он крутил
сухие осенние листья, падавшие на обледенелую землю, и дважды срывал
рождественское убранство с огромной елки на площади возле суда.
В домишках у шелкоткацкой фабрики, где ютилась самая беднота, семьи
сходились но вечерам вместе и рассказывали в темноте разные истории, чтобы
хоть на время забыть о холоде. Фермеры прикрывали зябкие растения джутовыми
мешками и молились; впрочем, кое-кому из сельских жителей неожиданные морозы
были на руку - они закалывали свиней и везли на продажу в город свежую
колбасу. У входа в магазин Вулворта стоял Санта-Клаус в красном марлевом
балахоне - это был мистер Джадкинс, городской пьяница. У него была большая
семья, и потому все в городе были довольны, что в эти дни он трезв хотя бы
настолько, чтоб заработать доллар. В церкви несколько раз устраивали
праздничные вечера, и на одном из них мистер Маршалл нос к носу столкнулся с
Руфусом Макферсоном; они крупно поговорили, - впрочем, до драки дело не
дошло...
Как я уже упоминал, Ноготок жил на ферме, примерно в миле от Индейского
Ручья, - значит, что-нибудь милях в трех от города, прогулка изрядная и
довольно тоскливая. И все-таки, несмотря на холод, он ежедневно являлся в
аптеку и просиживал до закрытия, а так как день становился все короче, то
уходил он, когда уже было темно. Иной раз его подвозил на машине мастер с
шелкоткацкой фабрики, но это случалось редко, да и то часть пути ему
приходилось идти пешком. Вид у него был усталый и озабоченный, он всегда
приходил к нам иззябший и трясся от холода. Едва ли под красным свитером и
синими штанами у него было теплое белье.
За три дня до рождества он неожиданно объявил:
- Ну вот, я кончил. Теперь я знаю, сколько в бутылке денег.
В его словах была такая торжественная, глубокая вера, что в них нельзя
было усомниться.
- Давай, давай, сынок, сочиняй, - подхватил Хаммураби, сидевший в аптеке.
- Не можешь ты этого знать. И зря задуриваешь себе голову, ведь будешь потом
убиваться.
- Да что вы меня все учите, мистер Хаммураби. Я и сам знаю, что к чему.
Вот одна женщина в Луизиане, так она мне сказала...
- Слышал, слышал. Но пора об этом забыть. На твоем месте я пошел бы
домой, больше сюда не ходил и постарался бы позабыть про эту проклятую
бутыль.
- Мой брат нынче вечером играет на свадьбе в Чероки-сити, он мне даст
четвертак, - сказал Ноготок упрямо. - Завтра я попытаю счастья.
Назавтра я даже разволновался, когда Ноготок и Мидди явились в аптеку. У
него и в самом деле был четвертак, для пущей верности он завязал его в
утолок красного носового платка. Держась за руки, они с Мидди ходили вдоль
застекленных шкафчиков и шепотом советовались, что им купить. В конце концов
они выбрали крошечный, с наперсток величиной, флакончик цветочного
одеколона. Мидди тут же открыла его и полила себе голову.
- Ой, до чего ж дух приятный!.. Пречистая дева, я сроду такого не
слышала. Ноготок, родимый, дай-ка я тебе волосы сбрызну.
Но Ноготок не дался.
Пока мистер Маршалл доставал гроссбух, куда он записывал все ответы,
Ноготок подошел к стойке и, обхватив бутыль с серебром, стал нежно ее
поглаживать. От волнения у него блестели глаза, пылали щеки. Все, кто был в
это время в аптеке, столпились вокруг него. Мидди стояла поодаль, почесывая
ногу, и нюхала одеколон. Хаммураби не было.
Мистер Маршалл послюнявил кончик карандаша и улыбнулся:
- Ну давай, сынок. Так сколько там? Ноготок набрал побольше воздуху.
- Семьдесят семь долларов тридцать пять центов, - выпалил он.
В том, что он не округлил цифру, уже было что-то необычное - другие
непременно называли круглую сумму. Мистер Маршалл торжественным голосом
повторил ответ и записал его в книгу.
- А когда мне скажут, выиграл я или нет?
- В сочельник.
- Стало быть, завтра - да?
- Стало быть, завтра, - как ни в чем не бывало ответил мистер Маршалл. -
Приходи к четырем часам.
За ночь ртуть в градуснике опустилась еще ниже, а перед рассветом вдруг
хлынул по-летнему быстрый ливень, и назавтра обледеневший город так и
сверкал на солнце, напоминая северный пейзаж с открытки, - на деревьях
поблескивали белые сосульки, мороз разрисовал все окна цветами. Мистер
Джадкинс поднялся спозаранку и, неизвестно зачем, топал по улицам и звонил в
колокольчик, то и дело прикладываясь к бутылке виски, которую доставал из
заднего кармана брюк. День был безветренный, и дым из труб лениво полз
вверх, прямо в тихое замерзшее небо. Часам к десяти хор в пресвитерианской
церкви уже гремел вовсю, и городские ребятишки, напялив страшные маски,
совсем как в день всех святых, с диким шумом гонялись друг за дружкой вокруг
площади.
Около полудня в аптеку явился Хаммураби помочь нам все приготовить к
торжественному моменту. Он принес увесистый кулек с мандаринами, и мы умяли
их все до одного, бросая кожуру в новенькую пузатую печурку, которую мистер
Маршалл сам себе преподнес на рождество. Затем мой дядюшка снял со стойки
бутыль, старательно обтер ее и водворил на стол, передвинутый на середину
помещения. Этим его помощь и ограничилась; потом он развалился в кресле и,
чтобы как-то убить время, стал завязывать и развязывать зеленую ленту на
горлышке бутыли. Так что вся остальная работа свалилась на нас с Хаммураби.
Мы подмели пол и протерли зеркала, смахнули пыль со шкафов, развесили под
потолком красные и зеленые ленты из гофрированной бумаги. Когда мы кончили,
аптека приобрела очень нарядный вид. Но Хаммураби, с грустью оглядев плоды
наших трудов, вдруг объявил:
- Ну, теперь я, пожалуй, пойду.
- А разве ты не останешься? - оторопело спросил мистер Маршалл.
- Нет, нет, - ответил Хаммураби и медленно покачал головой. - Не хотелось
бы мне видеть, какое будет у мальчугана лицо. Как-никак праздник, и я
намерен веселиться напропалую. А разве я смогу, имея такое на совести? Черт,
да мне потом не заснуть.
- Ну, как угодно, - сказал мистер Маршалл и пожал плечами, но видно было,
что он глубоко уязвлен. - Такова жизнь. И потом, кто знает? Может, он
выиграет.
Хаммураби тяжко вздохнул.
- Какую цифру он назвал?
- Семьдесят семь долларов тридцать пять центов, - ответил я.
- Нет, это же просто фантастика, а? - воскликнул Хаммураби. Плюхнувшись в
кресло рядом с мистером Маршаллом, он закинул ногу за ногу и закурил
сигарету. - Если у вас найдется пастилка, я бы пососал, а то привкус
какой-то противный во рту.
Приближался назначенный час, а мы все трое сидели вокруг стола, и на душе
у нас кошки скребли. За все время мы даже словом не перемолвились. Игравшие
на площади ребятишки разбежались, и теперь с улицы доносился лишь бой часов
на башне суда. Аптека еще была закрыта, но народ уже прохаживался взад и
вперед по тротуару, заглядывая в витрину. В три часа мистер Маршалл велел
мне отпереть дверь. Минут через двадцать в аптеке яблоку негде было упасть.
Все нарядились, в воздухе стоял сладкий запах - это благоухали девчонки с
шелкоткацкой фабрики. Они проталкивались вдоль стен, карабкались на стойку,
лезли, куда только могли. Вскоре толпа выплеснулась на тротуар и запрудила
мостовую. На площади выстроились запряженные лошадьми фургоны и старые
фордики, в которых прикатили фермеры со своими семьями. Кругом шумели,
смеялись, перебрасывались шутками. Несколько пожилых дам возмущались
поведением мужчин помоложе - чего они толкаются и сквернословят, - но уйти
никто не ушел. У бокового входа собралась кучка негров, те веселились вовсю.
Раз уж представилась возможность поразвлечься, все старались не упустить ее
- ведь обычно у нас здесь такая тишь, редко когда что случается. Можно смело
сказать - в тот день у аптеки собрались все жители нашего округа, за
исключением больных и Руфуса Макферсона. Я огляделся, нет ли где Ноготка, но
его что-то не было видно.
Мистер Маршалл прочистил горло и захлопал в ладоши, требуя внимания.
Когда шум утих и нетерпение публики стало достаточно ощутимым, он выкрикнул,
словно на аукционе:
- А теперь слушайте меня все. Вот в этом конверте, - тут он поднял над
головами конверт из плотной бумаги, - так вот, здесь листок с ответом, и
известен он пока что лишь Господу Богу да Первому национальному банку,
ха-ха. А в эту книгу, - и он поднял другой рукой толстый гроссбух, - я
записывал цифры, которые вы мне называли. Вопросы есть?
Полнейшее молчание.
- Прекрасно. Теперь, если кто-нибудь вызовется мне помочь...
Никто не шевельнулся; казалось, толпу сковала неодолимая робость; даже
рьяные любители покрасоваться перед публикой, и те смущенно переминались с
ноги на ногу. Вдруг раздался громкий голос:
- А ну, дайте-ка мне. Посторонитесь маленько, мэм, будьте добры.
Это был Ноготок, он проталкивался сквозь толпу, а следом за ним
пробирались Мидди и долговязый парень с сонными глазами, - должно быть, тот
самый брат, который играл на скрипке. Ноготок был одет, как всегда, только
лицо оттер докрасна, надраил до блеска ботинки и так пригладил волосы, что
они прилипли к коже.
- Мы не опоздали? - спросил он, часто дыша.
Вместо ответа мистер Маршалл спросил:
- Стало быть, ты готов нам помочь?
Сперва Ноготок смутился, потом решительно кивнул.
- Есть у кого-нибудь возражения против этого молодого человека?
Тишина по-прежнему была мертвая. Мистер Маршалл передал конверт Ноготку,
тот спокойно взял его, но прежде, чем вскрыть, внимательно его оглядел,
покусывая нижнюю губу. Все это время толпа безмолвствовала, лишь изредка то
тут, то там слышалось покашливание да тихонько позвякивал колокольчик
мистера Джадкинса. Хаммураби, привалясь к стойке, усердно разглядывал
потолок; Мидди смотрела брату через плечо, и взгляд ее ничего не выражал,
но, когда Ноготок стал вскрывать конверт, она охнула.
Ноготок извлек из конверта розовую бумажку и, держа ее осторожно, словно
что-то очень хрупкое, еле слышно пробормотал какую-то цифру. Вдруг он
побелел, в глазах у него блеснули слезы.
- Эй, малец, да говори, что ли! - заорал кто-то.
Тут к Ноготку подскочил Хаммураби и взял, нет, выхватил у него из рук
бумажку. Прочистив горло, он начал было читать, как вдруг лицо его
исказилось самым комичным образом.
- Ох, Матерь Божия... - только и выдохнул он.
- Громче! Громче! - потребовали хором сердитые голоса.
- Жулье! - выкрикнул Джадкинс, успевший к этому времени основательно
накачаться. - Гнусное мошенничество! Это ж слепому видно!
Поднялась буря - от улюлюканья и свиста колыхался воздух.
Брат Ноготка порывисто обернулся, погрозил толпе кулаком.
- А ну, заткнитесь, заткнитесь, вы, дурачье, слышали? Не то вот сшибу вас
сейчас черепушками, так набьете себе шишек с дыню каждая.
- Граждане! - выкрикнул мэр Моуэс. - Граждане, ведь нынче, того,
рождество на дворе... Вы, значит, того...
Тут мистер Маршалл вскочил на стул. Он топал ногами и хлопал в ладоши,
пока не установился относительный порядок. Здесь стоит, пожалуй, упомянуть,
что, как мы впоследствии выяснили, Руфус Макферсон специально нанял
Джадкинса, чтобы тот затеял всю эту катавасию.
Когда страсти наконец улеглись, розовый листок нежданно-негаданно
очутился у меня в руках - как, я и сам не знаю.
Я с ходу выкрикнул:
- Семьдесят семь долларов тридцать пять центов!
От волнения я поначалу, конечно, не сообразил, что это та самая цифра,
которую назвал Ноготок. Это дошло до меня, только когда я услышал ликующий
вопль его брата. Имя победителя мигом облетело всю аптеку, и благоговейный
шепот пронесся над толпою, словно первый вздох бури.
А на самого Ноготка жалко было смотреть. Он захлебывался от рыданий,
будто ему нанесли смертельный удар, но когда Хаммураби посадил его себе на
плечи, чтобы показать толпе, он торопливо вытер глаза рукавом и расплылся в
улыбке.
- Надувательство! Подлое надувательство! - вновь рявкнул Джадкинс, но рев
его потонул в оглушительном грохоте рукоплесканий.
Мидди схватила меня за руку.
- Зубы! - взвизгнула она. - Теперь у меня будут зубы!
- Зубы? - переспросил я ошалело.
- Ну да, вставные зубы, вот на что мы истратим эти деньги. Теперь у меня
будут красивые белые зубы.
Но в ту минуту меня интересовало только одно - каким образом Ноготок
угадал?
- Эй, Мидди, скажи мне, - взмолился я, - скажи ты мне, Бога ради, откуда
он знал, что там ровно семьдесят семь долларов тридцать пять центов?
Мидди бросила на меня недоумевающий взгляд.
- А я думала, Ноготок говорил тебе, - ответила она совершенно серьезно. -
Он сосчитал. - Да, но как? Как?
- О, господи, да ты что, не знаешь, как считают, что ли?
- Он только считал, и все?
- Н-ну, еще он помолился немножко, - сказала оно после некоторого
раздумья и стала проталкиваться к братьям, но вдруг обернулась и крикнула
мне: - И потом, ведь он родился в сорочке!
И более вразумительного объяснения этой загадки я так ни от кого и не
слышал. Когда Ноготка впоследствии спрашивали: "Как это ты?" - он только
странно улыбался и переводил разговор на другое. Потом, через много лет, он
вместе с семьей переехал куда-то во Флориду, и больше мы о них не слыхали.
Но легенда о Ноготке жива в нашем городе и поныне. А мистера Маршалла до
самой его смерти, последовавшей в апреле прошлого года, неизменно приглашали
на рождество в баптистскую церковь - рассказывать эту историю ученикам
воскресной школы. Как-то раз Хаммураби отстукал об этом рассказ и разослал
его во многие журналы. Но он так и не был напечатан. Ему ответил только один
редактор, да и тот написал: "Если бы эта девчушка и вправду стала
кинозвездой, тогда в Вашей истории был бы какой-то смысл".
Но на самом-то деле этого не случилось, так зачем же выдумывать?
Компьютерный набор - Сергей Петров
Дата последней редакции - 26.01.00
Трумен Капоте
ДЕТИ В ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Перевод С. Митиной
Вчера вечером шестичасовой автобус переехал мисс Боббит. Сам не знаю, как
мне рассказывать об этом: ведь что там ни говори, мисс Боббит было всего
десять лет, и все же я уверен - в нашем городе ее никто не забудет. Начать с
того, что она всегда поступала необычно, с той самой минуты, когда мы
впервые ее увидели, а было это около года тому назад. Мисс Боббит и ее мать,
они приехали этим же самым шестичасовым автобусом - он прибывает из Мобила и
идет дальше. В тот день было рождение моего двоюродного брата Билли Боба,
так что почти все ребята из нашего городка собрались у нас. Мы как раз
угощались на веранде пломбиром "тутти-фрутти" и обливным шоколадным тортом,
когда из-за Гиблого поворота с грохотом вылетел автобус. В то лето не выпало
ни одного дождя; все было присыпано ржавой сушью, и, когда по дороге
проходила машина, пыль иной раз висела в недвижном воздухе по часу, а то и
больше. Тетя Эл говорила - если в ближайшее время дорогу не замостят, она
переедет на побережье; впрочем, она говорила это уже давным-давно.
В общем, сидели мы на веранде, и "тутти-фрутти" таяло у нас на
тарелочках, и только нам всем подумалось - а хорошо бы, сейчас произошло
что-нибудь необычайное, - как оно и произошло: из красной дорожной пыли
возникла мисс Боббит - тоненькая девочка в нарядном подкрахмаленном платье
лимонного цвета; она важно выступала с этаким взрослым видом: одну руку
уперла в бок, на другой висел большой зонт, какие носят старые девы. За нею
плелась ее мать - растрепанная, изможденная женщина, с голодной улыбкой и
тихим взглядом, тащившая два картонных чемодана и заводную виктролу.
Все ребята на веранде до того обомлели, что, даже когда на нас с
жужжанием налетел осиный рой, девчонки забыли поднять свой обычный визг. Все
их внимание было поглощено мисс Боббит и ее матерью - они как раз подошли к
калитке.
- Прошу прощения, - обратилась к нам мисс Боббит (голос у нее был
шелковистый, как красивая лента, и в то же время совсем еще детский, а
дикция безупречная, словно у кинозвезды или учительницы), - но нельзя ли нам
побеседовать с кем-нибудь из взрослых представителей семьи?
Относилось это, конечно, к тете Эл и до некоторой степени ко мне. Но
Билли Боб и остальные мальчишки, хотя всем им было не больше тринадцати,
потянулись к калитке вслед за нами. Поглядеть на них, так они в жизни
девчонки не видели. Такой, как мисс Боббит, - определенно. Как говорила
потом тетя Эл - где это слыхано, чтобы ребенок мазался? Губы у нее были
ярко-оранжевые, волосы, напоминавшие театральный парик, все в локонах,
подрисованные глаза придавали ей бывалый вид И все же была в ней какая-то
сухощавая величавость, в ней чувствовалась леди, и, что самое главное, она
по-мужски прямо смотрела людям в глаза.
- Я мисс Лили Джейн Боббит, мисс Боббит из Мемфиса, штат Теннесси, -
торжественно изрекла она.
Мальчишки уставились себе под ноги, а девчонки на веранде во главе с
Корой Маккол, за которой в то время бегал Билли Боб, разразились
пронзительным, как звуки фанфар, смехом.
- Деревенские ребятишки, - проговорила мисс Боббит с понимающей улыбкой и
решительно крутанула зонтиком. - Мы с матерью, - тут стоявшая позади нее
простоватая женщина отрывисто кивнула, словно подтверждая, что речь идет
именно о ней, - мы с матерью сняли здесь комнаты. Не будете ли вы так
любезны указать нам этот дом? Его хозяйка - некая миссис Сойер.
Ну конечно, сказала тетя Эл, вон он, дом миссис Сойер, прямо через
дорогу. Это единственный пансион у нас в городе, старый, высокий, мрачный
дом, и вся крыша утыкана громоотводами, - миссис Сойер до смерти боится
грозы.
Зарумянившись, словно яблоко, Билли Боб вдруг сказал - простите, мэм,
сегодня такая жарища и вообще, так не угодно ли отдохнуть и попробовать
"тутти-фрутти"; и тетя Эл тоже сказала - да, да, милости просим, но мисс
Боббит только качнула головой.
- От "тутти-фрутти" очень полнеют, но все равно merci вам от души.
И они стали переходить улицу, и мамаша Боббит поволокла чемоданы по
дорожной пыли. Вдруг мисс Боббит повернула обратно; лицо у нее было
озабоченное, золотистые, как подсолнух, глаза потемнели, она чуть скосила
их, словно припоминая стих.
- У моей матери расстройство речи, так что я вынуждена говорить за нее, -
торопливо сказала она и тяжело вздохнула. - Моя мать - превосходная
портниха; она шила дамам из лучшего общества во многих городах, больших и
маленьких, включая Мемфис и Таллахасси. Вы, разумеется, обратили внимание на
мое платье и пришли от него в восторг Это работа моей матери, каждый стежок
сделан вручную. Моя мать может скопировать любой фасон, а совсем недавно она
получила приз от журнала "Спутник хозяйки дома" - двадцать пять долларов.
Моя мать знает также любую вязку - крючком и на спицах - и делает
всевозможные вышивки. Если вам понадобится что-нибудь сшить, обращайтесь,
пожалуйста, к моей матери. Пожалуйста, порекомендуйте ее своим друзьям и
родственникам. Спасибо.
И она удалилась, шурша накрахмаленным платьем.
Кора Маккол и остальные девчонки, озадаченные, настороженные, нервно
дергали ленты у себя в волосах; они что-то скисли, лица у всех вытянулись. Я
мисс Боббит, передразнила Кора и состроила злобную гримасу, а я принцесса
Елизавета, вот я кто, ха-ха-ха! А платье-то, сказала Кора, самое что ни на
есть муровое. И вообще, я лично выписываю все свои платья из Атланты, а еще
есть у меня пара туфель из Нью-Йорка, я уж не говорю о том, что серебряное
кольцо с бирюзой мне прислали из Мехико-сити, из самой Мексики.
Тетя Эл сказала - зря они так обошлись с приезжей, ведь она такая же
девочка, как они, да к тому же нездешняя; но девчонки бесновались, как
фурии, а кое-кто из мальчишек - те, что поглупей и любят водиться с
девчонками, - взяли их сторону и понесли такое, что тетя Эл залилась краской
и сказала - она сейчас же отправит их по домам и все-все расскажет ихним
папашам, чтобы взгрели их хорошенько. Но исполнить свою угрозу тетя Эл не
успела, и причиной тому была мисс Боббит собственной персоной - она
появилась на веранде сойеровского дома в новом и совсем уже странном
одеянии.
Ребята постарше, как, скажем, Билли Боб и Причер Стар, которые упорно
отмалчивались, покуда девчонки язвили по адресу мисс Боббит, и только
мечтательно поглядывали затуманенными глазами на дом, где она скрылась,
разом повскакали и пошли к садовой калитке. Кора Маккол фыркнула и
презрительно выпятила губу, но мы, остальные, тоже поднялись с мест и
расселись на ступеньках веранды. Мисс Боббит не обращала на нас ни малейшего
внимания. В сойеровском саду темно от тутовых деревьев, он весь зарос
шиповником и бурьяном. Иной раз после дождя шиповник пахнет так сильно, что
даже у нас в доме слышно. Посреди двора стоят солнечные часы - миссис Сойер
воздвигла их еще в тысяча девятьсот двенадцатом году над могилкой
бостонского бульдога по кличке Солнышко, который издох, умудрившись вылакать
ведро краски. Мисс Боббит величественной походкой спустилась с веранды,
держа в руках виктролу, поставила ее на солнечные часы, завела и пустила
пластинку - вальс из "Графа Люксембурга". Уже почти стемнело; наступил час
летающих светлячков, когда воздух становится голубоватым, как матовое
стекло, и птицы, поспешно слетаясь в стайки, рассеиваются затем в складках
листвы. Перед грозою цветы и листья словно бы излучают свой собственный
свет, их окраска становится ярче; так и мисс Боббит в пышной, похожей на
пуховку белой юбочке и со сверкающей повязкой из золотой канители в волосах,
казалось, вся светится в сгущающихся сумерках. Выгнув над головою руки с
поникшими, словно головки лилий, кистями, она встала на пуанты и простояла
так довольно долго; и тетя Эл сказала - вот молодчина какая. Потом она
принялась кружиться под музыку, кружилась, кружилась, кружилась; тетя Эл
даже сказала, - ой, у меня уже все перед глазами плывет. Останавливалась она
лишь для того, чтобы завести виктролу. Уже и луна скатилась за гребень
горки, и отзвонили колокольчики, сзывавшие семьи к ужину, и все ребята
разошлись по домам, и стал раскрывать свои лепестки ночной ирис, а мисс
Боббит все еще была там, в темноте, и кружилась без устали, словно волчок.
Потом она несколько дней не показывалась. Зато теперь к нам зачастил
Причер Стар, он являлся с утра и торчал до самого ужина. Причер - худющий,
как жердь, парнишка с огромной копной ярко-рыжих волос; у него одиннадцать
братьев и сестер, но даже они его боятся, - нрав у него бешеный, и он
знаменит на всю округу своими дикими, злобными выходками: четвертого июля он
так отдубасил Олли Овертона, что того пришлось отвезти в больницу в
Пенсаколу, а в другой раз он откусил у мула пол-уха, пожевал-пожевал и
выплюнул. Пока Билли Боб не вымахал такой здоровенный, Причер и над ним
измывался черт знает как: то набьет ему репьев за шиворот, то вотрет перцу в
глаза, то изорвет тетрадку с домашним заданием. Зато сейчас они самые
закадычные дружки во всем городе; и повадки у них одинаковые и разговоры;
иногда они оба пропадают по целым дням - одному Богу известно где. Но в те
дни, когда мисс Боббит не показывалась, они все время вертелись около дома -
то стреляли из рогатки по воробьям, усевшимся на телефонных столбах, то
Билли Боб бренчал на гавайской гитаре и оба они что есть мочи горланили:
Отпиши-ка мне, милашка,
От тебя я писем жду.
Отпиши мне поскорее
В Бирмингемскую тюрьму.
Орали они так громко, что дядюшка Билли Боб (он у нас окружной судья)
уверял - их даже в суде было сл
...Закладка в соц.сетях
