Жанр: Драма
Голубые пески
Всеволод Иванов.
ГОЛУБЫЕ ПЕСКИ.
Роман.
Посвящ. Анне Весниной.
Книга первая. Корабельная вольница.
I.
Была монета старая - в наш царев пятак объемом. Косо к одному боку
давили друг дружку буковки - "2 копейки. - 1798, е. м.", а на обороте
широкое жирное "П" втискивало в себя - "I". А над "П" - корона, которых
теперь в России нет. Меди монета темной как чугун.
В Перми, рассказывают, много раньше таких монет водилось.
Только одну вот эту монетку перевез сюда на Иртыш переселенный человек
Кирилл Михеич Качанов. Да еще лапти, кошель сухарей.
Церквей в Павлодаре - три. Две из них выстроил Кирилл Михеич, а
третья выбита была во времена царя с темной монетки (у церквей своя история
- дальше).
Сволочь разную казацкую Кирилл Михеич не уважал, а женился на казачке
Фиозе Семеновне Савицкой из станицы Лебяжьей. И была с этой Фиозой Семеновной
тоже своя история.
Кирпича киргиз делать не умеет. Киргиз - что трава на косьбу. Выстроил
кирпичные заводы Кирилл Михеич.
Бороду носил карандашиком, волос любил человеческий, не звериный -
гладкий.
А телу летом в Павлограде тепло. Из степи пахнущая арбузами розовая
пыль, из города - голубоватая. Дома - больше деревянные, церковь разве в
камне (но у церквей своя история - дальше).
И у каждого человека своя история. Свое счастье.
У монеты своя история. Свое счастье.
И как неразменная золотая монета - солнце. И как стерляди - острогорбы
и зубчаты крытые тесом дома. И степь, как Иртыш - голубой и розовый
зверь.
На монету ли, на руку тугожильную шло счастье?
---------------
Счастье мое - день прошедший!
Радость, любовь моя - Иртыш голубой и розовый.
---------------
Хотел Кирилл Михеич бросить папироску в пепельницу, - но очутилась
она на полу, и широкая его ступня ядовито пепел по половику растащила.
По темно-вишневому половику - седая полоска.
А жена, Фиоза Семеновна, - даже и этого не заметила. Уткнулась, - казачья
кровь - упрямая, - уткнулась напудренными ноздрями в подушку, плачет.
Кирилл Михеич тоже, может быть, плакать хочет! Чорт знает, что такое!
Повел пальцами по ребрам, кашлянул.
Плачет.
Стукнул казанками в ладонь, прокричал:
- Перестань! Перестань, говорю!..
Плачет.
- Все вы на один бизмен: наблудила и в угол. Орать. Кошки паршивые,
весну нашли... Любовников заводить...
Еще громче захныкала подушка. Шея покраснела, а юбка, вскинувшаяся -
показала розоватую ногу за чулком...
Побывал в кабинете Кирилл Михеич. Посидел на стуле, помял записку от
фельдшера. Эх, чорт бы вас драл - чего человеку не хватает! Все бабы
одинаковы: как листья весной - липнут.
Надел Кирилл Михеич шляпу и как был в тиковых подштанниках с алыми
прожилками, в голубой ситцевой рубахе, - так и отправился. Так, всегда,
носил сюртук и брюки на выпуск, но исподнее любил пермских родных мест и
в цвета - поярче.
Дворяне жен изменниц всегда в сюртуках бранят и в таком виде убийства
совершают. А мужик должен жену бить и ругать в рубахе и портках, - чтобы
страшный дух, воспалительный, от тела шел.
Надо бы дать Фиозе в зубы!
Неудобно: подрядчик он на весь уезд - и жену, как ратник 2 разряда,
бьет. Драться неудобно. И опять: письмо, Господи, да мало ли любовных
бумаг еще страшнее бывает? Здесь, что ж, на ответное использование подозрительности
нету.
"Любезная и дорогая Фиоза Семеновна! Раз сердце ваше в огне, потрудитесь
вручителю сего подать ваше письменное согласие на ранде-ву в моей
квартире в какие угодно времена"...
Михей Поликарпыч обитал позади флигелька, рядом с пимокатной. А как
выходил сын из флигеля, - шваркали по щебню опорки, с-под угла показывалась
хитрая и густая, как серый валенок, бороденка, и словно клок черной
шерсти губы закатанные.
- Аль заказ опять? Везет тебе...
Хотел-было сунуть бумажку в карман: оказывается, в подштанниках вышел.
Скомкал бумажку меж пальцев.
- Час который?
- Час, парень, девятай... Девятай, обязательно.
Осмотрел стройку, глыбы плотного алого кирпича. Ямы кисловато-пахнущей
хлебом известки. Жирные телесного цвета сутунки - огромные гладкие
рыбы у кирпичных яров-стен.
- Опять каменщиков нету? Прибавил ведь поденщину, какого лешака
еще?..
Поликарпыч заложил руки на хребет, бороденку повел к плечу, ответил
ругательно:
- Паскуда, а не каменщик. Рази в наше время такой каменьщик был?..
Етова народа прибавкой не сдержишь. Очень просто - паскуда, гнилушка.
Отправились, сынок, на пристань к Иртышу. Пароход пришол - "Андрей Первозванный"
человека с фронтов привез - всю правду рассказывает. Комиссар
по фамильи.
- Комиссар не фамиль, а чин.
- Ну? Ловко! О-о, что значит царя-то нету. Какие чины-то придумали.
- Какой комиссар-то приехал, батя? Фамилью не сказывали?
- Вот и есть фамилья - комиссар. А, между прочих, сказывают - забастовку
устроим. В знак любвей, это про комиссара-то. Валяй, говорю, раз
уж на то пошло. И устроят, сынок. А, мобыть, грит, и на работу придем -
вечером. Как там - пароход.
Старик присел рядом на бревно и стал длинно, прерываясь кашлем, рассказывать
о своих болезнях. Кирилл Михеич, не слушая его, смотрел на ползущие
выше досчатого забора в сухое и зеленоватое небо емкие и звонкие
стены постройки. На ворота опустилась сорока, колыхая хвостом, устало
крикнула.
Кирилл Михеич прервал:
- Мальченка от фершала не приходил?
- Где мне видеть! Я в каморе все. А тебе его куды?
- Гони в шею, коли увидишь.
- Выгоню. Аль украл что?
Кирилл Михеич пнул ногой кирпич.
- И фершала гони, коли припрется. Прямо крой поленом - на мою голову.
Шляются, нюхальщики!..
Старик хило вздохнул, повел по бревну руками. Соскабливая щепочкой
смолу, пробормотал:
- Ладно... Ета можна.
Кирилл Михеич спросил торопливо:
- Краски, не знаешь, где купить? Коли еще воевать будут, не найдешь и
в помине. Внутри под дуб надо, а крышу испанской зеленью...
Мимо постройки, улицей, низко раскидывая широкий шаг, прошли верблюды,
нагруженные солью. Золотисто-розовая пыль плескалась как фай, пухло-жарко
оседала у ограды.
Потом Кирилл Михеич был у архитектора Шмуро.
Архитектор - прямой и бритый (даже брови сбривал) - носил пробковый
шлем, парусиновые штаны и читал Киплинга. Он любил рассказывать про Англию,
хотя там и не был.
Архитектор, сдвинув шлем на затылок, шагал из угла в угол, курил
трубку и говорил:
- Немцы - народ механический. Главная их цель - мировая гегемония, -
как на суше, так и на море. В англичанах же... тут - мысль!.. Разум! Наука!
Сила...
И пока он вытряхивал табак, Кирилл Михеич спросил:
- Как насчет подрядов-то, Егор Максимыч? Церква-то неужто не мне дадут?
Я ведь шестнадцать лет церкви строю...
Архитектор передвинул шлем на ухо и лихо сказал:
- Давайте мы с вами, Кирилл Михеич, в готическом стиле соорудим...
Скажем, хоть хохлам в пример.
- Зачем же хохлам готический? Они молиться не будут... И погром устроют
- церковь разрушат и нас могут избить. Теперь насчет драки - свободный
самосуд.
Шмуро насунул шлем на брови, и соответственно этому голос его поредел:
- Такому народу надо ограниченную монархию... А если нам колокольню
выстроить в готическом? Ни одной готической колокольни не строил. Одну
колокольню?
- Колокольню попробовать можно. Скажем, в расчетах ошиблись.
Шмуро кинул шлем на кровать и сказал обрадованно:
- Тогда мы с вами кумыса выпьем. Чаным!
Киргиз принес четверть с кумысом.
- Слышали? - спросил Шмуро. - Комиссар Запус приехал.
- Много их. Так, насчет церквей-то, как? У меня сейчас и лес и кирпич
запасен. Вы там...
- Можно, можно. Только вы политикой напрасно не интересуетесь. В Лондоне
или даже в какой-нибудь Индии - просыпается сейчас джентльмен, и
перед носом у него - газета. Одних объявлений - шестнадцать страниц...
- Настоящая торговля, - вздохнул Кирилл Михеич. - Жениться не думаете?
- Нет? А что?
- Так. К слову. Жениться человеку не мешает. Невесту здесь найти легко
можно. Если на казачке женишься - лошадей в приданое дадут.
- Вы, кажется, на казачке женились? Много лошадей получили?
- В джут*1 все подохли. Гололедица... ну, и того... высохли. Пойду.
- Сидите. Я вам про Запуса расскажу, комиссара.
- Ну их к богу! Я насчет церквей и так... вот коли рабочие не идут на
работу, как с ними? Закона такого нет? ______________
*1 Гололедица.
- Рассчитать.
- Только? Кроме расчета - никаких свободных самосудов?..
- Нельзя.
На улицах между домами - опять золотистая пыль. Как вода на рассвете
- легкая и светлая. Домишки деревянные, островерхие - зубоспинные и зеленоватые
стерляди. У некоторых домов - палисадники. В деревянных опоясачках
пыльные жаркие тополи, под тополями, в затине - кошки. Глаз у
кошки золотой и легкий как пыль.
А за домами - Иртыш голубой, легкий и розовый. За Иртышом - душные
нескончаемые степи. И над Иртышом - голубые степи, и жарким вечным бегом
бежит солнце.
Встретился протоиерей Смирнов. Был он рослый, темноволосый и усы держал
как у Вильгельма. А борода, как степь зимой, не росла, и он огорчался.
Голос у него темный с ядреными домашними запахами, словно ряса, -
говорит:
- На постройку?
Благословился Кирилл Михеич, туго всунул голову в шляпу.
- Туда. К церкви.
Смирнов толкнул его легонько, - повыше локтя. И, спрятав внутри темный
голос, непривычным шопотом сказал:
- Ступайте обратно. От греха. Я сам шел - посмотреть. Приятно, когда
этак...
Он потряс ладонями, полепил воздух:
- ...растет... Небо к земле приближается... А вернулся. Квартала не
дошел. Плюнул. У святого места, где тишина должна, - птица и та млеет -
сборище...
- Каменщики?
Когда протоиерей злился - бил себя в лысый подбородок. Шлепнул он
тремя пальцами, и опять тронул Кирилла Михеича выше локтя:
- Заворачивайте ко мне. Чаем с малиновым вареньем, дыни еще из Долона
привезли, - угощу.
- На постройку пойду.
- Не советую. Со всего города собрались. Комиссар этот, что на пароходе.
Запус. Непотребный и непочтительный крик. Очумели. Ворочайтесь.
- Пойду.
Шлепнул ладонью в подбородок. Пошел, тяжело вылезая ногами из темной
рясы, - мимо палисадников, мимо островерхих домов - темный, потный, гулом
чужим наполненный колокол. Протоиерей Евстафий Владимирович Смирнов,
сорока пяти лет от роду.
На кирпичах, принадлежащих Кириллу Михеичу, на плотных и веселых стенах
постройки, на выпачканных известкой лесах - красные, синие, голубые
рубахи. Крыльца, сутулые спины, привыкшие к поклажам - кирпича, ругани,
кулаков - натянули жилы цветные материи, - красные, синие, голубые, -
слушают.
И Кирилл Михеич слушает. Раз пришел...
На бывшей исправничьей лошади - говорящий. Звали ее в 1905 году Микадо,
а как заключили мир с Японией - неудобно - стали кликать: Кадо. Теперь
прозвали Императором. Лошадь добрая, Микадо так Микадо, Император
так Император - ржет. Копытца у ней тоненькие, как у барышни, головка
литая и зуб в тугой губе - крепкая...
И вот на бывшей исправничьей лошади - говорящий. Волос у него под золото,
волной растрепанный на шапочку. А шапочка-пирожок - без козырька и
наверху - алый каемчатый разрубец. На боку, как у казаков, - шашка в чеканном
серебре.
Спросил кого-то Кирилл Михеич:
- Запус?
- Он...
Опять Кирилл Михеич:
- На какой, то-есть, предмет представляет себя?
И кто-то басом с кирпичей ухнул:
- Не мешай... Потом возразишь.
Стал ждать Кирилл Михеич, когда ему возразить можно.
Слова у Запуса были розовые, крепкие, как просмоленные веревки, и
теплые. От слов потели и дымились ситцевые рубахи, ветер над головами
шел едкий и медленный.
И Кириллу Михеичу почти также показалось, хотя и не понимал слов, не
понимал звонких губ человека в зеленом киргизском седле.
- Товарищи!.. Требуйте отмены предательских договоров!.. Требуйте
смены замаскированного слуги капиталистов - правительства Керенского!..
Берите власть в свои мозолистые руки!.. Долой войну... Берите власть...
И он, взметывая головой, точно вбивал подбородком - в чьи руки должна
перейти власть. А потом корявые, исщемленные кислотами и землей, поднялись
кверху руки - за властью...
Кирилл Михеич оглянулся. Кроме него, на постройке не было ни одного
человека в сюртуке. Он снял шляпу, разгладил мокрый волос, вытер платком
твердую кочковатую ладонь и одним глазом повел на Запуса.
Гришка Заботин, наборщик из типографии, держась синими пальцами за
серебряные ножны, говорил что-то Запусу. И выпачканный краской, темный,
как типографская литера, гришкин рот глядел на Кирилла Михеича. И Запус
туда же.
Кирилл Михеич сунул платок в карман и, проговорив:
- Стрекулисты... тоже... Политики! отправился домой.
Но тут-то и стряслось.
За Казачьей площадью, где строится церковь, есть такой переулочек -
Непроезжий. Грязь в нем бывает в дождь желтая и тягучая, как мед, и глубин
неизведанных. Того ради, не как в городе - проложен переулком тем -
деревянный мосток, по прозванью троттуар.
Публика бунтующая на площади галдит. По улицам ополченцы идут, распускательные
марсельезные песни поют. А здесь спокойнехонько по дощечкам
каблуками "скороходовских" ботинок отстукивай. Хоть тебе и жена изменяет,
хоть и архитектор-англичанин надуть хочет - постукивай знай.
И вот топот за собой - мягкий по пыли, будто подушки кидают. На топот
лошадиный что ж оборачиваться - киргиз он завсегда на лошади, едва брюхо
в материю обернет. А киргиза здесь как пыли.
Однако обернулся. Глазом повел и остановился.
Вертит исправничья лошадь "Император" под гладкое свое брюхо желтые
клубы. Копыта как арканы кидает.
А Запус из седла из-под шапочки - пильменчиком веселым глазом по Кириллу
Михеичу.
Подъехал; влажные лошадиные ноздри у суконной груди подрядчика дышат
- сукно дыбят. Только поднял голову, кашлянул, хотел он спросить, что
мол, беспокоите, - наклонились тут черные кожаные плечи, шапочка откинулась
на затылок. Из желтеньких волосиков на Кирилла Михеича язычок -
полвершка - и веки одна за другой подмигнули...
Свистнул, ударил ладонями враз по шее "Императора" и ускакал.
II.
Соседом по двору Кирилла Михеича был старый дворянский дом. Строился
он во времена дедовские, далеко до прихода Кирилла Михеича из пермских
земель. И как сделал усадебный флигелек себе Кирилл Михеич на место киргизской
мазанки, так и до этой новой кирпичной постройки - стоял сосед
нем и слеп.
Пучились проросшие зеленью ставни. Били, жгли и тянули их алые и жаркие
степные ветры, кувыркались плясами по крыше, визжали истошно и смешно
в приземистые трубы, - не шевелился сосед.
А в этот день, когда под вечер на неподмазанных двухколесых арбах
киргизы привезли кирпичи на постройку, - заметил Кирилл Михеич сундушный
стук у соседа. И вечеровое солнце всеми тысячи зрачков озверилось в распахнутых
ставнях.
Спросил работника Бикмуллу:
- Чего они? Ломают что ль?
Поддернул чимбары*1 Бикмулла (перед хорошим ответом всегда штаны поддерни,
тибитейкой качни), сказал:
- Апицер - бий - генирал большой приехал. Большой город, грит, совсем
всех баран зарезал. Жрать нету. Апицер скоро большой город псех резить
будет. Палле!..
В заборе щели как полена. Посмотрел Кирилл Михеич. ______________
*1 Штаны.
Подводы в ограде. Воза под брезентами - и гулкий с раскатцем сундушный
стук, точно. На расхлябанные двери планерочки, скобки приколачивает
плотник Горчишников (с постройки тоже). Скобки медные. Эх, не ворованные
ли?
- Горчишников! - позвал Кирилл Михеич.
Вбил тот гвоздь, отошел на шаг, проверил - еще молотком стукнул и
тогда - к хозяину.
- Здрасьте, Кирилл Михеич.
В щель на Горчишникова уставились скуластые пермские щеки, бородка на
заграничный цвет - карандашиком и один вставной желтый зуб.
- Ты чего ж не работал?
- Так что артель. Революсия...
- Лодыри.
Еще за пять сажен проверил тот гвоздь. Поднял молоток, шагнул-было.
- Постой. Это кто ж приехал?
- Саженова. Генеральша. Из Москвы. Добра из Омска на десяти подводах
- пароходы, сказывают, забастовали. У нас тут тоже толкуют - ежели,
грит, правительство не уберут...
- Постой. Одна она?
- Дочь, два сына. Ранены. С фронтов. Ребята у вас не были? Насчет
требований?
- Иди, иди...
В ограде горел у арб костер: киргизы варили сурпу. Сами они, покрытые
овчинами, в отрепанных малахаях сидели у огня, кругом. За арбами в синей
темноте перебегали оранжевые зеницы собак.
Кирилл Михеич, жена и сестра жены, Олимпиада, ужинали. Олимпиада с
мужем жила во второй половине флигеля. Артемий Трубучев, муж ее, капитан
приехал с южного фронта на побывку. Был он косоног, коротковолос и похож
на киргиза. Почти все время побывки ездил в степи, охотился. И сейчас
там был.
Кирилл Михеич молчал. Нарочито громко чавкая и капая на стол салом,
ел много.
Фиоза Семеновна напудрилась, глядела мокро, виновато вздыхала и говорила:
- Артюша скоро на фронт поедет. И-и, сколь народу-то поизничтожили.
- Уничтожили! Еще в людях брякни. Возьми неуча.
- Ну, и пусть. Знаю, как в людях сказать. Вот, Артюша-то говорит: кабы
царя-то не сбросили, давно бы мир был и немца побили. А теперь правителей-от
много, каждому свою землю хочется. Воюют. Сергевна, чай давай!..
- Много он, твой Артюша, знает. Вопче-то. Комиссар вон с фронта приехал.
Бабы, хвост готовь - кра-асавец.
Олимпиада, разливая, сказала:
- Не все.
Летали над белыми чашками, как смуглые весенние птицы, тонкие ее руки.
Лицо у ней было узкое, цвета жидкого китайского чая и короткий лоб
упрямо зарастал черным степным волосом.
- Генеральша приехала, Саженова, - проговорила поспешно Фиоза Семеновна.
- Дом купила - не смотря. В Москве. Тебе, Михеич, надо бы насчет
ремонту поговорить.
- Наше дело не записочки любовные писать. Знаем.
- ...Нарядов дочери навезли - сундуки-то четверо еле несут. Надо,
Лимпияда, сходить. Небось модны журналы есть.
- Обязательно-о!.. Мало на тебя, кралю, заглядываются. И-их, сугроб
занавоженный...
Кирилл Михеич не допил чашку и ушел.
В коленку ткнулась твердым носом собака и, недоумевающе взвизгнув,
отскочила.
Среди киргиз сидел Поликарпыч и рассказывал про нового комиссара.
Киргиз удивило, что он такой молодой, с арбы кто-то крикнул: "Поди,
царский сын". Еще - чеканенная серебром сабля. Они долго расспрашивали
про саблю и решили итти завтра ее осмотреть.
- "Серебро - как зубы, зубы - молодость", - запел киргиз с арбы самокладку.
А другой стал рассказывать про генерала Артюшку. Какой он был маленький,
а теперь взял в плен сто тысяч, три города и пять волостей,
немцев в плен.
Кирилл Михеич, чуть шебурша щепами и щебнем, вышел за ворота.
Из ожившего дома, через треснувшие ставни тек на песок желтый и пахучий,
как топленое масло, свет. Говорили стекла молодым и теплым.
Он прошелся мимо дома, постройки. Караульщик в бараньем тулупе попросил
закурить. А закурив, стал жаловаться на бедность.
- Уйди ты к праху, - сказал Кирилл Михеич.
Через три дома - угол улицы.
Посетили гальки блестящие лунные лучи, - ушли за тучу. Тополя в палисадниках
- разопрелые банные веники на молодухах... Белой грудью повисла
опять луна. (Седая любовь - нескончаемая). Сонный извозчик - киргиз -
остановил лошадь и спросил безнадежно:
- Можить, нада?
- Давай, - сказал Кирилл Михеич.
- Куды?.. Но-о, ты-ы!..
Пощупал голову, - шляпу забыл. Нижней губой шевельнул усы. С непривычки
сказать неловко, не идет:
- К этим... проституциям.
- Ни? - не понял киргиз. - Куды?
Кирилл Михеич уперся спиной в плетеную скрипучую стенку таратайки и
проговорил ясно:
- К девкам...
- Можня!..
III.
Все в этой комнате выпукло - белые надутые вечеровым ветром шторы;
округленные диваны; вываливающиеся из пестрых материй груды мяс и беловато-розовая
лампа "Молния", падающая с потолка.
Архитектор Шмуро в алой феске, голос повелительный, растяжистый:
- Азия!.. Вина-а!..
Азия в белом переднике, бритоголовая, глаз с поволокой. Азиатских земель
- Ахмет Букмеджанов. Содержатель.
Кириллу Михеичу что? Грудь колесом, бородку - вровень стола - здесь
человека ценить могут. Здесь - не разные там...
- Пива-а!.. - приказывает Шмуро. - Феску грозно на брови (разгул
страстей).
Девки в азиатских телесах, глаза как цветки - розовые, синие и черные
краски. Азиат тело любит крашеное, волос в мускусе.
Кирилл Михеич, пока не напился - про дело вспомнил. Пододвинул к архитектору
сюртук. Повелительная глотка архитекторская - рвется:
- Пива, подрядчику Качанову!.. Азия!..
- Эта как же? - спросил Кирилл Михеич с раздражением.
- Что?
- В отношениях своих к происходящим, некоторым родом, событиям. Запуса
видел - разбойник. Мутит... Протопоп жалуется. Порядочному люду на
улице отсутствие.
- Чепуха. Пиво здесь хорошее, от крестьян привезли. Табаку не примешивают.
- Однако производится у меня в голове мысль. К чему являться Запусу в
наши места?..
- Пей, Кирилл Михеич. Девку хочешь, девку отведем. На-а!..
Ухватил одну за локти - к самой бороде подвел. Даже в плечах заморозило.
О чем говорил, забыл. Сунул девке в толстые мягкие пальцы стакан.
Выпила. Ухмыльнулась.
Архитектор - колесом по комнате - пашу изображает. Гармонист с перевязанным
ухом. Гармоника хрипит, в коридорах хрипы, за жидкими дверцами
разговорчики - перешепотки.
- Каких мест будешь?
- Здешняя...
Кирилл Михеич - стакан пива. С плеча дрожь, на ногти - палец не чует.
- Зовут-то как?
- Фрося.
Давай сюда вина, пива. Для девок - конфет! Кирилл Михеич за все отвечает.
Эх, архитектор, архитектор - гони семнадцать церквей, все пропьем.
Сдвинули столы, составили. Баран жареный, тащи на стол барана.
- Лопай, трескай на мою голову!
Нету архитектора Шмуро, райским блаженством увлекся.
Все же появился и похвалил:
- Я, говорил, развернется! Подрядчик Качанов-та, еге!..
- Сила!
Дальше еще городские приехали: прапорщик Долонко, казачьего уездного
круга председатель Боленький, учитель Отгерчи...
Плясали до боли в пятках, гармонист по ладам извивался. Толстый учитель
Отгерчи пел бледненьким тенорком. Девки ходили от стола в коридор,
гости за ними. Просили угощений.
Кирилл Михеич угощал.
Потом, на несчетном пивном ведре, скинул сюртук, засучил рукава и
шагнул в коридор за девкой. У Фроси телеса, как воз сена - широки... Колечки
по жилкам от тех телес.
А в коридоре, с улицы ворвалась девка в розовом. Стуча кулаками в тесовые
стенки, заорала, переливаясь по деревенски:
- Де-евоньки-и... На пароход зовут, приехали!
Зазвенели дверки. Кирилла Михеича к стене. Шали на крутые плечи:
- Ма-атросики...
Отыскал Кирилл Михеич Фросю. Махнул кулаком:
- За все плачу! Оставайся! Хозяин!
- Разошелся, буржуй! Надо-о!.. И-иих!..
Азия - хитрая. Азия исчезла. И девки тоже.
И хитрый блюет на диване архитектор. На подстриженных усах - бараньи
крошки. Блевотина зеленоватая. Оглядит Кирилла Михеича, фыркнет:
- Прозевал?.. Я, подрядчик Качанов... я тово... успел...
---------------
На другой день, брат Фиозы Семеновны, казак Леонтий привез из бору
волчьи шкуры. Рассказывал, что много появилось волков, а порох дорожает.
Сообщал - видел среди киргиз капитана Артемия Флегонтыча, обрился и в
тибитейке. В голосе Леонтия была обида. Олимпиада стояла перед ним, о
муже не спрашивала, а просила рассказать, какие у волков берлоги. Леонтий
достал кисет из бродеи, закурил трубку и врал, что берлоги у волков
каждый год разные. Чем старше волк, тем теплее...
Протоиерей Смирнов, в чесучевой рясе, пахнущей малиной, показывал
планы семнадцати церквей Кириллу Михеичу и убеждал, хоть одну построить
в византийском стиле. Шмуро - из-под пробкового шлема, значительно поводил
глазами. Передав Кириллу Михеичу планы, протоиерей, понизив голос,
сказал, что ночью на пароходе "Андрей Первозванный" комиссар Запус пиршество
устроил. Привезли из разных непотребных мест блудниц, а на рассвете
комиссар прыгал с парохода в воду и переплывал через Иртыш.
И все такая же золотисто-телесная рождалась и цвела пыль. Коровы, колыхая
выменем, уходили в степь. На базар густо-пахнущие сена везли тугорогие
волы. Одинокие веселоглазые топтали пески верблюды, и через Иртыш
скрипучий пором перевозил на ученье казаков и лошадей.
Кирилл Михеич ругал на постройке десятника. Решил на семнадцать церквей
десятников выписать из Долони - там народ широкогрудый и злой. Побывал
в пимокатной мастерской: - кабы не досмотрел, проквасили шерсть.
Сгонял за город на кирпичные заводы: лето это кирпич калился хорошо,
урожайный год. Работнику Бикмулле повысил жалованье.
Ехал домой голодный, потный и довольный. Вожжей стирал с холки лошади
пену. Лошадь косилась и хмыкала.
У ворот стоял с бумажкой плотник Горчишников. Босой, без шапки, зеленая
рубаха в пыли и на груди красная лента.
- Робить надо, - сказал Кирилл Михеич весело.
А Горчишников подал бумажку:
Исполком Павлодарского Уездн. Совета Р., К., С., К. и К. Ден. извещает
гражд. К. Качанова, что... уплотнить и вселить в две комнаты комиссара
Чрезвычайного Отряда т. Василия Запуса.
Августа...
Поправил шляпу Кирилл Михеич, глянул вверх.
На воротах, под новой оглоблей прибит красный флаг.
Усмехнулся горько, щекой повел:
- Не могли... прямо-то повесить, покособенило.
IV.
Птице даны крылья, человеку - лошадь.
Куда ни появлялся Кирилл Михеич, - туда кидало в клубах желтой и розовой
пыли исправничью лошадь "Император".
Не обращая внимания на хозяина, - давило и раскидывало широкое копыто
щебень во дворе, тес под ногами... И Запус проходил в кабинет Кирилла
Михеича, как лошадь по двору - не смотря на хозяина. Маленькие усики над
розовой девичьей губой и шапочка на голове как цветок. Шел мимо, и нога
его по деревянному полу тяжелее копыта...
Семнадцать главных планов надо разложить в кабинете. Церковь вам не
голубятня, - семнадцать планов - не спичечная коробочка. А через весь
стол тянутся прокламации, воззвания: буквы жирные - калачи, и каждое
...Закладка в соц.сетях
