Жанр: Драма
Созвездие Козлотура
...Я посмотрел в его добрые, голубые, ничего не понимающие глаза и понял,
что переубедить его мне не под силу.
— Клянусь прахом моего деда, что я ничего такого не знаю! --
воскликнул я.
— Значит, вам тоже не говорят,-- удивился Валико, но удивился не тому,
что нам тоже не говорят, а тому, что загадка оказалась еще глубже, чем он
ожидал.
Мы вышли из закусочной. Над нами темнело теплое звездное небо. Небосвод
покачивался и то приближался, то отходил, но и когда отходил, он был гораздо
ближе, чем обычно. Большие незнакомые звезды вспыхивали и мерцали. Странные,
незнакомые мысли вспыхивали и мерцали в моей голове. Я подумал, что, может
быть, мы сами приблизились к небу после такой дружеской выпивки. Какое-то
созвездие упрямо мерцало над моей головой. И вдруг я почувствовал, что эти
светящиеся точки напоминают что-то знакомое. Голова козлотура, радостно
подумал, только один глаз совсем маленький, подслеповатый, а другой большой
и все время подмигивает.
— Созвездие Козлотура,-- сказал я.
— Где? — спросил Валико.
— Вон,-- сказал я и, обняв его одной рукой, показал на созвездие.
— Значит, уже переименовали? — спросил Валико, глядя на небо.
— Да,-- подтвердил я, продолжая глядеть на небо. Это была настоящая
голова козлотура, только один глаз его все время подмигивал, и я никак не
мог понять, что означает его подмигивание.
— Если что не так, прости,-- сказал Валико.
— Это ты меня прости,-- сказал я.
— Если хочешь посмотреть, как спит козлотур, поедем,-- сказал Валико.
— Нет,-- сказал я,-- у меня срочное задание.
— Если ты меня простишь, я уеду,-- сказал он,-- потому что еще успею в
кино.
Мы обнялись, как братья по козлотуру. Валико влез в машину.
— Никуда не уходи и жди зугдидскую машину.-- сказал он.
Я почему-то надеялся, что у него не сразу заведется мотор. Но он сразу
его завел и еще раз крикнул мне:
— На другую не садись, жди зугдидскую!
Шум мотора несколько минут доносился из темноты, а потом смолк. Звезды,
одиночество и теплая летняя ночь.
По ту сторону шоссе темнел парк, а за ним было море, оттуда раздавался
приглушенный зеленью парка шум прибоя.
Мне захотелось к морю. Я встал и пошел через шоссе. Я помнил, что мне
надо дождаться автобуса, но почему-то казалось, что автобуса можно подождать
и у моря.
Я пошел по парковой дорожке, окруженной черными силуэтами кипарисов и
светлыми призраками эвкалиптов. С моря потягивало прохладой, листья
эвкалиптов издавали еле слышный звон. Время от времени я поглядывал на небо.
Созвездие Козлотура прочно стояло на месте.
Я был не настолько пьян, чтобы ничего не соображать, но все же
настолько пьян, что думал: все соображаю.
На скамейке у самого моря сидели двое. Я немедленно подошел к ним. Они
молча уставили на меня голубоватые лица.
— Подвиньтесь,-- сказал я парню и, не дожидаясь приглашения, уселся
между ними.
Девушка кротко засмеялась.
— Не бойтесь,-- сказал я мирно,-- я вам что-то покажу.
— А мы и не боимся,-- сказал парень, по-моему, не слишком уверенно. Я
оставил его слова без внимания.
— Посмотрите на небо,-- сказал я девушке нормальным голосом.-- Что вы
там видите?
Девушка посмотрела на небо, потом на меня, пытаясь определить, пьяный я
или сумасшедший.
— Звезды,-- сказала она преувеличенно естественным голосом.
— Нет, вы сюда посмотрите,-- терпеливо возразил я и, пытаясь точнее
направить ее взгляд на созвездие Козлотура. слегка придержал ее за плечо.
— Пойдем, а то закроют,-- угрюмо напомнил парень, стараясь избежать
катастрофы.
— Что закроют? — вежливо повернулся я к нему. Мне приятно было
чувствовать, что он боится меня, и в то же время сознавать, что я предельно
корректен.
— Турбазу закроют,-- сказал он.
Я почувствовал, что между созвездием Козлотура и турбазой есть какое-то
таинственное созвучие, как бы опасная связь.
— Интересно, почему вы вспомнили турбазу? — спросил я у парня,
кажется, строже, чем надо.
Парень молчал. Я посмотрел на девушку. Она зябко закуталась в шерстяную
кофту, накинутую на плечи, словно от меня исходил космический холод.
Я посмотрел на небо: морда козлотура, очерченная светящимися точками,
покачивалась, то приближаясь, то удаляясь. Большой глаз время от времени
подмигивал. Я понимал, что подмигивание что-то означает, но никак не мог
догадаться, что именно.
— Козлотуризм — лучший отдых,-- сказал я.
— Можно мы пойдем? — тихо сказала девушка.
— Идите,-- ответил я спокойно, но все-таки давая знать, что я в них
разочарован.
Через мгновенье они куда-то провалились. Я закрыл глаза и стал
обдумывать, что означает подмигиванье козлотура. Равномерные удары волн
обдавали меня свежей прохладой и на миг заволакивали сознание, а потом оно
высовывалось из забытья, как обломок скалы из пены прибоя.
Внезапно я открыл глаза и увидел перед собой двух милиционеров.
— Документы,-- сказал один из них.
Я автоматически вынул из кармана паспорт, протянул его и снова закрыл
глаза. Потом я открыл глаза и удивился, что они все еще тут. Мне показалось,
что прошло много времени.
— Здесь спать нельзя,-- сказал один из них и вернул мне паспорт.
— Жду зугдидскую машину,-- сказал я и снова закрыл глаза, вернее,
прекратил усилия удержать их открытыми.
Милиционеры тихо рассмеялись.
— А вы знаете, который час? — сказал один из них. Я почувствовал
неприятную ненормальность в левой руке, вскинул ее и увидел, что на ней нет
часов.
— Часы! — воскликнул я и вскочил.-- Украли часы!
Я окончательно проснулся и отрезвел. Было уже совсем светло. Из ущелья
со стороны гор дул сырой ветер, в море работал сильный накат. На берегу
напротив нас стоял отдыхающий старик и делал физзарядку. Он медленно,
страшно медленно присел на длинных тонких ногах. Он так трудно присел, что
сделалось тревожно — сможет ли встать. Но старик, передохнув на корточках,
пошатываясь, медленно поднялся и, вытянув руки, застыл, не то устанавливая
равновесие, не то прислушиваясь к тому, что произошло внутри него после
упражнения.
Милиционеры, так же как и я, следили за стариком. Теперь, успокоившись
за него, один из них спросил:
— Какие часы — "Победа"?
— "Докса",-- ответил я с горечью и в то же время гордясь ценностью
потери — швейцарские часы.
— С кем были? — спросил другой милиционер.
— Сам был,-- сказал я на всякий случай.
— Пройдем в отделение, составим акт,-- сказал тот, что брал паспорт,--
если найдутся — известим.
— Пойдемте,-- сказал я, и мы пошли.
Мне было очень жалко своих часов, я к ним привык, как к живому
существу. Мне их подарил дядя после окончания школы, и я их носил столько
лет, и с ними ничего не случалось. Водонепроницаемые, антимагнитные,
небьющиеся, с черным светящимся циферблатом, похожим на маленькое ночное
небо. В общежитии института я их иногда забывал в умывалке, и мне их
приносила уборщица или кто-нибудь из ребят, и я как-то поверил про себя, что
они ко всем своим достоинствам еще и нетеряющиеся.
— Паспорт есть на часы? — спросил один из милиционеров.
— Откуда,-- сказал я,-- они трофейные, дядя привез с войны.
— Номер помните? — спросил он снова.
— Нет,-- сказал я,-- я их и так узнаю, если увижу.
Мы наискосок пересекли парк и вышли на тихую незнакомую улицу. На этой
улице, как и во всем этом городке, стояли одноэтажные дома на длинных
рахитичных сваях. Жители этого городка только тем и заняты, что строят вот
такие дома. Построив, тут же начинают продавать или менять с приплатой в ту
или другую сторону за какие-то никому не понятные преимущества,-- ведь все
они похожи друг на друга, как курятники. Причем сами они в этих домах почти
не живут, потому что на полгода отдают их курортникам, чтобы накопить деньги
и яростно приняться за строительство нового дома с еще более длинными и
более рахитичными ножками. Достоинство человека здесь определяется одной
фразой: "Строит дом".
Строит дом,-- значит, порядочный человек, приличный человек, достойный
человек. Строит дом — значит, человек при деле, независимо от службы,
значит, человек пустил корень, то есть в случае чего никуда не убежит, а
стало быть, пользуется доверием, а раз уж пользуется доверием, можно его
приглашать на свадьбы, на поминки, выдать за него дочь или жениться на его
дочери и вообще иметь с ним дело.
Я об этом говорю не потому, что у меня здесь украли часы, я и до этого
так думал. Причем тут даже нет какой-то особой личной корысти, потому что
дом — это только символ, и даже не сам дом, а процесс его строительства. И
если бы, скажем, условиться, что отныне достоинство человека будет
измеряться количеством павлинов, которых он у себя развел, они бы все
бросились разводить павлинов, менять их, щупать хвосты и хвастаться
величиной павлиньих яиц. Страсть к самоутверждению принимает любые, самые
неожиданные символы, лишь бы они были достаточно наглядны и за ними стоял
золотой запас истраченной энергии.
Скрипнула калитка, и мы вошли в зеленый дворик милиции. Траву, видно,
здесь тщательно выращивали, она была густая, курчавая и высокая. Посреди
двора стояла развесистая шелковица, под которой уютно расположились скамейки
и столик для нардов или домино, намертво вбитый в землю. Вдоль штакетника в
ряд росли юные яблони. Они были густо усеяны плодами. Это был самый
гостеприимный дворик милиции из всех, которые я когда-либо видел. Легко было
представить, что в таком дворе осенью начальник милиции варит варенье,
окруженный смирившимися преступниками.
К помещению милиции вела хорошо утоптанная тропа. В комнате, куда мы
вошли, за барьером сидел милиционер, а у входа на длинной скамье парень и
девушка. Девушка мне показалась похожей на вчерашнюю, но на этой не было
кофточки. Я пытливо посмотрел ей в глаза.
Один из моих милиционеров куда-то вышел, а второй сел на скамью и
сказал мне:
— Пишите заявление.
Потом он оглядел парня и девушку и посмотрел на того, что сидел за
барьером.
— Гуляющие без документов,-- скучно пояснил тот.
Девушка отвернулась и теперь смотрела в открытую дверь. Мне она опять
показалась похожей на вчерашнюю.
— А где ваша кофточка? — спросил я у нее неожиданно, почувствовав в
себе трепет детективного безумия.
— Какая еще кофта? — сказала она, окинув меня высокомерным взглядом,
и снова отвернулась к дверям.
Парень тревожно посмотрел на меня.
— Извините,-- пробормотал я,-- я спутал с одной знакомой.
По голосу я понял, что это не она. На лица-то у меня плохая память, но
голоса я помню хорошо. Я вынул блокнот, подошел к барьеру и стал обдумывать,
как писать заявление.
— На этой нельзя,-- сказал сидевший за барьером и подал мне чистый
лист.
Я смирился, окончательно поняв, что мне все равно не дадут использовать
свой блокнот.
— Отпустите, товарищ милиционер,-- невнятно заканючил парень,--
большое дело, что ли...
— Придет товарищ капитан и разберется,-- сказал тот, что сидел за
барьером, ясным миротворческим голосом.
Парень замолчал. В открытые окна милиции доносилось далекое шарканье
дворничьей метлы и чириканье птиц.
— Сколько можно ждать,-- сказала девушка сердито,-- мы уже здесь
полтора часа.
— Не грубите, девушка,-- сказал милиционер, не повышая голоса и не
меняя позы. Он сидел за столиком, подперев щеку рукой и сонно
пригорюнившись.-- Товарищ капитан делает обход. Имеются факты
изнасилования,-- добавил он, немного подумав,-- а вы гуляете без документов.
— Не говорите глупости,-- строго сказала девушка.
— Чересчур ученая, а скромности не хватает,-- не повышая голоса,
грустно сказал милиционер. Он сидел все так же, не меняя позы, сонно
пригорюнившись.
Я написал заявление, и он глазами показал, чтоб я положил его на стол.
В это время за барьером открылась дверь и оттуда вышел, поеживаясь и
поглаживая красивое полное лицо, высокий плотный человек.
— А вот и товарищ капитан! — радостно воскликнул сидевший за барьером
и, бодро вскочив, уступил место капитану.
— Что-то я не слышала машины,-- сказала девушка дерзко и снова
отвернулась к дверям.
— В чем дело? — спросил капитан, усаживаясь и хмуро оглядывая
девушку.
— Гуляющие без документов,-- доложил звонким голосом тот, что был за
барьером.-- Около четырех часов обнаружены в прибрежной полосе. Она говорит,
что не хочет будить хозяйку, а кавалер на том конце города живет.
— Товарищ капитан...-- начал было парень.
— Сбегаешь за паспортом, а она останется под залог,-- перебил его
капитан.
— Но ведь сейчас машины не ходят,-- начал было парень,
— Ничего, молодой, сбегаешь,-- сказал капитан и вопросительно
посмотрел на меня.
— Вот заявление, товарищ капитан,-- показал на стол тот, что стоял за
барьером.
Капитан склонился над моим заявлением. Милиционер, тот, что пришел со
мной, теперь стоял в бодрой позе, готовый внести нужные дополнения.
— Ты не волнуйся, я мигом,-- шепнул парень девушке и быстро вышел.
Девушка ничего не ответила,
Из открытых окон доносилось равномерно приближающееся шарканье метлы и
неистовое пенье птиц. Губы капитана слегка шевелились.
— Паспорт есть? — спросил он, подняв голову.
— Они трофейные,-- ответил я,-- мне дядя подарил.
— При чем дядя? — поморщился капитан.-- Ваш паспорт покажите.
— А,-- сказал я и подал ему паспорт.
— Спал на берегу моря.-- вставил тот, что привел иеня,-- когда мы его
разбудили, сказал, что украли часы.
— Интересно получается,-- сказал капитан, с любопытством оглядывая
меня,-- вы пишете, что ждали зугдидскую машину, а разбудили вас на берегу.
Вы что, с моря ее ждали?
Оба милиционера сдержанно засмеялись.
— Зугдидская машина проходит в одиннадцать вечера, а мы его разбудили
в шесть утра,-- заметил тот, что привел меня, как бы раскрывая новые грани
проницательности капитана.
— Может, вы ждали ее обратным рейсом? — высказал капитан неожиданную
догадку. Чувствовалось, что он страдает, стараясь извлечь из меня смысл.
— Да, обратным рейсом в Зугдиди,-- неизвестно зачем сказал я, может
быть, чтобы успокоить капитана.
— Тогда другое дело,-- сказал капитан и, протягивая мне паспорт,
спросил: — А где вы работаете?
— В газете "Красные субтропики",-- сказал я и протянул руку за
паспортом.
— Тогда почему не взяли номер в гостинице? — снова удивился капитан и
опять раскрыл мой паспорт.-- Нехорошо получается,-- сказал капитан и
зацокал.-- Что я теперь скажу Автандилу Автандиловичу...
Господи, подумал я, здесь все друг друга знают.
— А зачем вам ему что-то говорить? — спросил я. Этого еще не хватало,
чтобы редактор узнал о моей потере. Начнутся расспросы, да и вообще
неудачников не любят.
— Нехорошо получается,-- задумчиво проговорил капитан,-- приехали к
нам в город, потеряли часы... Что подумает Автандил Автандилович...
— Вы знаете,-- сказал я,-- мне кажется, я их оставил в Ореховом
Ключе...
— Ореховый Ключ? — встрепенулся капитан.
— Да, я был там в командировке по вопросу о козлотурах...
— Знаю, интересное начинание,-- заметил капитан, внимательно слушая
меня.
— Мне кажется, я там оставил часы.
— Так мы сейчас позвоним туда,-- обрадовался капитан и схватил трубку.
— Не надо! — закричал я и шагнул к нему.
— А-а,-- капитан хлопнул в ладоши, и лицо его озарилось лукавой
догадкой,-- теперь все понимаю, вам устроили хлеб-соль...
— Да, да, хлеб-соль,-- подтвердил я.
— Между прочим, туда проехал Вахтанг Бочуа,-- вставил тот, что пришел
со мной.
— Вам устроили хлеб-соль,-- продолжал свою лукавую догадку капитан,--
и вы подарили кому-то часы, а вам подарили портсигар,-- закончил он радостно
и победно оглядел меня.
— Какой портсигар? — не сразу уловил я ход его мысли.
— Серебряный,-- добродушно пояснил капитан,
— Нет, я так подарил,-- сказал я.
— Так не бывает,-- добродушно опроверг капитан,-- значит, вам что-то
обещали подарить. Почему стоите, садитесь,-- добавил он и вынул из кармана
пачку "Казбека".-- Курите?
— Да,-- сказал я и взял папиросу. Капитан дал мне прикурить и закурил
сам.
Милиционер, тот, что был за барьером, вышел во внутреннюю дверь, как
только капитан закурил. Тот, что привел меня, стоял, незаметно прислонившись
к подоконнику.
— В прошлом году был в Сванетии,-- сказал капитан, пуская в потолок
струю дыма,-- местный начальник отделения устроил хлеб-соль. Ели-пили, а
потом дарят мне оленя. Хотя зачем мне олень? Не взять — смертельно
обидятся. Я принял подарок и в свою очередь обещал местному отделению два
ящика патронов. Как только приехал — отослал.
— А оленя взяли? — спросил я.
— Конечно,-- сказал он,-- Неделю жил дома, а потом сын отвел его в
школу. Мы, говорит, из него козлотура сделаем. Пожалуйста, говорю, делайте,
все равно в городских условиях оленя негде держать.
Капитан крепко затянулся. На его круглом лице было написано спокойствие
и благодушие. Я был рад, что он забыл про часы. Все-таки было бы неприятно,
если б об этом узнал мой редактор.
— У сванов отличный стол,-- продолжал вспоминать капитан,-- но все
портит арака.-- Он посмотрел на меня и сморщился.-- Неприятный напиток,
хотя,-- примирительно добавил он,-- дело в привычке...
— Конечно,-- сказал я.
— Но в Ореховом Ключе "изабелла", как орлиная кровь...
"У вас тоже неплохая",-- подумал я.
Капитан тихо рассмеялся и вдруг спросил:
— А этого спящего агронома видели?
— Видел,-- сказал я.-- Отчего это он спит?
— Чудак человек,-- снова рассмеялся капитан,-- у него болезнь такая.
Несмотря на то, что спит, первый специалист по чаю. В районе такого нет.
— Да, плантации у них чудесные,-- сказал я и вспомнил девушку Гоголу
над зелеными курчавыми кустами.
— В прошлом году у них в колхозе "чепе" произошло. Кто-то несгораемый
шкаф украл.
— Несгораемый шкаф?
— Да, несгораемый шкаф,-- сказал капитан.-- Я выезжал сам. Украсть
украли, но открыть не смогли. Спящий агроном помог нам найти. Очень умный
человек... Но, между прочим, "изабелла" коварное вино,-- продолжал капитан,
не давая далеко уходить от главной темы.-- Пьешь, как лимонад, и только
потом дает знать,
Он посмотрел на меня, потом на девушку и сказал ей:
— Идите, девушка, только больше так поздно не гуляйте.
— Я подожду его,-- сказала она и сурово отвернулась к выходу.
— Во дворе подождите, там птички поют.-- И строго добавил: --
Избегайте случайных знакомств, а теперь идите.
Девушка молча вышла. Капитан кивнул в ее сторону и сказал:
— Обижаются за профилактику, а потом сами прибегают и жалуются:
"Изнасиловал! Ограбил!" Кто — не знает, где прописан — никакого
представления. Как с ним оказалась? Молчит.-- Капитан посмотрел на меня
обиженными глазами.
— Молодо-зелено,-- сказал я.
— В том-то и дело,-- согласился капитан.
Птицы во дворе милиции заливались на все голоса. Метла дворника теперь
шаркала у самых ворот.
— Костя,-- обратился капитан к милиционеру,-- полей тротуар и двор,
пока не жарко.
— Хорошо, товарищ капитан,-- сказал милиционер.
— Завтра пойдешь в цирк,-- остановил он его в дверях.
— Хорошо, товарищ капитан,-- радостно повторил милиционер и вышел.
— Что за цирк? — спросил я и тут же подумал, что задаю бестактный
вопрос, если это какой-то условный знак.
— Цирк приехал,-- просто сказал капитан,-- отличников службы для
поощрения посылаем дежурить в цирк.
— А-а,-- понял я.
— Исполнительный и толковый работник.-- Капитан кивнул на дверь и
прибавил: — Двадцать три года, уже дом строит.
— Пожалуй, я тоже пойду,-- сказал я.
— Куда спешите,-- остановил меня капитан и посмотрел на часы,-- до
зугдидской машины еще ровно час и сорок три минуты...
Я снова сел.
— Но лучшая закуска для "изабеллы" знаете какая? — Он посмотрел на
меня с добродушным коварством.
— Шашлык,-- сказал я.
— Извините, дорогой товарищ,-- с удовольствием возразил капитан и даже
вышел из-за барьера, словно почувствовал во мне дилетанта, с которым надо
работать и работать.-- "Изабелла" любит вареное мясо с аджикой. Особенно со
спины — филейная часть называется,-- пояснил он, притронувшись к затылку.--
Но ляжка тоже неплохо,-- добавил он, немного помедлив, как человек, который
прежде всего озабочен справедливостью или, во всяком случае, не собирается
проявлять узость взгляда.-- Мясо с аджикой вызывает жажду,-- сказал капитан
и остановился передо мной.-- Ты уже не хочешь пить, но организм сам требует!
— Капитан радостно развел руками в том смысле, что ничего не поделаешь --
раз уж организм сам требует. Он снова зашагал по комнате.-- Но белое вино
мясо не любит,-- неожиданно предостерег он меня и, остановившись, тревожно
посмотрел на меня.
— А что любит белое вино? — спросил я озабоченно.
— Белое вино любит рыбу,-- сказал он просто.-- • Ставрида,-- капитан
загнул палец,-- барабулька, кефаль или горная рыба — форель. Иф, иф, иф,--
присвистнул от удовольствия капитан.-- А к рыбе, кроме алычовой подливки и
зелени, ничего не надо! — И, как бы оглядев с гримасой отвращения остальные
закуски, энергичным движением руки отбросил их в сторону.
Так мы поговорили с дежурным капитаном некоторое время, и наконец,
убедившись, что он достаточно далеко ушел от моих часов, я попрощался с ним
и вышел. Но тут он снова окликнул меня.
— Заявление возьмите,-- сказал он и подал мне его.-- Не
беспокойтесь,-- добавил он, заметив, видимо, что возвращаться к этой теме
мне неприятно,-- добровольный подарок проходит как местный национальный
обычай.
После этой небольшой юридической консультации я окончательно попрощался
с ним и вышел.
Мокрый дворик милиции сверкал на еще нежарком утреннем солнце.
Милиционер деловито поливал из шланга молодую яблоню. Когда струя попадала в
листья, раздавался глухой шелест, и по листве пробегал мощный, благодарный
трепет, и радужная пыль отлетала от мокрой, упруго вздрагивающей листвы.
Девушка сидела под шелковицей и, глядя на ворота милиции, ждала своего
возлюбленного.
На улице я изорвал свое заявление и бросил его в урну. Я едва успел на
свой автобус. Всю дорогу я обдумывал свою будущую статью о козлотуре из
Орехового Ключа. Мне казалось, что горечь потери часов внесет в мою статью
тайный лиризм, и это в какой-то мере меня утешало.
Дома я решил сказать, что часы у меня украли в гостинице. Дядя,
который, как я думал, давно забыл о подаренных часах, воспринял эту новость
болезненно. Кстати говоря, он широко известен в нашем городе как один из
лучших таксистов. Дня через два после моего приезда он прикатил к нам прямо
с клиентами и стал расспрашивать, что и как.
— Мне дали номер с одним человеком, утром встаю,-- ни человека, ни
часов,-- сказал я горестно.
— А как он выглядел? — спросил дядя, загораясь мстительным азартом.
— Когда я вошел, он спал,-- сказал я.
— Дуралей,-- сказал дядя,-- во-первых, не спал, а притворялся, что
спит. Ну а дальше?
— Утром встаю — ни человека, ни часов...
— Заладил,-- перебил он меня нетерпеливо,-- неужели не приметил, какой
он был с виду?
— Он был укрыт одеялом,-- сказал я твердо. Я боялся говорить ему
что-нибудь определенное. Я боялся, что при его решительном характере он
начнет мне привозить всех заподозренных клиентов, да еще прямо в редакцию.
— В такую жару укрылся с головой! — воскликнул дядя,-- Умного
человека уже одно это должно было насторожить. А часы где были?
— Часы лежали под подушкой,-- сказал я твердо.
— Зачем? — сморщился он.-- Не надо было снимать, они же небьющиеся.
А я и не снимал, чуть было не сказал я, но вовремя спохватился.
— А что сказала администрация? — не унимался Дядя.
— Они сказали, что надо было отдать им на хранение,-- ответил я,
вспомнив инструкцию общественной бани.
Я думаю, он бы меня запутал своими вопросами, если бы пассажиры не
подняли шум под нашими окнами. Они сначала гудели в клаксон, а потом стали
стучать в окно.
— С попутным рейсом заеду и устрою им веселую жизнь! — пообещал он на
ходу, выскакивая на улицу.
Он был так огорчен потерей, что я сначала подумал: не собирался ли он
отобрать их у меня по истечении какого-то срока? Но потом я догадался, что
потеря подарка вообще воспринимается подарившими как проявление
неблагодарности. Когда нам что-нибудь дарят, в нас делают вклад, как в
сберкассу, чтобы получать маленький (как и в сберкассе), но вечный процент
благодарности. А тут тебе сразу две неприятности: и вклад потерян, и
благодарность иссякла.
К счастью, попутного рейса в ближайшее время не оказалось, и дядя
постепенно успокоился. Но я заскочил вперед, а мне надо вернуться ко дню
моего приезда из командировки. По правде говоря, мне неохота возвращаться к
нему, потому что приятного в нем мало, но это необходимо для ясности
изложения.
Ровно в девять часов (по городским башенным часам) я вошел в редакцию.
Платон Самсонович уже сидел за своим столом. Увидев меня, он встрепенулся, и
его свеженакрахмаленная сорочка издала треск, словно она наэлектризовывалась
от соприкосновения с его ссохшимся телом энтузиаста.
Я понял, что у него появилась новая идея, потому что он каждый свой
творческий всплеск отмечал свежей сорочкой. Так что если с точки зрения
гигиены он их менял не так уж часто, то с точки зрения развития новых идей
он находился в состоянии беспрерывного творческого горения. Так оно и
оказалось.
— Можешь меня поздравить,-- воскликнул он,-- у
...Закладка в соц.сетях
