Жанр: Драма
Рассказы
...ьчайшие трещины, протискивались в самые узкие щели. С поразительным
чутьем они обползали хитроумно разбросанные смертельные кубики сахара,
пропитанного борной кислотой, не реагировали совершенно на новейшие пахучие
распылители, от которых я сам неудержимо чихал. Множество любопытных мигом
взбирались на стопу, стоило ей опуститься на пол, поднимались по ноге под
одеждой, несносно ползали по телу, разведывали и кусались. Я перестал есть
дома, выбросил все съестное, нисколько не отпугнув их. Одно только было
спасение: в спальню пробираться они еще не смели.
Все, кроме одного. Этот проныра прокрался в просвет под дверью, влез по
ножке в постель. Всю ночь он не давал мне покоя, неуловимо бегая по телу,
тревожа волосы на груди, покусывал из злого любопытства то тут, то там.
Только под утро он нашел во мне подходящее отверстие, ссадину на колене, и
немедленно забурился в плоть. Проникновение его было настолько стремительным
и неожиданным, что я не успел ничего поделать, лишь колотя себя по бедру от
невыносимой щекотной боли. А муравей вгрызался все глубже и настойчивей, я
весь чесался изнутри, но никак не мог почесаться - и не мог не чесать, терся
о шершавые простыни, скрипел зубами, заводил глаза.
Но к вечеру следующего дня он выгрыз уже достаточно ходов в моем теле,
перестали работать челюсти и, топоча всеми ножками, муравей бегал по
коридорам и комнатам, осматривая свое новое жилище. А ночью он, видимо,
выходил наружу и принес несколько яиц, наутро с новой силой впился в меня,
расширяя и углубляя жизненное пространство. В некоторых местах кожа,
лишенная опоры из костей и мяса, уже опадала бессильно, и я опасался, что
меня, бесплотного, унесет первый же сильный порыв ветра. Я стал заглатывать
множество палочек, дощечек и спичек, которые, по негласному договору между
мной и муравьем, укрепляли мое тело с внутренней стороны. Муравей без устали
устанавливал переборки, балки и распорки, поддерживавшие спадающуюся кожу. В
подошвы ботинок я вложил тяжелые свинцовые пластины, придавшие мне хоть
какую-то устойчивость.
Вскоре у нас появился первый выводок. Рабочие тут же с жаром принялись
за дела, а матка, окруженная верными солдатами, облюбовав местечко, там, где
раньше была печень, начала кладку.
Уже мириады муравьев снуют во мне. Они пользуются носом и ушами для
входа и выхода наружу, а если движение муравьев слишком сильное, я раскрываю
для них широкие ворота рта. Только перед зеркалом теперь я снимаю темные
очки и замираю, весь трепеща, видя за белками глаз темные копошащиеся
тельца, днем и ночью продолжающие свой молчаливый труд.
ЦЫГАНСКАЯ ЛЕГЕНДА
Жила на свете старуха. Старик ее давно уже умер, дети разлетелись кто
куда, жила одна. И вот однажды, глядя слепнущими глазами, как солнце заходит
за степной горизонт, почувствовала она, что и ее час уже близок, что смерть
ее уже в пути. Решила она тогда пойти по своим детям, внукам и правнукам -
сколько их было - навестить их и поцеловать на долгое расставание. Решила -
и уже наутро собрала свой нехитрый узелок и пошла. Пришла смерть в ее
жилище, никого там не нашла и отправилась по старухиным следам. Никак не
могла смерть нагнать старуху, злилась, да поделать ничего не могла. Так и
шли - от одного дома к другому, от сына к внуку, от внучки к правнуку. Шли
долго, шли быстро - боялась старуха не поспеть. Но как-то раз притомилась
смерть, присела на камень отдохнуть и задумалась. Подумала и поняла: не
догнать ей старухи. И ушла - как не приходила. А старуха, говорят, так до
сих пор и ходит.
ЧЕЛОВЕК, ЛИШЕННЫЙ НЕДОСТАТКОВ
Многие немецкие историки, повествуюшие о периоде Средних веков,
описывают интересный и поучительный случай, произошедший примерно в конце N
века.
Это было в небольшом городке Айзенхюгель, где жителям вживе явился
Человек, Лишенный Недостатков. Имени его впоследствии никто точно вспомнить
не мог, и историографы здесь расходятся, называя его кто Гансом, кто
Мартином, а кто и совсем неожиданно - Иосифом. Так или иначе, сложен он был
подобно героям Гомера, а мужественное лицо и умный, мягкий взгляд
моментально располагали к себе. Что самое поразительное, внешность его была
лишь слабым отражением того прекрасного внутреннего мира, который он носил в
своем сердце. Этот человек не имел абсолютно никаких недостатков, обладая
при этом всеми мыслимыми достоинствами - и Штирнер скрупулезно перечисляет
их на восьми с половиной страницах.
Очень скоро Человек, Лишенный Недостатков, стал любимцем всех жителей
Айзенхюгеля и желанным гостем повсюду, сам платя людям тою же монетой,
помогая слабым, наставляя неучей и веселя скупердяев. Кругом говорили только
о нем одном, и глаза людей блестели при этом.
Так прошло несколько недель, и вот на исходе лета отношение к нему
стало меняться - вдруг то здесь, то там замечал он с печалью злобный взгляд,
недоброжелательные смешки, однако в великодушии своем не придавал этому
никакого значения. Вскоре одно только упоминание о Человеке, лишенном
недостатков, наводило на людей лишь смутную тоску и молчаливую зависть.
Мужчины чувствовали себя карликами и глупцами в его присутствии, женщины
либо посчитали себя безнадежно уродливыми для него, либо безуспешно пытались
соблазнить его, плавясь на медленном огне любовных мук.
Чуть позже Великий Инквизитор города Айзенхюгель получил первое
неподписанное письмо, говорившее о колдовской, нечистой природе удивительных
способностей Человека. Поначалу он не обратил на это внимания, но - то еще
одно письмо, камнем влетевшее в раскрытое окно, то чей-то шепот за спиной...
Вскоре Великий Инквизитор арестовал его и запер в камере, готовя процесс.
В описаниях дальнейшей судьбы Человека также нет ясности. Согласно
одним он, с честью выдержав пытки, был прилюдно предан обряду аутодафе.
Другие утверждают, будто он покончил с собой во мраке подземелья, устав и
отчаявшись среди неблагодарности и злобы. Эту гипотезу мы имеем смелось
отвергнуть, поскольку Человек, лишенный недостатков, конечно, не знал также
ни отчаяния, ни слабости, на что указывает и Штирнер. Третьи говорят, что
одна из женщин, влюбленных в него до изнеможения, помогла ему бежать и
скрыться, и Человек навеки исчез из Айзенхюгеля в никуда, как ниоткуда
пришел.
ИГРА
- Постойте, а почему у меня нету пешек? Где все мои пешки?
- А на что они Вам, право слово!?
- Как на что... чтобы играть!
- Вы что, не можете играть без пешек?
- А зачем тогда играть? Естественно, победит тот, у кого есть и фигуры,
и пешки!
- Конечно!
- Но это же нечестно, играть нужно на равных!
- И кто же тогда победит?
- Победит сильнейший!
- По-вашему, будет честно, если победит сильнейший?
- Какой же смысл тогда в игре?
- А какой смысл вообще в чем-либо?
- Во всем свой смысл, и попрошу впредь удерживаться от всяческой
софистики!
- В этой игре смысл - схватить побольше фигур, а с ними уже и
побеждать!
- А если я не знал об этих правилах?
- Так Вы ведь не мальчик уже! Сами знаете, что незнание закона не
освобождает...
- Ну это уже не игра, а бессмыслица какая-то!
- Черт, бессмыслица будет, если я Вас сейчас ударю доской по голове!
- Наоборот, это положит конец бессмысленной игре, и к тому же
охарактеризует Вас с определенной стороны!
- С какой же это, интересно, стороны?
- А с той, что Вы не игрок, а просто-напросто зарвавшийся
экстремистический демагог!
- Ах, так это я - завравшийся демагонизирующий экстремист? - бьет его
доской по голове, тот падает с проломленным черепом, - Тьфу, бессмыслица
какая-то...
ECCE HOMO
У меня в кармане поселился маленький человечек, ростом не больше
коробки спичек. Однако хлопот мне он доставляет немало. Каждый раз, когда я
опускаю руку в карман, чтобы достать сигареты или носовой платок, мне
приходится давать ему печенье или конфету, которые он поглощает с
удивительной прожорливостью. И стоит только попытаться проникнуть в его
владения без этого сладкого подношения, чтобы испытать остроту мелких зубов,
порой прокусывающих кожу до крови. Впервые поймав его, я был чрезвычайно
поражен видом человечка. Облик его напоминал какого-нибудь питекантропа,
сошедшего с картинок атласа, заросшего густой и грязной шерстью.
Наловчившись, я сумел хватать его, когда пожелаю, и показывал моего
человечка знакомым, хотя тот и сопротивлялся при этом довольно дерзко.
Дамы приходили в дикий восторг от него и уж совсем потешались при виде
его крохотного детородного органа. Благодаря человечку они проявляли
абсолютно излишний интерес к моей скромной персоне. Завидев меня, они
шептались:
- Смотрите, вон идет тот самый К., у которого в кармане живет такой
забавный человечек!
- Как, это он!?
Но неприятный случай внезапно оборвал его историю. Одна из дам,
рассерженная тем, что человечек пребольно укусил ее, в бешенстве одним
щелчком снесла ему голову.
На похоронах его людей было столько, что половина их забрались на плечи
другой половине, которой приходилось тянуться на цыпочках. Но все равно
толпа была такой плотной, что в общей суматохе никто так ничего и не увидел.
Моя собственная жизнь с тех пор почти не изменилась, разве что никак я
не могу избавиться от привычки везде носить с собой печенье, да, пожалуй,
стало чуть более одиноко.
ВИШНЕВЫЙ ЦВЕТ
А еще была весна - небывалая весна - теплая и ясная. Жирный дымный
аромат войны сплетался с тяжким запахом цветущей вишни. Воздух давил грудь,
стеснял дыхание. Все плохое закончилось вместе с войной, оставив по себе
лишь горечь и гарь. И еще тогда он, подтянутый лейтенант, лет уже под
тридцать, стоял со своей частью в одном из небольших городов, каких
множество в тех местах, почти неотличимых друг от друга. Внезапно оставшись
почти без дел, ожидая отправки домой, пристрастился он к долгим прогулкам по
окрестностям, по млеющим в теплой тишине незнакомым дорожкам и проселкам.
Запах вишни налетал волнами, кружил голову, роил комариную тучу мыслей,
сладких и безмятежных - как и сам этот запах. Часто он представлял будущую
судьбу свою, и с замиранием думал о скором возвращении; как побежит он по
знакомой тропе от платформы, через огороды, мимо заболоченного пруда, мимо
вишен - и объятья, и звон, и дым...
В одну из таких прогулок увидел он придорожную дешевую закусочную в
деревне, похожей на сотни таких же деревень, виденных им в этом краю. Время
было уже за полдень, он ощутимо проголодался и, кроме того, испытывал
сильную жажду. Поэтому, заказав обед, быстро прикончил его, закурил неспешно
и только тогда наконец огляделся. Ничего необычного не было в этой
закусочной и в этом виде за окном - белые, как заснеженные, вишни...
Внимание его привлекла официантка - неприметная и щуплая девица, хлопотавшая
у стойки. Он внимательно, но так, чтобы это было незаметно со стороны, краем
глаза, осматривал девушку. Ее же чем-то сразу заинтересовал этот
широкоплечий лейтенант с темным лицом и узкими, словно ножом на нем
вырезанными, глазами. Она чувствовала едва ощутимое теплое и мягкое жжение в
животе... Он же без всякой мысли просто разглядывал ее тонкую талию, узкие
плечи, острые бугорочки грудей под яркой красной блузой. А в раскрытое окно
порывы ветра забрасывали лепестки цветущей вишни.
Ночью тяжелый вишневый аромат, казалось, затопил комнату, вдавив его
немыслимым грузом в мокрую подушку. От этого влажного запаха даже мысли его
разбухли и потяжелели, медленно, больно ворочаясь в голове, гудели и
шептали, перед закрытыми глазами мелькала красная блуза в мареве вишневых
лепестков, даже открыв глаза видел он в темноте эти яркие пятна, и
ворочался, и стонал, и мысли толкались, и под утро вместе с неповоротливым
сном не ушли, а заполнили весь мир, в котором не осталось уже места для
отдыха и успокоения, так что, когда он встал, то почувствовал себя совсем
разбитым, и мысли снова - о вишневом цвете, о красной блузе, уж и глаза его
еще более сузились, и цвет их стал грозным и темным, и, наскоро выполнив
свои обязанности он быстрым шагом, в такт вздыхающему сердцу, проносился
знакомой уже дорогой, со вдохом открывал дверь и с выдохом садился на
привычное уже место, делал знак и украдкой смотрел за худой официанткой - а
она за ним - и уходил поздно, чтобы снова ворочаться ночью, и не спать, и
тонуть в вишневом цвету...
Как-то она решилась, наконец, и когда он, расплатившись и вздохнув с
тайной мыслью, вышел в душную ночь, тихо кралась за ним до самого дома по
тропинкам, усыпанным лепестками вишни, с задыхающимся сердцем, но так и не
показавшись в виду.
Прошло еще несколько томительных дней, вишни стали отцветать, на
некоторых ветках можно уже было разглядеть завязи будущих красных ягод, и
он, изможденный, подошел к ней и хрипло, поминутно прокашливаясь, мучительно
краснея, завел разговор ни о чем, который совершенно не клеился, но в конце
концов вечером они оказались гуляющими по пустому парку, стыдливо молча и
тревожа ногами опавшие, уже начавшие сохнуть лепестки. Внезапно будто
какой-то далекий и долгий гул послышался ему, и он остановился, поцеловал ее
в губы, весь трепеща. Она сжала его руку и молча и решительно потянула его,
и он послушно шел, не удивляясь, за ней, по направлению к его дому, они
разделись там и поразили друг друга, кружась в вишневом соку, сначала - как
черви, потом - как люди, потом - как звери в клетке...
Наутро она, проснувшись первой, накинула лишь халат, взяла со стола
зеленое яблоко и, поеживаясь, стояла на балконе, бездумно смотря вниз,
громко хрустела яблоком, умиротворенно и покойно, глядя на яркую зелень
лужайки, на свежую прохладу росы на ней, сдувала сухие вишневые лепестки с
перил и вдыхала легкую прохладу утра.
ПОПСНЯ
Без окон, без дверей - полна горница людей.
Вот уже битый час я сидел за столом, то взъерошивая волосы, то хватаясь
вдруг за карандаш, то опуская томную главу на руки - словом, маялся.
Естественно, на ум не приходило ни одной самой завалящей строчки, как и
обычно в это время суток. С этим непременно надо было что-то делать,
поскольку, не считая ночных гулких часов, только сейчас, часа за четыре до
отбоя, я был в одиночестве, почти не опасаясь неожиданного вторжения в мой
творческий интим. Сосед сейчас сидел (или стоял, если не успел занять место)
в общей "кают-компании", азартно следя за финансово-любовными перипетиями
жизни некоего южноамериканского семейства, яростно комментируя происходящее
и строя самые разнообразные прогнозы на будущие серии. Сам собою у них
образовался небольшой тотализатор, где, предсказывая события с достаточной
точностью, можно было выиграть немного сигарет или сахару.
Тут дверь распахнулась без стука, и я аж взвыл от этой безысходности -
ну что ж вы делаете!? Оставьте меня, там, небось, опять очередной
бракоразводно-наследственный процесс в самом разгаре, чего отвлекаетесь!?
На пороге стояла старуха, живущая в нашем отсеке. Мгновенно
разбежавшиеся по ассоциативным цепочкам токи напомнили мне историю Хармса, и
сразу полегчало, хотя я и испугался полушутливо - а вдруг она и вправду
помрет сейчас, у меня в комнате? Поди потом докажи, что я ее не убивал -
случай Раскольникова настолько глубоко засел в умах, что убийство старухи
становится чуть ли не естественным и важным событием в движении каждого
мужчины от юности к зрелости, как необходимый для полноценного развития акт.
- Филель, к телефону.. - прошамкала она бессильными сухими губами.
- Шиммель я, турбина старая! - не выдержал я.
- Фто? - старуха была практически глуха.
- Спасибо! - прокричал я ей на ухо. Пожав плечами, она пошла обратно,
ориентируясь по бликам от телеэкрана, прыгавшим на бледно-зеленых стенах.
Спустившись, я поднял трубку, естественно, уже в совершеннейшем
раздражении:
- Да! АлТ!
- Леха, ты? - это был Петр Ким, мой бывший "непосредственный"
начальник. Слишком иногда непосредственный.
- Не, не я, - ухмыльнулся я в трубку.
- У тебя, говорят, соседа не будет ночью, - с места в карьер, Ким
всегда такой.
- А кто говорит? - я продолжал глупейшим образом ухмыляться.
- Все говорят.
- Ну, положим, не будет... На свадьбу он собрался к племяннику, в
восьмой отсек...
- Так давай соберемся, и Шагинян тут рядом, выпьем, поговорим!
- Поговорим?.. - произнес я, раздумывая. "Самый хитрый из армян - это
Генка Шагинян!" - вспомнил, мысленно хихикнув.
- Так мы к вечеру будем, до встречи, - не давая мне опомниться, Ким
бросил трубку.
- Свиннец, - сказал я гудкам.
Почему, ну почему, - думал я, поднимаясь к себе, - мы набиваемся вечно,
как селедка в бочку?.. Вот, казалось бы, прекрасный, редчайший случай побыть
одному, нет же - вечная эта тяга назад, в стадо, снова заставляет
собираться, сбиваться поплотнее - дети и самки в центре круга и внимания -
будто все еще разбросаны безо всякой защиты на голой и безвидной земле,
будто нет надежных зеленых стен вокруг... Для того и стены, чтоб
отгораживаться!
В комнату ввалился сосед, после просмотра запыхавшийся, красный от
возбуждения, и немедленно начал выплескивать на меня все новости,
бесконечные свадьборазводы, рождения-смерти, комы и интриги. Я невольно
постоянно оставался в курсе событий, происходящих в сериале. Говоря все это,
сосед не терял времени даром. Он рыскал лихорадочно по шкафу, выбрасывая на
смятую постель все, что могло пригодиться на свадьбе - черный в тонкую
зеленую полоску, не знавший утюга костюм, синяя застиранная рубашка,
относительно свежие носки, которые он предварительно тщательно обнюхал.
Кроме того, из-под кровати туда же полетела тонкая заточка - в восьмом
отсеке места были очень уж неблагополучные, рабочие кварталы. Вслед за
заточкой появились перетянутые бечевой стопки с престарелой годовой
подпиской какого-то не слишком популярного, зато весьма официального журнала
- наличие его на полке говорило о безусловной лояльности и благонадежности
его владельца. Эта подписка предназначалась племяннику в качестве подарка.
Обозрев собранное, не переставая при этом рассуждать вслух, будто обращаясь
ко мне, на ту же сериальную тему, сосед стал постепенно обнажать свое
дряблое тело. На пол полетело трико с растянутыми коленками, желтая от
старости майка, засаленное белье. Естественно, я постарался не смотреть и
даже не вдыхать воздуха. Наконец облачившись, сосед уселся за стол и
приступил к завершающей процедуре, последнему, так сказать, мазку, надеванию
контактных линз, недавно приобретенных по сходной цене из вторых а то и
третьих рук. Свой ежедневный обряд обретения зрения он проделывал, каждый
раз пребывая в странном состоянии брезгливо-экстатического транса,
отключаясь от всего вокруг, хотя сейчас он продолжал механически бормотать
что-то о своих южноамериканцах. Этот процесс весьма привлекал мое внимание,
он был странен, как напяливание носка на пенис, если это может послужить
достаточно точным сравнением. Покончив со всеми приготовлениями и сунув
заточку во внутренний карман пиджака, подхватив под мышку журнальную стопку,
он направился к выходу, на ходу продолжая свой монолог, жестикулируя
свободной рукой. Не попрощавшись и ни на секунду не прерывая говорить, он
ушел, оставив дверь открытой. Я вскочил, пытаясь закрыть ее, но что-то мне
мешало.
Выглянув, я обнаружил ту же старуху, с побелевшим лицом вцепившуюся в
дверной угол. Увидев меня, она просветлела и запрыгнула внутрь блока,
призывно и нагло улыбаясь. Прикрыв тщательно дверь, она достала откуда-то из
плоской своей груди бутылку водки. Я уже понял, что ей надо от меня,
поскольку происходило подобное с точностью до часа каждые тридцать дней.
Будучи не в состоянии употребить положенную ей ежемесячно бутылку "напитка
алкогольного крепкого 0.5 л", она старалась всеми правдами и неправдами
выменять ее у меня хотя бы на пачку сигарет - курила она удивительно много -
зная, что я практически никогда не использую свой табачный паек. Но на этот
раз я был совсем не в том настроении, чтобы иметь дела с грубой старухой,
поэтому, развернув ее к выходу, я развел руками, давая понять, что я еще не
успел отовариться, а потому, бабуся, не сегодня, лучше завтра, послезавтра,
на той неделе приходи, турбинища ты эдакая! - кричал я ей в ухо. То ли она
все-таки расслышала, о чем я ей толкую и как, то ли уж не знаю отчего, но
лицо ее искривилось в яростной гримасе, вечно слезящиеся глаза сузились, и
она набросилась на меня, потрясая бессильными ручонками, с подбородка ее
сочилась пена. Ну, естественно, я совсем разозлился - какого черта ей от
меня нужно!? - и замахнулся на нее, показывая, что еще немного, и
окончательно взорвусь, а тогда ничем хорошим для нее это не закончится.
Отшатнувшись, старуха выронила на пол свою бутылку и, взглянув на нее,
захрипела от ненависти и кинулась на меня, метя растрескавшимися гнилыми
ногтями в глаза. Ну все, - подумалось мне, - ну ты у меня, торпедюка,
доплясалась!
Чеховское ружье висело на сцене задолго до первого акта, до того даже,
как я переселился в этот блок, возможно, с самого дня моего появления на
свет в шестьдесят втором году. Это был маленький топорик для разделывания
мяса, прозываемый "томагавком". Мясо сосед время от времени доставал по
знакомым, работающим в столовых отсеках, и томагавк лежал у него под
кроватью всегда наготове, заточенный с величайшей любовью и тщанием - уж не
знаю, для чего, поскольку об толстые кости он тупился моментально. Именно к
нему ринулся я, нагнувшись, зашарил по пыльному полу, не обращая внимания на
слабосильные яростные тычки, которыми награждала меня старуха. Вынув топор и
ухмыльнувшись, я повернулся к ней. На старухином лице обозначилось никак
неуместное выражение умиленного плача, челюсть ее еще более отвисла, зоб
затрепетал, и мутные слезы брызнули из глаз, полных звериной радости и
вполне человеческого облегчения. Она с готовностью и даже с нетерпением
подставила свое темя, покрытое редкими жирными волосами. В чем дело? - замер
я, - Что с ней происходит, откуда эта улыбочка довольства и
умиротворенности, предвкушения даже? В удивлении я опустил топор. Заметив
это мое движение, старуха завизжала потерянно и попыталась резким наклоном
сама удариться о лезвие, но, потеряв равновесие, упала лицом вниз и забилась
с воем, колотя по полу сморщенными кулачками.
Я был порядком напуган - на ее разочарованные вопли могло сбежаться
немало народу, что же она им всем наплетет!? А посему, с легкостью подняв ее
иссохшее тельце на руки - как невесту - я вынес старуху в коридор и,
оглядевшись по сторонам, понес по направлению к ее блоку, мечтая только о
том, чтобы не встретить по дороге никого. Дойдя до места и ногой открыв
дверь, я внес ее внутрь и положил на кровать. Старуха тотчас снова начала
истерически кричать и биться. Стараясь не слышать ее воплей, я, прокравшись,
выбрался наружу, прикрыл как можно незаметней дверь и ушел к себе.
Задыхаясь, я прислонился спиной к двери, только сейчас начиная
понимать, что мне повезло уже по крайней мере трижды: я не убил ее; по
дороге меня никто не увидел, кажется; и она жила в блоке одна, поскольку при
жизни - то есть, в более молодые забытые времена - старуха занимала какие-то
там ответственные посты. Ужасом меня наполнила невероятность произошедшего,
эта ее радость при виде блестящего, острого, как бритва, лезвия, это
отчаяние, охватившее ее, как только она поняла, что я не смогу ударить ее,
странное быстрое успокоение в моих руках и новая истерика после...
А все Федор Михалыч, не к ночи будь помянут!
Довести рассуждения до конца мне так и не удалось, ибо дверь
(естественно, снова без стука!) распахнулась, так что я едва не упал, и в
комнату воши Ким с Шагиняном, неся в руках бумажные пакеты, из которых
торчали разнообразные продукты и разнокалиберные бутылочные горлышки. Я
поднял с пола старухину бутылку и, помахав ей - мол, мы тоже не пальцем
деланные - поставил на стол.
- Стаканов хватит? - поинтересовался Ким, они, естественно, уже были
изрядно пьяны.
- Должно хватить... Один вот у соседа одолжим, - повертев в руках
соседский стакан, я подул в него, будто сдувая пылинки, впрочем, совершенно
безо всякого смысла, уж что угодно, даже и контактные линзы линзами, но
стакан сосед всегда соблюдал в стерильной чистоте.
И вот появилась она, началось. Вот этой черты, привычки я в себе никак
не переношу, этого ощущения, вытекающего не знаю откуда, из ладоней, пока
накрывается стол, нарезается хлеб, расставляются стаканы... Нетерпеливый зуд
предвкушения разбегается по всему телу, хотя обычно стоит мне лишь подумать
о спиртном, как дурно становится, но будто разогревается, раздразнивается
дрожь во время приготовлений, вот я уже нетерпеливо притопываю и поглядываю
на мутноватое стекло бутылки, думая только бы начать скорей, сам же разливаю
неаккуратно, произношу поспешный тост, даже не закусываю, стараясь поглубже
ощутить спиртовой ожог.
- Знаете, - потерянно произнес Ким, потирая глаза, прослезившиеся от
дурной водки, - и смех, и
...Закладка в соц.сетях
