Жанр: Драма
Голубые пески
...ше
с дороги.
- Куда? Плутать. И-их!.. Сидели бы лучше дома, Кирилл Михеич, а то -
бабу искать. Бабу вашу мужики кроют... Искатели!.. Меня тоже увязало.
Никогда я вам этого простить не смогу, хотя бы отец родной были.
Кирилл Михеич, бочком расставляя ноги, шею тянул вперед. Архитектор
Шмуро шел сзади и следы ног его давил своими:
- Революция бабья произошла. Баба моя от мужиков взята, - к мужикам и
уйдет, кончено. У бабы плоть поднялась, ушла. Каждая пойдет к своему
месту, а мы будем думать - само устроилось. Ране баба шла на монету, теперь
на тело пойдет... Кому против мужицкого тела конкулировать? Мужик
да солдат - одно... Кончено. Старики об этом бабьем бунте говорили, я не
верил.
- Предрассудок. Любовь у вас случилась.
- В Пермской губернии от крепостного права умные старики остались...
Вязкий, все дольше, длиннее след Кирилла Михеича. Раздавить его труднее,
надо ногу тянуть. Со злостью тянет ногу Шмуро, размазывает.
- Как в такое время одному человеку жить - хуже запоя ведь!..
- В большевики идите, баб по карточкам давать будут.
Верхом навстречу - казак. Нос широкий - от бега ли, от радости ли -
ал. Чуб из-под красно-околышной фуражки мокр от пота. От лошади тепло, и
сам казак, теплый и веселый, орет:
- Матросы с казаками братуются! Ворочай назад, битва отменена, подмога
не требуется... Павлодар-то под Советской властью, Ваську комиссара
над всей степной армией командером выбрали... Атамана Артюшку Трубачева
собственноручно в Иртыш сбросил!.. Во-как, снаружи!..
Заткнул нагайку за опояску, сплюнул и поскакал.
Лег Кирилл Михеич тут же, подле дороги, в полынь, ноги скорчил, застонал:
- Господи, Господи, прости меня и помилуй!
А в следы его, последние перед полынью, встал архитектор Шмуро. Злорадно
посмотрел в грязную серенькую бороденку подрядчика:
- Дождался? Комиссаров тебе на квартиру принимать, женой потчивать?
Из-за вас, сиволапые стервы, некультурная протоплазма, погибаем!..
Казак скакал далеко, у лесочка. Кирилл Михеич не шевелился, дышал он
хрипло и быстро.
"Помирает" - подумал Шмуро, а вслух сказал:
- Вот человек хочет итти к богу, как к чему-то реальному, а я стою
рядом и не верю в бога... Кирилл Михеич!
VIII.
"Павлодарский Вестник", газета казачьего круга, сообщила о приезде
инженера Чокана Балиханова с важным поручением от Центрального Правительства.
В это же день расклеили по городу на дощатых заборах, на стенах деревянных
домов списки кандидатов. В Городскую Думу. Рядом со списками -
синяя афиша, и на ней: "Долой правительство Керенского! Вся власть советам!".
Ниже этого списка рабочих кандидатов в Городскую Думу, а на первом
месте:
--------T-----------------T-----------T-----------T---------------------¬ :N N :Имя, отчество и :Род занятий:Род занятий:Местожительство в : :по :фамилия. :в данное :до :данное время. : :порядку: :время. :революции. : : +-------+-----------------+-----------+-----------+---------------------+ :1. :Василий Антонович:Комиссар :Матрос. :Сельско-хоз. ферма на: : :Запус. :Рев. Штаба.: :уроч. Копой, Павл. у.: : : : : :Семип. обл. :
Полномочий от центра Чокан Балиханов не имел. Был он в голубоватой
форме с множеством нашивок. Черные жесткие волосы острижены коротко, а
глаза узкие и быстрые, как горные реки. Происходил он из древних киргизских
родов ханов Балихановых.
Полдень. Стада в степи грызут оттаявшие травы. Глухие, осенние, они
скупы, словно камень, эти травы.
Чокан Балиханов и атаман Артемий Трубычев пришли с заседания комитета
общественной безопасности, в гостиницу. Владелец гостиницы, немец Шмидт,
спросил почтительнейше:
- Из уезда слухи различные плывут, на заборах различные афиши, -
пройти в вашу комнату не разрешите?
- Успокойтесь, успокойтесь, - сказал Балиханов, - катайтесь на своем
иноходце. Ходу переливного иноходец... какие есть в степи кони... ах!
Так и прошел в комнаты, полусощурив длинные глаза.
Олимпиада разливала чай. Женщин Балиханов, как все азиаты, любил полных,
чтобы мясо плыло, как огромное стадо с широкими и острыми запахами.
Олимпиада ему не нравилась.
- Я в степь еду, - сказал Балиханов и, вспомнив, должно быть, кумыс,
охватил чайное блюдечко всей рукой.
- Джатачники к большевикам переходят. Или у вас, действительно, есть
поручения из центра к киргизам?
- Это казаки трусят Запуса и лгут. Я в род свой поеду, джатачников у
нас немного: мы - вымрем, а революций у нас не будет.
Говорил он немножко по книжному, жесты у него быстрые и ломкие.
- Я уехал из Петербурга потому, что русские бунтуют грязно, кроваво и
однообразно. Даже убивают или из-за угла, или топят. У нас, как в старину
- раздирают лошадьми...
- Лебяжий поселок Запус выжег. Я комиссию составил и прокурора из
Омска вызвал.
Балиханов улыбнулся, перевернул чашку и по-киргизски поблагодарил:
- Щикур. Я в Омске о Запусе слышал. Страшно смелый человек, много...
да... много...
Олимпиада вышла.
- Его женщины очень любят. Я вам по секрету: когда арестуете его,
пошлите за мной. Я приеду. Я посмотрю. У нас в академии малоросс один
был, я не помню фамилии его, он чудеса делал.
Атаман вдруг вспомнил, что с инженером раньше, до войны еще, они были
на "ты", теперь Балиханов улыбается снисходительно, говорит ему "вы", и
на руках его нет колец.
"Украдем, что ли?" - подумал атаман и сказал со злостью:
- Врут очень много. Запуса выдрать и перестанет.
- О, да. Лгут люди много. Я согласен. Я ведь крови не люблю...
- Это к чему же?
Балиханов не ответил. Улыбаясь протяжно, чуть шевеля худыми желтыми
пальцами, просидел он еще с полчаса. Артюшка показал ему новую винтовку
- винчестер. Киргиз похвалил, а про себя ничего не стал рассказывать.
Артюшка вытащил седло, привезенное из степи, - инженер поднял брови,
крепко пожал руки и ушел.
Олимпиада сказала:
- Обиделся.
- Повиляла бы перед ним больше, глядишь бы не обиделся.
- Артемий!..
- Молчи лучше, потаскуха!
Ночью, когда Олимпиада опять повторила мужу - не отдавалась она Запусу,
только поцеловала, сам же Артюшка просил выведать, - тогда атаман
стал врать ей о ненормальностях Запуса; о том, что это сказал ему Балиханов.
Олимпиада краснела, отворачивалась.
Атаман дергал ее за плечо, шипел в теплое ухо:
- Молчишь? Ты больше моего знаешь... молчишь! Сознайся, прощу - лучше
он меня? Не веришь?..
- Пусти, Артемий, - больно ведь.
Он вспоминал какой-то туманный образ, а за ним слова старой актрисы,
пришедшей на-днях просить пропуск из города: "женщина отдается не из-за
чувственности, а из любопытства".
- Потаскуха, потаскуха!..
IX.
Вверху, где тонкие перегородки отделяли людские страдания (не многочисленные
страдания), где потели ночью в кроватях (со своей или купленной
любовью), где днем было холодно (дров в городок не везли - у лесов
сидел Запус) - вверху жила Олимпиада.
Внизу, где в двух заплеванных комнатах толкались люди у биллиарда,
где казаки из узких медных чайников пили самогон, днем гогот стоял: над
самосудами, над крестьянскими приговорами, над собой, - сюда по
скользской - словно вымазанной слюной - проходила Олимпиада.
Были у ней смуглые руки (я уже о них говорил), как вечерние птицы.
Платья муж приказывал носить широкие, синие, с высоким воротником. Как и
о платье, так же важно упомянуть о холодной осени, о потвердевших песках
и о птицах, улетающих медленно, словно неподвижно.
Над такими городками самое главное здание - тюрьма, потому - раньше
здесь шли каторжные тракты на рудники, в тачки. Еще - церкви, но церкви
(не так как тюрьмы) пусты, их словно не было; они проснулись в революцию.
Вкруг тюрьмы - ров с полынью, перед воротами - палисадник - боярышник,
тополя, шиповник.
Все это к тому, - в тюрьму казаки водили людей, мужиков из уезда;
пахли мужики соломой, волосы были выцветшие, как солома. Как ворох соломы,
- осеннее солнце; как выцветшие ситцы, - холодные облака.
И любовь Олимпиады - никому не сказанная - темна, тонка. От каждодневной
лжи мужу высыхали груди (старая бабка об'яснила бы, но умерла в
поселке Лебяжьем); от раздумий высыхали глаза; губы - об губах ли говорить,
когда подле нее весь городок спрыгнул, понесся, затарахтел.
От Пожиловской мельницы (хотя она не одна), сутулясь, бегали сговариваться
с Мещанской слободки рабочие; ночью внезапно на кладбищенской
церкви вскрикивал колокол; офицеры образовали союз защиты родины; атаман
Артемий Трубычев заявил на митинге:
- Весь город спалим, - большевики здесь не будут.
А внутри сухота и темень, и колокол какой-то бьет внезапно и туго.
Ради горя какого ходила Олимпиада городком этим с серыми заборчиками,
песками, желтым ветром из-за Иртыша?
X.
Генеральша Саженова пожертвовала драгоценности в пользу инвалидов. На
мельнице Пожиловых чуть не случился пожар; прискакали пожарные - нашли
между мешков типографский станок и большевистские прокламации. Арестовали
прекрасного Франца и еще двоих. Варвара Саженова поступила в сестры
милосердия, братья ее - в союз защиты родины. Старик Поликарпыч забил
досками ограду, ворота, сидел внутри с дробовиком и вновь купленной сукой.
Атаман Трубычев увеличил штаты милиции, из казаков завели ночные
об'езды. Три парохода дежурили у пристаней.
И все-таки: сначала лопнули провода, - не отвечал Омск; потом ночью
восстала милиция, казаки; загудели пароходы, и - на рассвете в город
ворвался Запус.
Исчез Артюшка (говорили - утопил его кто-то). Утром в Народном Доме
заседал совет, выбирая Революционный Трибунал для суда над организаторами
белогвардейского бунта.
XI.
Надо было-б об'яснить или спросить о чем-то Олимпиаду. Пришел секретарь
исполкома т. Спитов и помешал. Бумажку какую-то подписать.
Запус - в другой рубашке только, или та же, но загорела гуще, - как и
лицо. Задорно, срывая ладони со стола, спросил:
- Контреволюция?.. Весело было?
Олимпиада у дверей липкими пальцами пошевелила медную ручку. Шатается,
торчит из дерева наполовину выскочивший гвоздик:
- Или мне уйти?
Здесь-то и вошел т. Спитов.
- Инженер Балиханов скрылся, товарищ. Джатачники организовали погоню
в степь...
- Некогда, с погонями там... Вернуть.
- Есть.
Так же быстро, как и ладони, поднял Запус лицо. На висках розовые полоски
от спанья на дерюге. В эту неделю норма быстрого сна - три часа в
сутки.
- Куда пойдешь? Останься.
- Останусь. Фиоза где?
- Фиоза? После...
Здесь тоже надо бы спросить. Некогда. Мелькнуло, так, словно падающий
лист: "пишут книжки, давал читать. Ерунда. Любовь надо...". Вслух:
- Любовь...
- Что?
- Дома, дома об'ясню. На ключ. Отопри. У меня память твердая, остановился
на старом месте... Кирилл Михеич Качанов... Товарищ Спитов!
- Есть.
- Пригласите по делу белогвардейского бунта подрядчика Качанова.
- Это - у вас домохозяин?
- Там найдете.
- Есть.
Еще мелькнули тощенькие книжки: "кого выбирать в Учредительное Собрание",
"Демократическая Республика", "Почему власть должна принадлежать
трудовому народу". Нарочно из угла комнаты вытащил эту пачку, тряхнул и
- под стол. Колыхнулось зеленое сукно.
- Ерунда!
Дальше - делегаты от волостей, от солдат-фронтовиков, приветственные
телеграммы Ленину - целая пачка.
- Соединить в одну.
- Есть.
Комиссар Василий Запус занят весь день.
Дни же здесь в городе - с того рассвета, когда ворвалась в дощатые
улицы - трескучие, напитанные льдом, ветром. Шуга была - ледоход.
Под желтым яром трещали льдины. Берега пенились - словно потели от
напряжения. От розоватой пены, от льдов исходили сладковатые запахи.
И не так, как в прошлые годы - нет по берегу мещан. С пароходов, с
барж, хлябая винтовкой по боку, проходили мужики и казаки. На шапках -
жирные красные ленты, шаг отпущенный, разудалый, свой.
Кто-то там, между геранями, "голландскими" круглыми печками и множеством
фотографий в альбомах и на стенах, - все-таки надеялся, грезил о
том, что ускакало в степь: сытое, теплое, спокойное. Здесь же (по делу)
проходил берегом почти всегда один комиссар Запус. Пьяным ему быть для
чего же? Он мог насладиться фантазией и без водки. Он и наслаждался.
Мелким, почти женским прыжком, в грязной солдатской шинели и грязной
фуражке, вскакивал он на телегу, на связку канатов, на мешки с мукой, на
сенокосилки - и говорил, чуть-чуть заикаясь и подергивая верхней - немного
припухшей - губой.
- Социальные революции совершаются во всем мире; отнятое у нас, у наших
предков возвращается в один день; нет больше ни богатых, ни бедных -
все равны; Россия первая, впереди. Нам, здесь особенно тяжело - рядом
Китай, Монголия - угнетенные, порабощенные - стонут там. Разве мы не
идем спасать, разве не наша обязанность помочь?
На подводах, пешком проходили городом солдаты - дальше в степь. Молча
прослушав речь, не разжимая губ, поворачивались и шли к домам!
Запус спать являлся поздно. Про бунт скоро забыли; вызывали для допроса
Олимпиаду, - сказала она там мало, а ночью в постели спросила Запуса:
- Ты не рассердишься?..
- Что такое?
Потрогала лбом его плечо и с усилием:
- Я хочу рассказать тебе об муже...
Веки Запуса отяжелели - сам удивился и, продолжая удивляться, ответил
недоумевающе:
- Не надо.
- Хорошо...
Запус становился как будто грязнее, словно эти проходившие мимо огромные
толпы народа оставляли на нем пыль своих дорог. Не брился, - и
тонкие губы нужно было искать в рыжеватой бороде.
Если здесь - у руки - каждую минуту не стоял бы рев и визг, просьбы и
требования; если бы каждый день не заседал совет депутатов; если б каждый
день не нужно было в этих, редко попадавших сюда, газетах искать
декреты и декреты, - возможно, подумал бы Запус дольше об Олимпиаде. А
то чаще всего мелькала под его руками смуглая теплота ее тела, слова,
какие нельзя запоминать. Сказал мельком как-то:
- Укреплять волю необходимо...
Вспомнил что-то, улыбнулся:
- Также и читать. Социальная революция...
- Можно и не читать? - спросила задумчиво Олимпиада.
- Да, можно... Социальная революция вызвана... нет, я пообедаю лучше
в Исполкоме...
Фиозу так и не видала. Запус сказал - встретил ее последний раз, когда
братались с казаками. Разве нашла Кирилла Михеича, - живет тогда в
деревне, ждут когда кончится. А смолчал о том, как, встретив ее тогда
между возов в солдатской гимнастерке и штанах, провел ее в лес, и как
долго катались они по траве с хохотом. Ноги в мужских штанах у ней стали
словно тверже.
Поликарпыч сидел в пимокатной, нанял какого-то солдата написать длинный
список инвентаря пимокатной, вывесил список у дверей. Кто приходил,
он тыкал пальцем в список:
- Принимай, становой, - сдаю... Ваше!..
Была как-будто еще встреча с Кириллом Михеичем. Отправилась Олимпиада
купить у киргиз кизяку. И вот мелькнул будто в киргизском купе маленький
немножко сутулый человечек с косой такой походкой. Испуганно втерся куда-то
в сено, и, по наученью его что ль, крикнули из-за угла мальчишки.
- За сколько фунтов куплена?.. Комиссариха-а!..
Тогда твердо, даже подымая плечо, спросила Запуса:
- Надолго я с тобой?
Запус подумал: спросила потому, что начал наконец народ выходить спокойно.
Распускают по животу опояски, натянули длинные барнаульские тулупы.
Кивнул. В рыжем волосе золотом отливают его губы.
- Навсегда. Может быть.
- Нравлюсь?
- Терпеть можно.
И сразу: к одному, не забыть бы:
- Дом большой, куда нам двоим? Я вселю.
Хотела еще, - остановилась посреди комнаты, да нет - прошла к дверям:
- Почему детей не было с Артюшкой?
- Дети, когда любят друг друга, бывают.
- Немного было бы тогда детей в мире... Порок?
- Я же об'яснила...
- Э-э...
Перебирая в Исполкоме бумаги с тов. Спитовым, - спросил:
- Следовательно, женщины... а какое к ним отношение?
До этого тов. Спитов был инструктором внешкольного образования. Сейчас
на нем был бараний полушубок, за поясом наган. Щеки от усиленной работы
впали, и лоб - в поперечных морщинах. Ответил с одушевлением:
- Сколько ни упрекай пролетариат, освобождение женщины диктуется насущностью
момента. Раньше предавались любви, теперь же другие социальные
моменты вошли в историю человека... Стало быть, отношения...
- Если, скажем, изменила?.. Обманула?..
Спитов ответил твердо:
- Простить.
- Допустим, ваша жена...
- Я холостой.
- А все-таки?
- Прощу.
С силой швырнул фуражку, потер лоб и вздохнул:
- Глубоко интересуют меня различные социальные возможности... Ведь,
если да шара-ахнем, а?..
В то же время или позже показалось Запусу, что надо подумать об Олимпиаде,
об ее дальнейшем. Тут же ощутил он наплыв теплоты - со спины началось,
перешло в грудь и, долго спустя, растаяло в ногах. Махая руками,
пробежал он мимо Спитова и в сенях крикнул ему:
- А если нам республику здесь закатить? Республика... Постой! Советская
Республика голодной степи... Киргизская... Монгольская... Китайская...
Шипка шанго?..
Широколицый солдат в зале, растопив камин, варил в котелке картошку.
Тыча штыком в котелок, сказал:
- Бандисты, сказывают, в уезде вырезали шесть семей. Изголяются, тоже...
Про-писать бы им.
- Прокламацию?
- Не, - винтовочного чего-нибудь...
- Устроим.
Постоял на улице, подумал - к кому он испытывает злость? Артюшка, Кирилл
Михеич, Шмуро - еще кто-то. Их, конечно, нужно уничтожить, а он на
них не злится. Теплота еще держалась в ногах, он быстро пошел. Вспомнил
- потерял где-то шпоры. Решил - надо достать новые. Опять Кирилл Михеич
- не глаза у него, а корни глаз, и тоже нет детей. Пальцы холодели -
"надо достать варежки; зимы здесь...". С тех пор как выпал снег, в Павлодаре
еще никого не расстреляли.
- Сантиментальности, - плюнул Запус.
И ладонью легонько - три раза хлопнул себя по щеке.
Через три дня, - впервые за всю войну и революцию, - в Павлодаре стали
выдавать населению карточки на хлеб, сахар и чай.
XII.
В желтом конверте из оберточной бумаги - предписание "принять все меры
к организации в уезде и городе регулярных частей Красной Армии.
Инструкции дополнительно".
Дополнительно же приехали не бумажки, а инструктора-спецы и тов.
Бритько. Инструктора остановились в гостинице Шмидта, в номере, где жил
Артюшка. На раме, у синеватых стекол сохранились рыженькие лапки мух -
как-то раздавила Олимпиада. Бритько же ночевал у Запуса. Рос у Бритько
по всему рябоватому лицу длинный редкий и мягкий, как на истертых овчинах,
волос.
- Женаты? - спросил он Запуса.
- Не пришлось.
- А эта ходит, тонкая?
- Живет со мной. Жена Артемия...
- Атамана?
И тогда, словно на палку натягивая губы, он внезапно стал рассказывать
как его морили в ссылке, как хорошие ребята от тоски ссорились и
чахли. Губы остановились. Потянулась к подбородку рука:
- Заседания посещать необходимо. В момент напряженнейшей борьбы всякое
ослабление... У вас здесь люди неорганизованы.. восстание за восстанием.
У нас сил нет посылать к вам... Вы уже сами пытайтесь, чтобы в
случае чего без пощады!
На заседании Уисполкома тов. Бритько сначала заметил о дезорганизации,
о халатном отношении к буржуазии и кулачеству. Вспомнил тряские дороги,
тяжелую доху отдавившую плечи: на мгновение ему стало тоскливо -
как в ссылке. Он стукнул кулаком по столу и кашляя хрипло закричал:
- В единении сила, товарищи! Не спускайте победоносного красного знамени...
И вдруг забыл что-то самое важное. Сел, пощупал синию бумагу папки,
оторвал быстро кусочек ее и отшвырнул:
- Я кончил.
Дальше говорил инструктор-спец. Желтый полушубок, такой же как у тов.
Бритько, морщился в плечах, словно оттуда бились нужные слова.
А Запус сидел с краю стола, рядом с председателем совета т. Яковлевым.
Был у того казачий (как челноки в камышах) нос, отцветшие усы и короткопалые
желтые руки.
Через щели, в доски декораций врывался ветер. Стены актерской уборной
выпачканы красками, исчерканы карандашами. В железную печку театральный
сторож подкидывал поленья - осины. "Осиновая изба не греет" - вспомнил
Запус.
Слушали: организация в уезде Красной Армии. Постановили: принять все
меры. Избрать комиссаром и руководителем начальника революционных отрядов
т. Василия Запуса.
А в проходике между кулисами, где толпились делегаты, задевая шинелями
и тулупами картоны декораций, - предусовдепа т. Яковлев сказал:
- Мы, дорогой мой, с фактами все, с фактами. А факты за революцию и
за товарища Запуса. Ты хоть что мне говори, тем не менее...
Запус глубже на уши шапку, поднимая саблю:
- Каждый отвечает за себя...
- Мне инструктор говорит: в момент напряжения... а я ему: мало у нас
баб перешло по рукам, да коли каждой опасаться... Однако, дорогой мой,
атаман-то удрал и инженер Балиханов с ним. А?
Протянул ему короткопалую руку и тихо, приблизив к щеке пахнущие табаком
усы, шепнул:
- Ты ее не щупал насчет прибывания?..
- Спрашивал.
- Не говорит? Где ей сказать, своя буржуазная... я ихнюю подлую мысль
под землей вижу. Может тебя подвести, товарищ?..
У дверей Народного Дома, где снега трепали синие свои гривы, - Запуса
одернули:
- Товарищ Василий Антоныч... Товарищ...
Видит: на подбородке, весенним снегом - чуть грязноватым и синим, -
бородка. Поверх грязной дурно пахнущей шинели - полушубок. Собачьего меха
шапка по-уши, а Запус все ж его узнал:
- Гражданин Качанов, вы на допросе были об организации восстания? Если...
- Я совсем не про жену, я по делу мести... Мое мнение, товарищ Василий
Антоныч, самый главный виновник всего злодейства Артюшка... и Олимпиада
тут не при чем, пущай живет с кем хочет. Я ради жены убийству подвергся,
подряды и имущество потерял...
И, отведя Запуса за фонарь, к сугробу, толкаясь валенком, туманно и
длинно стал рассказывать о заговоре в городе. Живет Кирилл Михеич в мещанском
домике на окраине и там же прячется в кладовке, "меж капустой" -
Артюшка, у него все планы, все нужное и списки. Пахло от него самогоном.
Идя улицей, вслед за Кирилл Михеичем подумал Запус, что пожалуй лучше
бы арестовать подрядчика и передать его в Чека. Пусть разбираются, а зачем
он Запусу? Здесь - даже не думая, а так как то позади, прошло неудовольствие,
высказанное инструктором из центра и предусовдепа Яковлевым:
зачем живет с Олимпиадой. Нет, лучше самому раскрыть заговор и привести
Артюшку. Злясь недолго, - подумал он о смуглом желтоватом лице атамана,
захотелось увидать его напуганным, непременно со сна, чтоб одна щека была
еще в следах - от капусты что ли?
- А, сволочь, - сказал он вслух.
- По поводу чего? - спросил Кирилл Михеич.
Запус не просил вести и Кирилл Михеич не звал, а оба они - сгорбившись,
скользя по снегу, торопливо шагали к окраине. Еще Запус подумал:
"надо бы позвать с собой матроса Топошина" - и вспомнил: зачем-то вернулся
тот на ферму Сокой. Позвать с собой - можно было бы многих, хоть
бы из своего отряда.
- Сам!
Кирилл Михеич запыхаясь сказал:
- В хорошем хозяйстве все сам делаешь. Трудное...
Спросил Запус, - бьет ли жену Кирилл Михеич? Тот ответил - так как
Запус не живет с ней и жить не намерен...
- Не намерен, - подтвердил Запус.
- То, конечно, можно сказать по совести - бил и если найдет ее вновь,
бить будет. Казачья у ней кровь. Возможно, из-за битья она ушла, все же
в суд жаловаться не пойдет и если вернется, - значит подтверждение: жену
бить надо. Олимпиаду муж тоже бил и всегда так бывает: второй муж битьем
не занимается. Таков и Запус.
- Второй муж?
- Кому какое счастье, Василий Антоныч. Я на вас не сержусь... Будьте
хоть завтра вы подрядчиком на весь уезд.
Квартал недоходя, Кирилл Михеич затянул полы полушубка. Запус тоже
вспомнил незастегнутый ворот шинели, застегнул было, а потом улыбнувшись,
распустил. Темно, ветрено. Дома как сугробы, дым над ними как снег
на гребнях сугробов. Улыбки его Кирилл Михеичу не видно, Запус улыбнулся
еще раз, для себя. В кистях рук заныли теплые жилы.
- Собак у них нету, Василий Антоныч. Шашку-то подымите, она на снегу
не гремит, а здесь оказывается пол... Шум произойдет.
Старуха какая-то открыла дверь. Тотчас же ушла. Должно быть привыкла
к незнакомым. Подрядчик взял руку Запуса, выпрямил и повел ею:
- Там... в кладовой... направо... через два мешка перешагнуть...
спит... ведь час, времени?
- Десять.
- Зачем орешь?.. Сей сикунд огня принесу. И ключ от...
Ушел и дверь в избу припер плотно.
Запус подождал, опять выпрямил руку, так как ее выпрямлял подрядчик и
опустил. В дверь кто-то поскребся: "мышь... нет мыши в дверь не скребутся...
значит кошка". Запахло капустой: кисло и тепло. Запах становился
все гуще и гуще. Еще шорох. За ним вслед мысль, что здесь ловушка, заговор.
Никто Кирилл Михеича раньше в городе не видел и Чека его не смогла
найти. Отступил Запус к стене, нащупал вдруг отяжелевший револьвер и радостно
вспомнил, что в револьвере шесть уверенных в себе пуль. Вытащил,
чуть приподнял, так Кирилл Михеич сейчас выпрямлял его руку.
Тогда он, сразу приподымаясь на цыпочки, решил пройти в кладовую и
если там нет никого: бежать, пока еще не пришли.
Он, с трудом сгибая замерзшую подошву, ощупывая стену пальцами, прошел
к тесовой двери. Быстро дернул скобу: замок был плоский и холодный
так, что примерзали пальцы. Тогда он накрыл скобу и замок полой шинели.
Завернув узлом шинель на саблю - дернул. Укололи пальцы свежие щепы. К
запаху капусты примешался запах картошки и человеческой мочи.
"Здесь"... - подумал он быстро.
Он шагнул два раза - наверное через мешки: кочковатое и слизкое.
Дальше; он не понимал, что должно быть дальше, но явственно, почувствовал
человеческое дыхание. Дышали торопливо, даже капала слюна: трусит.
Запус вытянул руки, сабля глухо стукнула о мешки. Тот, другой - совсем
близко неразборчиво пробормотал:
- Кыш!.. орп!.. анне!..
Тогда Запус сжал кулак, поднял револьвер выше, шагнул и негромко сказал:
- Арестую.
Человек на капусте метнулся, взвизгнул. Капуста - у ней та
...Закладка в соц.сетях
