Жанр: Драма
Рассказы
...ерсонов.
- Я мигом вернусь, - пообещала она. А сама пропала на добрых два часа. Я
никак не думал, что мисс Соук в состоянии выдержать столь длительное
собеседование - разве что со мной или с самою собой (она часто говорила сама
с собою; привычка эта встречается у людей совершенно нормальных, но от
природы склонных к одиночеству).
Вернулась она вконец обессиленная. Не снимая шляпы и просторного старого
дождевика, сунула мне в рот градусник, потом села в изножье кровати.
- Мне нравится Молли, - сказала она твердо. - И всегда нравилась. Она
делает все, что в ее силах, и в доме чисто, как под ногтями у Боба Спенсера
(этот самый Боб Спенсер был проповедник в баптистской церквушке, известный
чистюля), но дико холодно. Крыша железная, по комнатам гуляет ветер, а в
камине - ни полешечка. Она спросила, чем меня угостить, и, хоть, по правде
говоря, мне бы очень не повредила чашка кофе, я ответила: спасибо, ничего не
надо. Потому что вряд ли в доме есть кофе. И сахар.
Мне стало до того стыдно, Дружок. Больно смотреть, когда человек вот так
бьется, как Молли. Дня светлого в жизни не видит. Я вовсе не считаю, что
люди должны иметь все, что хотят. А с другой стороны, если вдуматься, так
почему бы и нет? Тебе хорошо бы иметь велосипед, а Корольку - почему бы ему
не получать каждый день мозговую косточку? Да, теперь до меня дошло: люди
действительно должны иметь все, что им нужно. Готова никель прозакладывать -
именно такова воля Господня. А когда повсюду видишь людей, которые лишены
самого насущного, прямо стыдно становится. Да нет, не за себя - кто я такая,
ничтожная старуха, никогда гроша за душой не имела; ведь меня семья
содержит; не будь семьи, я умерла бы с голоду, а не то угодила бы в
богадельню. Мне за всех нас стыдно - у нас-то всего в избытке, а у других
совсем ничего нет.
Я и говорю Молли - у нас стеганых одеял столько, нам до скончания века
хватит с лихвой, на чердаке целый сундук набит лоскутными одеялами, я их
выстегала еще девочкой, когда почти совсем не могла выходить из дому. Но она
меня сразу оборвала, говорит: у нас все есть, спасибо вам; говорит: нам бы
только чтобы папашу Гендерсона выпустили и он мог вернуться в семью. "Мисс
Соук, - говорит. - Папаша - хороший муж, какой бы он там ни был". А ведь
бьется одна с девятью ребятами - и кормить их надо, и одевать.
И знаешь, Дружок, видно, ты неправ насчет Одда. Во всяком случае,
отчасти. Молли говорит, он для нее большая подмога и утешение. Сколько ни
навали на него работы по дому, все сделает без звука. Говорит, он поет
хорошо, не хуже, чем по радио передают, и когда малыши поднимают тарарам, он
может их угомонить, стоит ему только запеть. Боже милостивый, - жалобно
проговорила она, вынимая у меня изо рта градусник, - все, что мы можем
сделать для таких людей, как Молли, это относиться к ним уважительно и
поминать их в своих молитвах.
Все это время я молчал из-за градусника, а теперь решительно спросил:
- Так как же с приглашением?
- Иной раз, - сказала она, всматриваясь в красный столбик на шкале
градусника, - мне кажется, у меня сдают глаза. В моем возрасте уже начинаешь
очень внимательно ко всему приглядываться, чтобы потом можно было что хочешь
вспомнить, даже узор паутины. А теперь отвечу на твой вопрос: Молли до того
обрадовалась, что ты приглашаешь Одда на такой праздник, - ведь это значит,
что ты о нем достаточно хорошего мнения. - И, оставив без внимания
вырвавшийся у меня стон, добавила: - Она ручается, Одд будет очень польщен и
придет непременно. Температура у тебя еще повышенная. Думаю, можно
рассчитывать, что тебя и завтра оставят дома. При таких вестях положено
улыбаться! Ну-ка, живо, Дружок, улыбнись!
Случилось так, что в оставшиеся до праздника дни я наулыбался вдоволь.
Простуда моя перешла в бронхит, я был избавлен от школы на целую неделю.
Словом, у меня не было возможности увидеть своими глазами, как Одд Гендерсон
отнесся к приглашению. Вернее всего - сперва расхохотался, а потом плюнул.
Меня не особенно мучила мысль, что он, чего доброго, и в самом деле
пожалует, - это было столь же маловероятно, как если бы Королек вдруг
зарычал на меня, а мисс Соук обманула мое доверие.
И все-таки Одд не шел у меня из головы - зловещая рыжеволосая тень на
пороге праздничной радости. И потом, мне не давало покоя то, что
рассказывала о нем мать. А что, если у него и правда есть другие стороны и
где-то под толщей зла таится искорка человечности? Нет, быть не может!
Поверить в это - все равно что оставить дом незапертым, когда в городе
появились цыгане. Да что там, достаточно на него посмотреть.
Мисс Соук знала, что бронхит у меня не такой уж сильный, что я больше
прикидываюсь; и поэтому утром, когда остальные отправлялись кто куда -
дядюшка Б. - на свои поля, а сестры - в галантерейный магазин, мне
разрешалось вылезать из постели и даже помогать ей: перед всеобщим сбором на
День благодарения она всегда затевала уборку, как перед Пасхой. Дел было
невпроворот, их хватило бы и на пять человек. Мы полировали мебель в
гостиной - пианино, горку черного дерева (где лежал только кусочек от
Стоун-Маунтин[*Незаконченный мемориал в честь южан - участников Гражданской
войны 1861-1865 гг., высеченный в скале Стоун-Маунтин] - сестры привезли
его, когда ездили по делам в Анланту), чинные ореховые кресла-качалки,
бидермейеровские шкафы и диваны с вычурной резьбой, усердно натирали воском
с крепким запахом лимона, и вот в доме все стало глянцевое, как лимонная
корка, заблагоухало, как роща цитрусовых. Занавески были выстираны и
повешены снова, ковры выбиты; по высоким комнатам, искрясь в лучах
ноябрьского солнца, всюду, куда ни глянь, носились пылинки и обрывки перьев.
Беднягу Королька выдворили в кухню - как бы не обронил в парадных комнатах
шерстинки, а то и блохи.
Всего труднее было подготовить салфетки и скатерти, которые должны были
украсить праздничный стол. Столовое белье принадлежало еще матери моей
подружки, та получила его в подарок к свадьбе; хотя им пользовались только
раза два в год (в общей сложности, стало быть, раз двести за последние
восемьдесят лет), ему, как ни говори, было все восемьдесят, и оно было
испещрено заплатками, штопками, следами от выведенных пятен. Может быть,
материал сам по себе был неважный, но мисс Соук обращалась со скатертями
так, словно они сотканы золотыми руками на небесных станках.
- Мама говаривала: "Быть может, наступит пора, когда мы сможем подать
гостям лишь родниковую воду и черствый кукурузный хлеб, но уж, по крайней
мере, стол будет покрыт хорошей скатертью".
По вечерам, когда дом уже был погружен в темноту, подружка моя,
натоптавшись за день, допоздна сидела в постели при слабом свете одинокой
лампы; на коленях у нее лежал ворох салфеток, она штопала их, чинила,
маскировала пятна; лоб ее был сосредоточенно наморщен, сощуренные от
напряжения глаза сияли усталым восторгом паломника, приближающегося с
святыням в конце своего пути.
Далеко, на башне суда, били куранты: сперва десять, потом одиннадцать,
двенадцать, каждый раз от их дребезжащего звука я просыпался и, видя, что
свет у нее все горит, сонный шлепал к ней в комнату и укорял ее:
- Тебе давным-давно пора спать!
- Еще минутку, Дружок. Я не могу сейчас бросить. Как подумаю, сколько
соберется народу, жуть берет. Просто голова идет кругом, - говорила она,
отрываясь от шитья, и терла усталые глаза. - Так и кружится вместе со
звездами.
Хризантемы: некоторые величиной с голову ребенка. Пучок кудрявых
бронзоватых лепестков, отливающих снизу бледно-лиловым.
- Хризантемы похожи на львов, - рассуждала моя подружка, пока мы с
ножницами-гильотиной расхаживали по пестрому саду, живой цветочной выставке.
- Что-то в них есть от царя зверей. Я всегда так и жду, что они бросятся на
меня. Зарычат, взревут и прыгнут.
Такие вот рассуждения и заставляли людей думать о мисс Соук всякое; до
меня это дошло много позже, потому что я всегда совершенно точно понимал,
что она хочет сказать. А тут самая мысль - приволочь этих великолепных,
рычащих, ревущих львов в дом и запихнуть их в клетки, аляповатые вазы (этим
обычно мы довершали праздничное убранство дома), - так нас пьянила, что мы
все хохотали, как дурачки, и совсем запыхались.
- Ты взгляни на Королька, - еле выговорила моя подружка, давясь от смеха.
- На уши посмотри, Дружок: стоят торчком. Думает: что это за полоумные
такие, чего я с ними связался? Ах, Королек! Поди сюда, мой хороший. Дам тебе
лепешку. Ой, постой-ка: обмакну ее сперва в горячий кофе.
Славный денек, этот праздник Благодарения. Такой славный - то брызнет
дождик, то вдруг прояснится, в разрыв между облаками яростно вломится
солнце, и разбойник-ветер примется срывать с деревьев последние листья
осени.
Звуки в доме тоже радуют душу: брякание сковородок и кастрюль, заржавелый
от редкого употребления голос дядюшки Б. - в выходном костюме (таком
новеньком, что кажется, он вот-вот заскрипит) дядюшка стоит в прихожей,
встречая гостей. Мало кто приезжал верхом или в запряженном мулами фургоне -
все больше в вымытых до блеска грузовичках или дешевых легковушках, этаких
дребезжащих драндулетах. Мистер Конклин, его жена и четверо красавиц дочерей
прикатывали в ярко-зеленом "шевроле" образца 1932 года (мистер Конклин был
человек состоятельный: ему принадлежало несколько судов, ходивших на лов из
Мобила), и машина эта вызывала почтительное любопытство у остальных гостей
мужского пола; они разглядывали ее, ощупывали, только что на части не
разбирали.
Первой прибыла миссис Мэри Тейлор-Уилрайт в сопровождении опекающих ее
лиц - внука с женой. Симпатичная, маленькая такая старушка была эта миссис
Уилрайт; бремя своих лет она несла так же легко, как красную шляпку, которая
лихо сидела на ее молочно-белых волосах, словно вишня - на ванильном
пломбире.
- Бобби, голубчик, - сказала она, обнимая дядюшку Б. - Я понимаю, мы
рановато, но ты же меня знаешь, я до того точная, даже слишком.
Извинение вполне уместное, если учесть, что не было еще и девяти, а
гостей ждали никак не раньше полудня.
Впрочем, до полудня съехались решительно все - за исключением Перка
Макклауда с семьей, у них на тридцати милях дважды спускал баллон, и они
ворвались в дом с таким топотом, особенно сам мистер Макклауд, что мы
испугались за фарфор. Почти все наши гости круглый год сидели безвылазно в
глуши, откуда выбраться было не так-то просто: на одиноких фермах, на
полустанках, на пересечении проселков, в опустевших приречных деревушках или
же в лагерях лесорубов, где-нибудь в чаще сосняка; потому-то, снедаемые
нетерпением, они приезжали раньше времени, предвкушая приятнее застолье, о
котором потом долго будут вспоминать...
И правда вспоминали. Не так давно я получил письмо от одной из сестер
Конклин, ныне жены капитана дальнего плавания, живущей в Сан-Диего. Вот что
она пишет: "Я часто вспоминаю тебя в это время года - должно быть, из-за
того, что произошло на одном из наших семейных празднеств в Алабаме на День
благодарения. Дело было за несколько лет до смерти мисс Соук - по-моему,
году в тридцать третьем? Ей-богу, этого дня мне не забыть никогда".
К полудню гостиная была набита до отказа, напоминая улей жужжанием
женской болтовни и сладкими ароматами: миссис Уилрайт благоухала сиреневой
водой, а Аннабел Конклин - спрыснутой дождем геранью. Запах табака реял над
верандой - мужчины сгрудились там, хотя погода была капризная: то начинал
брызгать дождь, то налетал ветер, и тогда солнце заливало все вокруг. Табак
как-то не вязался со всей этой картиной: правда, мисс Соук то и дело брала
потихоньку понюшку - привычка, которую она неизвестно у кого переняла и
обсуждать которую отказывалась наотрез; сестры ее пришли бы в ужас, проведай
они об этом, равно как и дядюшка Б. - он вообще был решительным противником
всех стимулирующих средств, осуждая их с точки зрения нравственной и
медицинской.
Мужественный запах сигар, пряный аромат трубочного табака, наводящий на
мысль об изысканной роскоши, неизменно выманивали меня из гостиной на
веранду, хотя, в общем-то, я предпочитал гостиную: из-за сестер Конклин, по
очереди игравших на нашем расстроенном пианино - бойко, весело, без всякого
жеманства. В их репертуаре был среди прочего "Индейский любовный клич", а
еще военная баллада восемнадцатого года - ребенок взывает с мольбой к
забравшемуся в дом вору: "Не бери ты папиной медали, ведь ему ее за
храбрость дали". Аннабел пела, аккомпанируя себе; она была старшей из сестер
и самой красивой; впрочем, сказать, кто из них красивее, было трудно -
похожи они были, словно близнецы, только роста разного. При виде сестер
Конклин на ум приходила мысль о яблоках - упругих и ароматных, сладких, но
чуточку терпких, как сидр; волосы их, заплетенные в косы, были с черным
отливом, словно лоснящийся круп ухоженного вороного скакуна, а когда они
улыбались, брови, нос, губы у них как-то забавно подпрыгивали, и это
прибавляло к их чарам еще и прелесть юмора. Но всего симпатичней была
некоторая их полнота - "приятная полнота", вот это будет точное выражение.
Слушая, как Аннабел поет и аккомпанирует себе на пианино, я почувствовал,
что влюбляюсь в нее, и вот тут-то вдруг ощутил присутствие Одда Гендерсона.
Именно ощутил: еще не видя его, я понял, что он здесь, - так, скажем,
настораживается бывалый лесовик, чуя опасность: встречу с гремучей змеей или
рысью.
Я обернулся - и вот он, собственной персоной: стоит у входа в гостиную,
одна нога в комнате, другая за порогом. Остальные, должно быть, видели в нем
всего-навсего долговязого, словно жердь, двенадцатилетнего паренька,
грязнулю, постаравшегося праздника ради как-то справиться со своими
непокорными патлами: он разделил их на косой ряд и причесал, влажные волосы
еще сохраняли следы гребешка. Но мне он был страшен, словно джинн,
нежданно-негаданно выпущенный из бутылки. Ну и дубина же я, как я мог
думать, что он не придет! Любой дурак догадался бы, что он явится непременно
- хотя бы из одной вредности: насладиться тем, что испортил мне долгожданный
праздник.
Но пока что Одд меня не замечал: Аннабел, ее сильные гибкие пальцы,
летающие над расшатанными клавишами, отвлекли его; он смотрел на нее не
отрываясь - рот раскрыт, глаза вытаращены, словно набрел на нее нагую, когда
она погружалась в прохладные воды нашей речки. Словно глазам его предстало
зрелище, о котором он давно мечтал. Его уши, и без того красные, стали
просто багровыми. Он был так заворожен, что мне удалось проскользнуть прямо
у него за спиной. Пробежав через прихожую, я ворвался в кухню:
- Он здесь!
Подружка моя закончила все приготовления еще несколько часов тому назад
(на сей раз ей в помощь были наняты две негритянки), но, невзирая на это,
она с самого приезда гостей отсиживалась в кухне - под тем предлогом, что
изгнанный из комнат Королек скучает там в одиночестве. Честно говоря, она
боялась любого скопления людей, даже если это были только родственники; вот
почему она редко ходила в церковь, хотя верила в Библию и ее героя. Она
любила детей, с ними ей было легко, но к детям ее не причисляли, сама же она
не причисляла себя к взрослым и на людях держалась как юная девушка-дичок.
Но самая мысль о людном застолье радостно волновала ее; какая жалость, что
она не могла участвовать в нем незримо, до чего ей было бы весело!
А сейчас руки у нее тряслись, у меня тоже. Обычно она ходила в ситцевых
платьях, теннисных туфлях и донашивала свитеры дядюшки Б.; для торжественных
случаев у нее подходящей одежды не было. Вот и сегодня она прямо-таки
утонула в темно-синем креповом платье одной из своих дородных сестер - та
надевала его на все похороны у нас в округе, какие я мог упомнить.
- Он здесь, - в третий раз сообщил я ей. - Одд Гендерсон.
- Почему же ты не с ним? - спросила она укоризненно. - Это невежливо,
Дружок. Ведь он твой гость. Твое место - там, надо его со всеми
перезнакомить, чтобы он не скучал.
- Я не могу. Не могу говорить с ним.
На ее коленях уютно устроился Королек, она почесывала у него за ушами, но
тут встала и, сбросив Королька на пол, обнаружила, что на темно-синее платье
налипла собачья шерсть.
- Дружок. Ты просто хочешь сказать, что никогда не говорил с этим
мальчиком! - объявила она.
Неучтивость моя так на нее подействовала, что она одолела собственную
робость и, взяв меня за руку, ввела в гостиную.
Впрочем, за Одда она волновалась зря. Чары Аннабел Конклин притягивали
его к пианино. Весь сжавшись, он кое-как пристроился возле нее на вертящемся
табурете и изучал ее восхитительный профиль; глаза у него были
бессмысленные, как у китового чучела, которое я видел прошлым летом - тут у
нас в городе побывал передвижной паноптикум ("Настоящий Моби Дик" - гласила
реклама, и за удовольствие лицезреть эти останки с нас содрали по пять
центов, вот ведь свора мошенников!). А что до Аннабел, так та готова была
флиртовать с кем угодно, все равно - ходило оно или ползало. Впрочем, нет,
это несправедливо по отношению к ней; ведь по сути дела то было проявлением
ее щедрости, жизнелюбия. И все-таки меня покоробило, когда я увидел, как она
заигрывает с этим живодером.
Подталкивая меня к пианино, подружка моя обратилась к Одду:
- Дружок и я, мы оба так рады, что ты смог прийти.
Манеры у Одда были как у козла: он даже не встал, не подал ей руки, лишь
глянул на нее мельком, а в мою сторону и вовсе не посмотрел. Но подружка
моя, хоть и была обескуражена, сдаваться не собиралась:
- Может быть, Одд споет нам, - сказала она. - Он умеет, мне его мама
говорила. Аннабел, голубушка, сыграй что-нибудь такое, что Одд знает.
Перечтя эти страницы, я убедился, что недостаточно живо описал уши Одда
Гендерсона. Серьезное упущение, потому что были они такие - просто ахнешь. А
уж теперь, когда Аннабел со столь лестной для него готовностью откликнулась
на просьбу моей подружки, они запылали так, что при взгляде на них глазам
становилось больно. Он что-то бормотал, голова у него моталась, как у
висельника, но Аннабел без церемоний спросила:
- "Дано мне было свет узреть" знаешь?
Нет, этого он не знал. Она назвала другую песню, и тогда он расплылся в
улыбке - да, мол, знаю; дураку и то было ясно, что эта его застенчивость -
сплошное кривляние.
Рассыпавшись смехом, Аннабел взяла звучный аккорд, и Одд запел не по
годам взрослым голосом:
Скачет быстро птичка,
Синяя синичка,
Прыг-скок, прыг-скок.
Кадык на его вытянутой шее заходил ходуном; Аннабел заиграла еще веселей,
еще быстрее; пронзительное кудахтанье женщин стихло - до них дошло, что
исполняется музыкальный номер. У Одда получалось здорово, петь он умел,
ничего не скажешь, и во мне поднялась такая зависть - ею можно было, словно
током, казнить убийцу. Убийство и было у меня на уме. Сейчас я мог бы
покончить с ним запросто - мне это было бы не труднее, чем прихлопнуть
москита. Даже легче.
Я опять выскользнул из гостиной - этого не заметил никто, даже моя
подружка, увлеченная пением Одда, - и подался в тайник. Так я называл место
в доме, где прятался, когда у меня начинался приступ тоски или беспричинного
веселья или же когда просто надо было что-то обдумать. Это был большой
чулан, примыкавший к нашей единственной ванной; сама ванная, если не
замечать обязательных в таком месте приспособлений, напоминала уютную
гостиную; был тут диванчик на двоих с сиденьем из конского волоса, конторка,
камин, на полу - коврики, на стенах - репродукции: "Доктор пришел",
"Сентябрьское утро", "Лебеди на пруду" и множество рекламных календарей.
В чулане были два оконца с цветными стеклами, выходившие в ванную; свет
просачивался сквозь них розовыми, янтарными и зелеными ромбами. Некоторые
стекляшки выцвели от времени или повыпадали, и, заглядывая в такую дырку,
можно было видеть, кто зашел в ванную. Я просидел там совсем недолго, с
грустью размышляя об успехах моего врага, как вдруг в думы мои ворвался звук
шагов: миссис Мэри Тейлор-Уилрайт; она остановилась перед зеркалом,
нарумянила морщинистые щеки, прошлась по лицу пуховкой и, внимательно
обозрев свои достижения, провозгласила:
- Очень мило, Мэри. Пусть даже Мэри говорит себе это сама.
Известно, что женщины живут дольше мужчин; может быть, они просто
тщеславнее и это их держит? Как бы то ни было, от слов миссис Уилрайт
настроение у меня улучшилось, и после ее ухода, когда в комнатах весело
зазвонил колокольчик, сзывая всех к обеду, я решил вылезти из своего убежища
и получить от праздника полное удовольствие, а Одд Гендерсон - шут с ним.
Но тут вновь раздались шаги. Появился он. Вид у него был совсем не такой
угрюмый, как обычно. Идет и насвистывает. Форсит. Расстегнул штаны, с силой
пустил струю, так что плеск раздался, а сам посвистывает, беспечный, будто
сойка на поле с подсолнухами. Когда он уже выходил, внимание его привлекла
стоявшая на конторке открытая коробка из-под сигар. В коробке этой моя
подружка хранила вырезанные из газеты рецепты и прочую дребедень, а еще
брошь-камею, когда-то подаренную ей отцом. Брошь эта была дорога ей не
только как память; почему-то она вообразила, что вещица сама по себе -
большая ценность, и всякий раз, как кто-нибудь из сестер или дядюшка Б.
сильно обижал нас, она говорила:
- Ничего, Дружок, вот продадим мою камею и уедем от них. Сядем в автобус
и укатим в Новый Орлеан.
Что мы будем делать в Новом Орлеане, на что будем жить, когда кончатся
вырученные за камею деньги, - над этим мы не задумывались; нам обоим жаль
было бы расстаться с этой фантазией. Быть может, в глубине души каждый из
нас понимал, что брошь - просто дешевая побрякушка, какие высылает почтой
фирма "Сирс энд Роубак"; и все равно она была для нас талисманом, обладающим
несомненной, хотя и не испробованной нами магической силой; амулетом,
который сулит нам свободу, если когда-нибудь мы и впрямь решимся попытать
счастья в сказочных краях. Поэтому подружка моя никогда не носила камею - из
опасения, как бы не потерять или не попортить это сокровище.
И что же я вижу: Одд тянет к брошке свою поганую лапу, подбрасывает ее на
ладони, опускает обратно в коробку и идет к дверям. Потом возвращается.
Выхватывает камею и сует ее в карман. Меня словно обожгло. Первым моим
побуждением было выскочить из чулана и броситься на него; думаю, в тот
момент я положил бы его на обе лопатки. Но... Вы помните - в те дни, когда
жизнь была много проще, авторы комиксов, желая показать, что их героя
осенило, рисовали над челом Мэтта, или Джеффа, или еще там кого
электрическую лампочку? Именно такое случилось и со мной: в мозгу моем вдруг
вспыхнула лампа. Мысль была ошеломляющая и блестящая; меня даже в жар
бросило, потом затрясло, а потом вдруг стал разбирать смех. Одд сам дал мне
в руки совершеннейшее орудие мести, теперь уж я ему с лихвой отплачу за все
репьи... В столовой буквой "Т" были расставлены длинные столы. Дядюшка Б.
сидел на хозяйском месте, по правую руку от него - миссис Мэри
Тейлор-Уилрайт, по левую - миссис Конклин. Одда посадили между двумя
сестрами Конклин, одной из них была Аннабел, и от ее любезности он пребывал
наверху блаженства. Подружка моя пристроилась в самом конце стола, среди
малышей: послушать ее, так она выбрала это место, потому что оттуда ближе
всего к кухне; но, разумеется, на самом деле ей просто хотелось там сидеть.
Корольку как-то удалось выбраться из кухни, и теперь он, дрожа и виляя
хвостом от восторга, бродил под столом, между двумя рядами ног, но никто не
сердился - вероятно, все были заворожены видом соблазнительно
подрумянившихся, еще не разрезанных индеек, упоительными ароматами,
поднимавшимися над блюдами с окрой[*Окра (также бамия) - травянистое
растение, стручки которого применяются в кулинарии] и вареной кукурузой, над
пирожками с луком и булочками со сладкой начинкой.
В другой раз у меня и самого бы слюнки потекли, но сейчас во рту
пересохло и сердце бешено колотилось при мысли о полном отмщении. На
какой-то миг, глядя на раскрасневшегося Одда, я почувствовал слабый укол
жалости, но в общем совесть меня не грызла.
Дядюшка Б. стал читать молитву: он склонил голову, закрыл глаза и, сложив
натруженные ладони, нараспев произнес:
- Вознесем хвалу Господу нашему, возблагодарим Его в сей День
благодарения нынешнего многотрудного года за все дарованные нам плоды, за
обилие яств на праздничном столе нашем. - Голос его, который нам доводилось
слышать так редко, скрипел, словно разладившийся старый орган в заброшенной
церкви. - Аминь.
Но вот вновь придвинуты стулья, отшуршали разворачиваемые салфетки, и
наконец водворилась тишина, которой я ждал.
- Среди нас есть вор, - выговорил я раздельно и внятно, потом отчеканил:
- Одд Гендерсон - вор. Он украл у мисс Соук камею.
Накрахмаленные салфетки поблескивали в застывших от неожиданности руках.
Мужчины закашляли, сестры Конклин дружно ахнул
...Закладка в соц.сетях
