Жанр: Драма
Географ глобус пропил
...ная битым угловатым камнем и заросшая длинной желтой травой, которая космами
торчала из снега. За равниной стоял густой перелесок, а за ним - высокая насыпь. Отцы
поднялись на нее к двум ржавым рельсам узкоколейки. Вдалеке на рельсах громоздилась
небольшая двухосная теплушка.
- Да-а...- протянул Чебыкин, заглянув внутрь. - Все схвачено...
Туристы давно облюбовали вагончик для ночлега. Перегородка из обломков фанеры и
досок, сколоченных сикось-накось, делила вагончик пополам. Одна половина была спальней:
здесь щели законопатили тряпками и рваным полиэтиленом. Другая половина служила
трапезной. Здесь в потолке зияла дыра - дымоход, а под ней на полу лежал гнутый железный
лист - очаг. На пирамидках из камня лежал железный прут - перекладина для котелков.
Вокруг валялись ящики разной степени сохранности - сиденья для гостей.
- А куда ведет узкоколейка? - спросил Бармин.
- Туда - на старый лесоповал. А туда - в заброшенный поселок.
Сняв рюкзаки и перевооружившись, отцы вслед за Служкиным зашагали по насыпи к
пещере.
Стена Шихана напоминала измятую и выправленную бумагу. На ее выступах лежал снег,
кое-где бурели пятна выжженных холодом лишайников. В громаде Шихана, угрюмо нависшей
над долиной, было что-то совершенно дочеловеческое, непостижимое ныне, и весь мир словно
отшатнулся от нее, образовав пропасть нерушимой тишины и сумрака. От этой тишины кровь
стыла в жилах и корчились хилые деревца на склоне, пытающиеся убежать, но словно
колдовством прикованные к этому месту. Шихан заслонял собою закатное солнце, и над ним в
едко-синем небе горел фантастический ореол:
- Шихан - это риф пермского периода, - пояснил Служкин.
И это слово "риф" странно было слышать по отношению к доисторическому монолиту,
который на безмерно долгий срок пережил океан, его породивший, и теперь стоит один посреди
континента и посреди совершенно чуждого ему мира, освещаемого совсем другими
созвездиями.
Прямо под скальной стеной имелась утоптанная площадка, покато стекавшая к длинной и
узкой горизонтальной щели, похожей на приоткрытую пасть утеса. Из этой пасти тянуло
теплым дыханием.
- Вот и пещера, - сказал Служкин и бросил в ее зев шишку.
- Может, с нами пойдете? - тоскливо спросил у Служкина Тютин.
- Нет, отцы, - отрекся Служкин. - Я там уже был, и ничего там опасного нету. И
вообще, не люблю я пещеры. Ползаешь там, ползаешь, как свинья, в глине и темноте и башкой
по всем углам бренчишь. Если я в школу с фингалом приду, кто мне поверит, что я его не в
пьяной драке под Новый год получил? Лезьте давайте, а я вас в вагончике подожду.
Первым решился Бармин. Он присел на корточки, всматриваясь в темноту, и осторожно
полез вперед, светя фонариком. Пятки его скрылись. Отцы ждали. Из пещеры донесся гулкий
вопль:
- У-у-ы-ы!.. Скелеты, скелеты!..
Отцы по одному полезли вслед за Барминым. Последним обреченно уполз Тютин,
который перед этим долго и прощально смотрел на небо.
Служкин постоял немного, развернулся и пошел обратно. Вокруг него тихо густели
вечерние краски. В них словно бы добавили на капельку больше, чем нужно, синевы. Серая,
оснеженная скала стала сизой. Перелески слились в зубчатые полосы. Солнце из красного
сделалось лиловым. В ядовито-синем, полярно озаренном небе проступила зеленая луна.
Служкин вернулся к вагончику и занялся хозяйством. Он нарубил в "спальню" лапника и
распотрошил рюкзаки. В один угол он составил припасы: мешочек со своей кашей, торт
Овечкина, чай и консервы Деменева, ватрушки Бармина, печенье Чебыкина и пять тютинских
банок тушенки. Бутылки с водкой Служкин сунул в сугроб. Расщепив ящик, он развел костер,
набил снегом и подвесил котелки, сел перед огнем и стал допивать из термоса горячий кофе.
Отцы вернулись часа через полтора. Из лощин поднимался багровый дым, и отцы вышли
из него как черти из преисподней - черные от грязи и копоти, закапанные парафином свечей.
- Зыкая пещера! - восхищенно сказал Служкину Чебыкин.
- Здоровенная, как не знаю что, - добавил Овечкин.
- Еле обратно выбрались, - поделился Тютин.
Отцы столпились у костра, протягивая к огню ладони.
- А где кофе? Горячего хочу! - Чебыкин поискал глазами термос.
- Выпил я кофе, - сознался Служкин.
- Вы такая сволочь, Виктор Сергеевич...
- А мы сейчас с вами водки дерябнем, - возразил Служкин, составляя кружки и
отвинчивая с бутылки колпачок. - А потом вы пошуршите в поселок за дровами. И поскорее,
резину не тяните.
Отцы заныли, но разобрали кружки, чокнулись и выпили. Потом, охая, выбрались из
вагончика и побрели по рельсам в сторону заброшенного поселка. Скоро они скрылись за
поворотом, а Служкин остался сидеть на ящике перед маленьким костерком. Он курил,
потихоньку замахивал водку и глядел по сторонам.
А закат разгорелся всеми красками, что остались не израсходованными за уходящий год.
Угольно-красное, дымное солнце висело над горизонтом. Небо отцветало спектром:
лимонно-желтая узкая полоса заката плавно переходила в неземную, изумрудную зелень,
которая в зените менялась на мощную, яркую, насыщенную синеву. И к востоку концентрация
этой синевы возрастала до глубокой черноты, в которой загорелись звезды, словно от
неимоверного давления в ней начался процесс кристаллизации.
Земля же отражала небо наоборот: на западе черный, горелый лес неровными зубцами
вгрызался в сумрачный диск светила, а под сводом тьмы на востоке лес мерцал будто голубой,
освещенный изнутри айсберг. Снега стали зеркальными и кроваво полыхали.
Но самым загадочным было бесшумное движение, охватившее мир. Грузно и устало
погружалось солнце. Удлиняясь, зловеще ползли тени, ощупывая перед собой дорогу и змеино
ныряя в складки лощин. Сверху катился прилив мрака, отмывая все новые и новые огни.
Багровый дым, клубясь, устремился вслед за солнцем мимо насыпи, и казалось, что вагончик
тоже поехал куда-то под уклон земного шара, увозя Служкина, склонившегося над огнем.
Отцы вернулись из звездной темноты с огромными охапками досок, выломанных из
заборов брошенного поселка. Костер живо разгорелся, и отцы расселись вокруг. Их лица,
непривычно освещенные снизу, сделались похожими. Быстро закипел чай и оживилась каша.
Она родилась из горсти сухой гречки, как Афродита из пены. Под крышкой котла она возилась,
устраиваясь поудобнее, и все охала, жаловалась, что-то бурчала себе под нос - она была
женщина нервная и впечатлительная.
- Да-а, Виктор Сергеевич, - протянул Чебыкин, облизывая ложку. - У нас такого
Нового года еще не было...
- Так Новый год встречать в сто раз лучше, чем дома, - заметил Овечкин. - Наши-то,
наверное, только-только от родителей смылись, сейчас нажрутся где-нибудь в подъезде, да и
весь праздник.
- Вы Новый год каждый раз так встречаете?
- Нет, в первый раз, - ответил Служкин.
- Что? Вы здесь в первый раз?! - поразился Тютин.
- В Новый год впервые. А просто так я здесь сто раз бывал.
- Здесь зыко, - согласился Чебыкин. - И я бы сюда хоть каждую неделю ходил.
- Я очень люблю ходить на Шихан, - признался Служкин. - И не ради пещеры, а
просто так, ради всего этого...- Служкин неопределенно махнул рукой. - В девятом классе я
даже стих про это сочинил...
- Прочитайте, - тут же предложили отцы.
- Так ведь это лирический стих, не "Поляки"...
- Ну и что. Нам по фиг.
- Как хотите, - сказал Служкин.
Снежная, таежная станция Валёжная.
Тихо-неприметная, сонно-предрассветная.
Небеса зеркальные, а леса хрустальные.
Из снегов серебряных
Подымалось медленно
От мороза красное
Солнце над тайгой.
Снегопады белые,
Что же вы наделали?
Мне бродить до полночи
В тишине такой.
Над землею снежною темнота безбрежная.
Тонкий месяц светится, а над ним Медведица.
Синевой охвачена, ветром разлохмачена.
Станция Валёжная,
Ты судьба дорожная:
Приезжаешь - радуйся,
Уезжаешь - плачь.
Скоро поезд тронется,
Взмоет ветра конница,
И над косогорами
Понесется вскачь.
Отцы слушали непривычно серьезные.
- А вы, оказывается, Виктор Сергеевич, талант, - уважительно сообщил Чебыкин.
- Бог с тобой, - отрекся Служкин. - В этом стихе нет ничего особенного. Хороший
посредственный стих. Я люблю его, потому что он простой и искренний. А хорошие стихи
может писать любой человек, знающий русский язык. Нет, отцы, я не талант. Просто я -
творческая личность.
- Наверное, поэтому вы и ходите в походы, - сделал вывод Бармин.
- Эх, блин, так в поход захотелось...- вздохнул Чебыкин. - Виктор Сергеевич, вы уже
придумали, куда мы пойдем?
- Отстаньте от меня, еще сто лет до весны. Сами еще миллион раз передумаете, а меня
уже всего затеребили...
- Нет, я не передумаю, - пообещал Тютин.
- А про тебя, Тютин, может быть, я сам передумаю. Уж больно ты ныть горазд.
- Я не ною! - воскликнул Тютин. - Я просто человек такой! Тоже творческий! Ну и
предусмотрительный!
- И все-таки, Виктор Сергеевич, - не отставал Чебыкин, - куда?
- Есть хорошая речка, - сдавшись, рассказал Служкин. - Называется Ледяная. Первая
категория сложности с одним порогом четвертой категории. Вот на Ледяную и пойдем.
Дощатые стены вагончика, озаренные качающимся костром, создавали ощущение уюта и
защищенности. Только в углах, колеблясь, дрожала паутина мрака. Служкин поглядел на часы,
включил приемник и сдвинул шкалу настройки, чтобы ни одна станция мира не отвлекла отцов
от его речи.
- Отцы, - сказал Служкин. - До Нового года остается полчаса. Прошедший год был
разный - хороший и плохой, тяжелый и легкий. Давайте в оставшееся время помолчим и
вспомним то, чего потом не будем уже вспоминать, чтобы войти в будущее без лишнего
багажа.
Отцы замолчали, задумчиво глядя в огонь. Молчал и Служкин. Стояла новогодняя ночь с
открытыми, всепонимающими глазами - сфинкс среди северных снегов. Это было время
негатива, когда белая земля светлее, чище и больше черного неба. Приемник свистел, шипел,
булькал, словно торопился сказать людям что-то важное, нужное. Земля летела сквозь
таинственные радиопояса вселенной, и холод мироздания лизал ее круглые бока. Тонкие копья
вечной тишины хрустальными остриями глядели в далекое, узорчато заиндевевшее небо. Искры
бежали по невидимым дугам меридианов над головой, а из-за горизонта тянулся неслышный
звон качающихся полюсов. Дым от костра сливался с Млечным Путем, и казалось, что костер
дымит звездами.
- Время, - сказал Служкин и снова шевельнул шкалу настройки.
Гулкая тишина в динамике замаялась, заныла, и вдруг как камень в омут ахнул первый
удар колокола. Следом за ним перезвоном рассыпались другие колокола, словно по ступенькам,
подскакивая, покатилось ведро. Вслед за последним звуком жуткое молчание стянуло нервы в
узел, и вот, каясь, чугунным лбом в ледяную плиту врезался главный колокол и начал бить
поклоны так, что шевельнулись волосы, и каждому стало больно его нечеловеческой мукой.
Служкин встал, и отцы поднялись на ноги. Губы подрагивали, отсчитывая удары.
Дюжина.
- С Новым годом, - сказал Служкин.
- С новым счастьем, - нестройно отозвались отцы, сдвигая кружки.
И бряканье этих кружек было трогательным провинциальным отголоском державного
грома кремлевских курантов.
Фотография с ошибкой
Служкин зашел за Татой в садик, но ее уже забрала Надя. В раздевалке среди прочих мам
и детей Лена Анфимова одевала Андрюшу.
- С наступившим, Лен, - сказал Служкин. - Привет, Андрюха.
По инерции он заглянул в шкафчик Таты и увидел на верхней полочке завернутый в
газету пакет. Видимо, его забыла Надя. Служкин взял его и развернул. В пакете лежали три
цветных фотографии с новогоднего утренника. Тата стояла под елкой с большим медведем в
руках. Елка была украшена разнокалиберными шарами и большими звездами из фольги, но без
гирлянд, мишуры, дождика - казенная, неживая, зря погубленная елка. Медведя Служкин
видел и раньше. Медведь сидел в группе на верхушке стеллажа. Играть с ним не разрешалось, с
ним можно было только фотографироваться. Тата неловко прижимала к себе медведя, словно
бы отпрянувшего от нее, и испуганно глядела в объектив. На ней было надето незнакомое,
мешковатое платье Снежинки, которое совершенно не смотрелось с красными туфельками и
бантом.
Служкин долго рассматривал фотографию, потом подошел к Андрюше и присел. Лена в
это время натягивала Андрюше валенок.
- Андрюха, а чье это платье на Татке? - спросил Служкин.
- Это Машки Шветловой.
- А почему Тате надели это платье?
- Вошпитательница шкажала, што у нее коштом плохой.
Служкин вышел на крыльцо садика и закурил. Был вечер. Небо за домами смущенно
розовело, и в нем висела зеленоватая, как незрелое яблоко, луна. Детские домики, горки и
веранды на площадках среди высоких сугробов казались уютным, заповедным городом гномов.
Вдали в сизой мгле сочно багровел рубин светофора.
Сзади на крыльцо вышли Андрюша и Лена, волочившая санки.
- Ты что, Витя, расстроился? - заметила Лена, вынула из кармана его пуховика
фотографии и посмотрела снова. - Платье, конечно. Плохо сидит - велико...- словно
оправдываясь, сказала Лена.
Служкин пожал плечами и неохотно пояснил:
- Тата в красном костюме хотела быть на утреннике, а не в платье.
- Ну это же мелочь - костюмчик...- примирительно сказала Лена.
- Мелочь, - согласился Служкин. - Но именно мелочи глубже всего задевают. Так
вроде уже со всех сторон корой зарос, и вдруг - бац... По такой мелочи и чувствуешь, что
ребенок твой - это как душа без оболочки. Просто, Лен, ошпаривает понимание того, как дети
беззащитны и в то же время - такая несправедливость! - уже отдельные от нас существа...
- Они с самого начала от нас отдельные, - грустно улыбнулась Лена. - Андрюша,
садись в санки... Если бы ты, Витя, сам родил да возился с ребенком, убирал, кормил, пеленки
стирал, то не расстраивался бы так по мелочам, проще относился.
- Я возился, стирал, - вяло ответил Служкин.
- Все-таки красный костюмчик - не для Нового года. - Лена мягко коснулась руки
Служкина. - Надо было, Витя, надеть ей белое платье. Мало ли чего ей хотелось. Балуешь ты
ее.
- Да я не балую... У меня ощущение страшной вины перед ней...
- Какой вины, ты чего?
- Ну как какой?.. Папаша я никудышный, семьи толком нет... Если Тата сейчас
семейной любви не увидит, она в будущем себе всю судьбу покривит. А все мои отношения с
Надей только и держатся на том, что у нас дочь. Вырастет Тата и поймет, что из-за нее у
родителей жизнь не в ту сторону пошла, - и каково ей будет жить с этой виной, в которой
она-то и не виновата? Каково ей будет, если она поймет, что родилась нежданная, нежеланная,
по залету, по нашей ошибке? Что она о нас думать будет и о себе самой?.. Извини, Лен, что я
тебе все это говорю. Ты ведь поймешь меня, да? Ведь день твоей свадьбы и день рождения
Андрюши нетрудно сопоставить...
Лена тяжело молчала. Она была одета в длинную недорогую шубу, в валенки, на руках -
расшитые бисером рукавички. В овале теплого толстого капора ее лицо, чуть румяное от
мороза, казалось иконописным ликом, но все равно оставалось живым - тонким, красивым,
усталым русским лицом. Андрюша возился в санках, усаживаясь поудобнее.
- А тебе, Витя, не хотелось бы начать все сначала? - негромко вдруг спросила Лена.
Служкин помолчал.
- Этот вопрос нельзя задавать, - сказал он. - И думать об этом тоже нельзя. Желать
начать все сначала - это желать исчезновения нашим детям.
- Ну... не детям... хотя бы ошибки исправить...
- Мы никогда не ошибаемся, если рассчитываем на человеческое свинство, - сказал
Служкин. - Ошибаемся, лишь когда рассчитываем на порядочность. Что значит "исправить
свои ошибки"? Изжить в себе веру в людей?.. Самые большие наши ошибки - это самые
большие наши победы.
- Ты всегда думал в таких широких масштабах...- усмехнулась Лена.
- Наоборот, - возразил Служкин. - Я думаю в самом узком масштабе - только
человек. Я, Лена, стараюсь думать лишь о том, что рядом, - как получается, конечно.
- Наверное, ты прав, - кивнула Лена. - Я тоже чувствую, что это плохо - когда
желаешь вернуться обратно... И все равно иногда очень хочется начать все сначала.
"Эти глаза не против"
С утра отключили воду - всю: значит, надо было идти на ключик. Неумытый и
раздраженный, Служкин напялил пуховик и ботинки и потопал в подвал, в кладовку. Канистру
он нашел сразу, а в поисках крышки от нее пришлось перевернуть весь хлам - мешки со
старыми игрушками, связки макулатуры, узлы тряпья, обрезки досок и фанеры, обломки лыж,
какие-то чайники, коробки, пыльные бутылки, хоккейные каски, велосипедные рамы, рваные
раскладушки и вообще невесть для чего хранящиеся вещи вроде половинки корпуса от
стиральной машины или упаковки минерального удобрения.
Пока Служкин рылся, хлопнула дверь подвала, чьи-то плечи шаркнули по стене, и в
дверях кладовки появился багровый от натуги Будкин, приволокший два пластмассовых ящика
с банками.
- Здорово, Витус, - пропыхтел он. - За водой собрался?..
- За дерьмом, - мрачно ответил Служкин и сел в санки покурить.
Будкин опустил ящики на верстак и захехекал.
- Слушай, а можно я их у тебя поставлю? - спросил он.
- Ставь, - безразлично кивнул Служкин. - А с чем они?
- С дерьмом, - сказал Будкин и сел на канистру.
Служкин достал из ящика длинную банку и повертел перед глазами.
- Слива в крепленом вине, - прочел он. - Попробуем?
- Это же на продажу...- замялся Будкин.
- Продашь, деньги выручишь - все равно пропьешь.
Будкин грустно хехекнул, подумал, взял с верстака стамеску и пробил в банке две дырки.
Банку он протянул Служкину, а себе достал вторую и открыл подобным же образом. Они
начали пробовать.
- Чего давно в гости не заходил? - спросил Служкин.
- Дела, - неопределенно ответил Будкин и закурил.
- Брехать - не кувалдой махать... Из-за Нади?
- Н-ну...- сознался Будкин. - Достала она меня.
- Мне-то чего врешь? - Служкин приложился к банке. - Я-то вижу.
- Чего ты видишь?
- Что влюбилась она в тебя.
Будкин ничего не говорил, яростно дымя сигаретой.
- Ну, продолжай, - подтолкнул его Служкин.
Будкин зажег вторую сигарету от первой, хехекнул, помолчал и неожиданно кратко и
твердо сказал:
- Да.
- И что, крепко? - усмехнулся Служкин.
- Крепко, - кивнул Будкин. - Ты же знаешь, Витус, со мной такого никогда не бывало,
а вдруг случилось... Ну, я и решил держаться подальше. А что делать-то? Посоветуй. Ты же
здесь командир.
- Командир пропил мундир... Кому советовать-то? Тебе? Так в этих делах я перед тобой
просто щенок. Вам самим решать надо, а не играть в Штирлица с Мюллером, как детям малым.
- Ну тогда, блин, держи ее на цепи! - рявкнул Будкин. - А за себя я ручаюсь!
- Я не умею! - Служкин развел руками с банкой и сигаретой.
- Что же ты, презентуешь мне ее? - растерялся Будкин.
- Она мне не принадлежит. Я ее свободы не умаляю.
Будкин допил банку, повертел в руках и бросил в ведро.
- Нет, я так не могу, - подвел он итог. - Друг все-таки...
- Вот как! - крякнул Служкин и тоже допил банку. - Ехали-ехали, да никуда не
приехали. Ты для себя реши, а за меня не боись. Я-то ничего не теряю, у меня нет ничего. А
Наде я счастья желаю, я перед ней виноват. Если уж ей такое счастье выпадает - пусть будет
такое.
- Как-то дико все это, Витус...- Будкин обеими руками стал скрести голову. - Душа
разрывается... Да и не верю я тебе...
- Ну, хочешь, пойдем к тебе, я позвоню Наде и скажу, что ты ее любишь? - предложил
Служкин. - Тогда ты поверишь, что я зла не держу? Сидишь тут мрачнее навозной кучи...
- Пойдем, - убито согласился Будкин.
Они заперли подвал и пошли к Будкину. Не разуваясь, ввалились в комнату. Будкин
набрал номер и протянул Служкину трубку.
- Алло? - произнесла Надя.
- Надя, это я, - сказал Служкин. - Мы тут с Будкиным хорошо поговорили, и я должен
тебе сказать, что он тебя любит.
- Вы что, пьяные? - яростно спросила Надя.
- А что, тебя любить только спьяну можно?
- Передай ему, что он козел! - крикнула Надя и бросила трубку.
Будкин стоял и глядел на Служкина собачьими глазами.
- Она дала понять, что очень рада, - пояснил Служкин, опуская трубку на рычаг. Он
ненадолго застыл, глядя куда-то в пустоту. - Старая я толстая сводня, - сказал он. - Виктор
Сергеевич Случкин... Пойдем обратно в подвал, вмажем еще по банке, а потом на ключик
слетаем - тебе ведь тоже водой запастись надо? Через час, красные, расхристанные, они
вывалились из подвала, волоча за собой по ступенькам санки. В санках громоздились две
канистры - толстая пластиковая Служкина и тощая алюминиевая Будкина. Канистры чем-то
напоминали опальных боярыню Морозову и протопопа Аввакума. У дверей подъезда,
расстелив по снегу пушистый хвост, сидел Пуджик и смотрел на Служкина спокойными, как
копейки, желтыми глазами. Пока Будкин, прикрывшись воротником, закуривал, Служкин,
почти встав на четвереньки, гладил кота и бормотал:
- Не трусь, солдат ребенка не обидит...
Взявшись под локоть, как супружеская пара, Служкин и Будкин твердо двинулись вперед,
а сзади санки оставляли извилистый след на заметенном тротуаре.
- Споем? - предложил Будкин, когда они проходили мимо школы.
- Какое петь! Я же, блин, на хрен, педагог! - осадил его Служкин.
На позвоночнике скелета теплицы сидели Чебыкин и Градусов.
- Виктор Сергеич! Здрасте! - заорал Чебыкин.
- Здрасте...- Служкин вяло махнул рукой.
- Вы куда пошли?
- В публичный дом, - ляпнул Служкин.
Чебыкин и Градусов превратились в изваяния наподобие химер собора Парижской
Богоматери, а потом восхищенно заржали.
- Географ глобус пропил! - ликующе завопил Градусов.
- Это Градусов, знакомься, - сказал Служкин Будкину.
- Пойдем ему в торец дадим, - предложил Будкин.
- Да фиг с ним...
Будкин все равно оглянулся и зорко всмотрелся в Градусова.
- Вот ты какой, северный олень...- пробормотал он.
Они пересекли Новые Речники, пересекли Старые Речники и выбрались на крутой берег
затона.
- Эти глаза напро-о-отив!.. - самозабвенно пел пьяный Будкин.
- Эти глаза не про-о-отив!.. - самозабвенно пел пьяный Служкин.
По тропинке, ведущей к ключику, в обе стороны двигались многочисленные фигурки с
санками и бидонами.
- Блин, неохота в очередюге дрогнуть на таком ветродуе!.. - поежился Служкин. -
Давай лучше в санках с горы покатаемся?
Будкин посмотрел вниз, себе под ноги, и хехекнул. Они выбросили канистры в сугроб и
вдвоем взгромоздились на санки, еле уместившись. Отталкиваясь руками, они, как паук,
подползли к обрыву, качнулись и канули вниз. Свистнул ветер, сдвинув шапки на затылок. На
убитом склоне санки вмиг развили сверхзвуковую скорость. Корявая береза, росшая посреди
склона, неуверенно шагнула вправо, влево и остановилась прямо на пути, широко расставив
ноги и растопырив тысячу кривых рук.
- Катапультируемся! - взвыл Будкин.
Они разом повалились набок, покатились кубарем и вопящим комом шлепнулись об
ствол. Служкин сипло захохотал.
- Это был первый выход в космос человека без скафандра! - сказал он Будкину,
который еле отклеился от его спины и медленно пополз наверх, к желтому небу. Он охал и
потирал поясницу.
- Ну что, повторим? - бодро спросил Служкин Будкина, когда и сам поднялся на обрыв.
Будкин сидел в сугробе, держал в зубах перчатку и пальцем протирал часы на запястье.
- Не-е...- помотал он головой. - Мне хватит...
- Да ла-адно! - Служкин сзади подхватил его под мышки и почти силком воткнул
обратно в санки. Деловито плюхнувшись ему на колени, Служкин дернулся всем телом, и санки
скользнули под уклон.
Они промчались по крутояру так, что береза, промелькнув мимо, только рявкнула. Масса
санок отлилась в такую инерцию, что они с разгона вылетели на камский лед и врылись носом.
Тесно сцепившихся Будкина и Служкина единым телом унесло вперед на задах, они прорыли
широкую борозду и остановились, увязнув по грудь в снегу.
Они взбирались обратно наверх, ногтями отцарапывая со штанов ледяную корку.
- Ну давай еще разик поглиссируем...- ныл Служкин. - Ну последний... Бог троицу
любит...
- Глиссируй один, - сердито отрезал Будкин.
Вздохнув, Служкин натянул шапку поглубже, оседлал санки один и кинулся вниз. Его
траектория вильнула из стороны в сторону, выпрямилась и нацелилась в березу.
- Виту-у-ус!.. - истошно завопил Будкин.
Но было поздно. Санки, как снаряд, врезались в комель. Служкина поставило в полный
рост, шмякнуло об ствол и отбросило. Он пластом хлопнулся в сугроб и остался неподвижен.
Будкин постоял, подергиваясь от ужаса и холода, и, не выдержав, неловко, как баба через
плетень, полез вниз. Он добрался до Служкина и потолкал его в бок.
- Витус, ты жив?.. - растерянно спросил он.
Служкин повернул к нему красное, мокрое лицо с испуганными глазами и ошарашенно
пробормотал:
- У меня в ноге что-то хрустнуло...
- Где? - забеспокоился Будкин и пощупал его ногу.
- Уй-я-а!.. - взвыл Служкин.
- П-переломчик...- заикаясь, произнес Будкин.
Служкин перевел сумасшедший взгляд на свою ногу.
- Не слишком ли много для одного человека? - спросил он.
Посетители
На тех же санках Будкин отвез Служкина в больницу, и там ему наложили гипс. С тех пор
Служкин сидел дома, а в школе началась третья четверть.
Проснувшись, как обычно, после обеда, Служкин в мятой майке и драном трико, босиком,
небритый, непричесанный, валялся на диване и от скуки пихал костылем в живот Пуджика,
развалившегося на полу. В прихожей затрещал звонок. Служкин вскочил, подтянул штаны и
шустро попрыгал открывать. За дверью стояли занесенные снегом Маша Большакова и Люся
Митрофанова. Служкин обомлел.
- Виктор Сергеевич, нас Роза Борисовна прислала! - затараторила Люська. - Она
просила узнать, выйдете ли вы на работу в феврале!..
- Нет, - сказал Служкин и тотчас спохватился: - Да что же это я!.. Вы заходите,
девочки, немедленно!.. - Обретая напор, он взял Машу за рукав шубки. - Заходите!.. Это я
растерялся - то не было ни шиша, то луку мешок... Митрофанова, залетай!
Маша вошла неуверенно, нехотя, а Люська любопытно озиралась.
- Раздевайтесь, будем чай пить, - объявил Служкин.
Маша хотела возразить, но он закричал: - Нет-нет! Вода дырочку найдет! - И ловко
упрыгал на костылях в кухню.
Девочки вошли в кухн
...Закладка в соц.сетях
