Жанр: Драма
Созвездие Козлотура
...н никакой не дьявол, просто попал в беду,
как и я. Во время моего пастушества, бывало, козлы забирались в такие места,
что сами потом не могли выбраться.
Я сел с ним рядом на землю, обнял его за шею и стал греться, прижимаясь
к его теплому животу. Я попытался уложить его, но он продолжал упрямо
стоять. Зато он начал лизать мою руку, сначала осторожно, потом все смелее и
смелее, и язык его, гибкий и крепкий, шершаво почесывал кисть моей руки,
слизывая с нее соль. От этого колючего и щекочущего прикосновения было
приятно, и я не отнимал руки. Козел мой совсем вошел во вкус и уже стал
прихватывать острыми зубами край моей рубахи, но я закатал рукав и дал ему
попастись на свежем месте.
Он долго лизал мою руку, а я почувствовал, что, даже если бы показалось
над ямой голубое в свете луны лицо покойника, я бы только крепче прижался к
моему козлу и мне было бы почти не страшно. Я впервые узнал, что значат
живое существо рядом.
Наконец ему надоело лизать мою руку, и он неожиданно сам улегся рядом
со мной и снова принялся за жвачку.
Было все так же тихо, только свет луны сделался прозрачней, а звездочка
передвинулась на край полоски неба. Стало еще прохладней.
Вдруг я услышал приближающийся топот копя, сердце бешено забилось.
Топот делался все отчетливей и отчетливей, иногда раздавалось
металлическое пощелкиванье подков о камни. Я испугался что всадник свернет в
сторону, но топот приближался, твердый и сильный, и я уже слышал дыхание
коня, поскрипывание седла. Я замер от волнения, топот прошел почти над самой
головой, и тогда я вскочил и закричал:
— Эй! Эй! Я здесь!
Лошадь остановилась, в тишине я различил костяной звук лошадиных зубов,
грызущих удила. Потом раздался нерешительный мужской голос:
— Кто там?
Я рванулся навстречу голосу и закричал:
— Это я! Мальчик!
Некоторое время человек молчал, потом я услышал:
— Что за мальчик?
Голос мужчины был твердым и недоверчивым. Он боялся ловушки.
— Я мальчик, я из города,-- сказал я, стараясь говорить не
покойницким, а живым голосом, отчего он сделался странным и противным.
— Зачем туда залез? — жестко спросил голос. Человек все еще боялся
ловушки.
— Я упал, я шел к дяде Мексуту,-- быстро сказал я, боясь, что он не
дослушает меня и проедет.
— К Мексуту? Так и сказал бы.
Я услышал, как он слез с коня и закинул уздечку за могильную ограду.
Потом шаги его приблизились, но он все же остановился, не доходя до ямы.
— Держи! — услышал я, и веревка, прошуршав в воздухе, соскользнула в
яму.
Я взялся за нее, но тут же вспомнил про козла. Он молча и одиноко стоял
в углу. Недолго думая, я обернул веревку округ его шеи, быстро затянул два
узла и крикнул:
— Тяните!
Веревка натянулась, козел замотал головой и встал на дыбы. Чтобы
помочь, я схватил его за задние ноги и стал изо всех сил поднимать вверх --
веревка врезалась ему в шею. Как только его рогатая голова, озаренная лунным
светом, появилась над ямой, мужчина заорал, как мне показалось, козлиным
голосом, бросил веревку и побежал. Козел рухнул возле меня, а я закричал от
боли, потому что, падая, он отдавил копытом мне ногу. Я заплакал от боли,
огорчения и усталости. Видно, слезы были где-то близко, на уровне глаз. Они
полились так обильно, что я в конце концов испугался их и перестал плакать.
Я ругал себя, что не сказал ему про козла, а потом вспомнил о его лошади и
решил, что так или иначе он за нею придет.
Минут через десять я уловил шаги крадущегося человека. Я знал, что он
хочет отвязать лошадь и удрать.
— Это был козел,-- сказал я громко и спокойно.
Молчание.
— Дядя, это был козел,-- повторил я, стараясь не менять голоса.
Я почувствовал, что он остановился и слушает.
— Чей козел? — спросил он подозрительно.
— Не знаю, он сюда упал раньше меня,-- ответил я, понимая, что слова
мои не убеждают.
— Что-то ты ничего не знаешь,-- сказал он, а потом спросил: — А
Мексуту кем ты приходишься?
Я, сбиваясь от волнения, стал объяснять наше родство (в Абхазии все
родственники). Я почувствовал, что он начинает мне верить, и старался не
упускать это потепление. Сразу же я ему рассказал, зачем иду к дяде Мексуту.
Я почувствовал, как трудно оправдываться, очутившись в могильной яме.
В конце концов он подошел к ней и осторожно наклонился. Я увидел его
небритое лицо, брезгливое и странное в лунном свете. Было видно, что место,
где он стоит и куда он смотрит, ему неприятно. Мне даже показалось, что он
старается не дышать.
Я выкинул конец веревки, за которую был привязан козел. Он взялся за
нее и потянул вверх. Я старался ему снизу помогать. Козел глупо упирался, но
он, слегка подтянув его, схватил за рог и с яростным отвращением вытянул из
ямы. Все-таки эта история ему не нравилась.
— Богом проклятая тварь,-- сказал он, и я услышал, как он пнул ногой
козла. Козел екнул и, наверное, рванулся, потому что человек схватил веревку
и дернул. Потом он низко наклонился над ямой, опершись одной рукой о землю,
другой схватил меня за протянутую кисть и сердито вытащил наверх. Когда он
тащил, я старался быть легким, потому что боялся, как бы и мне не досталось.
Он поставил меня рядом с собой. Это был большой и грузный мужчина. Кисть
руки, которую он держал, побаливала.
Он молча посмотрел на меня и, вдруг неожиданно улыбнувшись, потрепал по
голове:
— Здорово ты меня напугал со своим козлом. Думал, человека тащу, а тут
рогатый вылезает...
Мне стало сразу легко и хорошо. Мы подошли к лошади, четко и неподвижно
стоявшей у ограды. Козел на веревке шел за ним.
От лошади вкусно пахло потом, кожей седла, кукурузой, Наверно, он
оставил на мельнице кукурузу, подумал я и вспомнил, что веревка тоже пахла
кукурузой. Он подсадил меня, вернее, почти вбросил в седло. Я подумал про
свою палку, но не решился возвращаться за нею. К тому же лошадь, когда я
садился, мотнула головой, чтобы укусить меня за ногу. Я успел ее подобрать.
Хозяин отвернул морду лошади от ограды, закинул уздечку и, не выпуская
из руки веревку с козлом, грузно уселся на седле. Я почувствовал, что лошадь
прогибается под ним. Тело его придавило меня к луке седла. Мы тронулись.
Конь бодро пошел, стараясь перейти на рысь, раскорячиваясь от
сдерживаемой силы и от раздражения, что сзади тащится козел.
Под глухой стук копыт, под легкое покачивание на седле я задремал.
Неожиданно конь стал, и я проснулся. Мы были у плетня, за которым
виднелся большой чистый двор и большой дом на высоких деревянных сваях. В
окнах горел свет. Это был дом дяди Мексута.
— Эгей, хозяин! — крикнул мой спутник и стал закуривать. Веревку с
козлом он намотал на кол изгороди, не привязывая ее.
Дверь в доме отворилась, и мы услышали:
— Кто там?
Голос был мужественный и резкий: так у нас по ночам отвечают на
незнакомый крик, чтобы показать готовность к любой встрече.
Дядя Мексут — это был он, я сразу узнал его широкоплечую, низкорослую
фигуру — спустился по лестнице и, отгоняя собак, шел в нашу сторону,
внимательно вглядываясь в темноту. Помню удивление его и даже испуг, когда
он узнал меня.
_ Еще не то узнаешь,-- сказал мой спаситель, ссаживая меня и стараясь
передать через изгородь прямо в руки дяде Мексуту. Но я не дался ему в руки,
а уцепился за кол изгороди и слез сам.
Спутник мой стал откручивать веревку с козлом.
— Козел откуда? — еще больше удивляясь, спросил дядя Мексут.
_ Чудеса, чудеса! — весело и загадочно сказал всадник и посмотрел в
мою сторону, как равный на равного.
— Зайди в дом, спешься! — сказал дядя Мексут, схватив коня за
уздечку.
— Спасибо, Мексут, никак не могу,-- ответил всадник и заспешил, хотя
до этого почему-то не торопился.
По абхазскому обычаю, дядя Мексут долго уговаривал разделить с ним
хлеб-соль, то обижаясь, то упрашивая, то издеваясь над его якобы важными
делами, из-за которых он не может остаться. Все это время он поглядывал то
на козла, то на меня, чувствуя, что между моим появлением и козлом есть
какая-то связь, и никак не улавливал ее.
Наконец всадник уехал, волоча за собой козла, а дядя Мексут повел меня
домой, удивленно цокая языком и покрикивая на собак.
В комнате, озаренной не столько лампой, сколько ярко пылавшим очагом,
за столом, уставленным закусками и фруктами, сидели гости. Я сразу увидел
маму и заметил, несмотря на багровые отсветы пламени, как она медленно
побледнела. Гости повскакали с мест, заохали, запричитали.
Одна из моих городских теток, узнав о цели моего прихода, стала тихо
опрокидываться назад, как бы падая в обморок. Но так как в деревне этого не
понимали и никто не собирался ее подхватывать, она остановилась на полпути и
сделала вид, что у нее заломило поясницу. Дядя Мексут всячески успокаивал
женщин, предлагал пить за победу, за сыновей, за то, чтобы все вернулись.
Дядя Мексут был большой хлебосол, в доме у него всегда были гости, а здесь,
в долине, уже собрали виноград, и сезон длинных тостов только начинался.
Мама сидела молча, ни к чему не притрагиваясь. Мне было жалко ее,
хотелось как-то успокоить, но роль, которую я взял на себя, не допускала
такой слабости.
Мне подали горячей мамалыги, курятины и даже налили стакан вина. Мама
покачала головой, но дядя Мексут сказал, что мачарка еще не вино, а я уже не
ребенок.
Я рассказал о своих приключениях и, уже досасывая последние косточки,
почувствовал, как на меня навалился сон, сладкий и золотой, как первое вино
мачарка. Я уснул за столом.
Дней через десять из Баку вернулась мама. Оказывается, брат не был
ранен, а просто соскучился по своим и решил увидеться с ними перед отправкой
на фронт. И, конечно, добился своего. Он у нас всегда был с фокусами.
Часов в десять утра я вышел из автобуса в селе Ореховый Ключ.
Автобус запылил дальше, а я пошел в сторону правления колхоза, с
удовольствием разминая ноги после долгого, неподвижного сидения. Становилось
жарко,
Я чувствовал себя бодро и ощущал в своей душе неисчерпаемый запас
репортерской проницательности. Рядом с правлением под могучим шатром
орехового дерева в традиционной позе патриархов сидели два старика абхазца.
Один из них держал в руке палку, другой — посох. Я заметил и радостно
удивился тому, что крючковатый загиб рогатульки на посохе одного старика
соответствовал крючковатому носу самого старика, тогда как другой старик был
с прямым носом и держал палку без всяких ответвлений. Проходя мимо них, я
поздоровался, вернее, почтительно кивнул им, на что они ответили вежливым
движением, как бы приподымаясь навстречу.
— Сдается мне, что это новый доктор,-- сказал один из них, когда я
прошел.
— А по-моему, армянин,-- сказал другой.
Правление колхоза находилось в деревянном двухэтажном здании. Внизу
магазин и склады с большими висячими замками на дверях. Наверху служебные
помещения. Из открытых дверей магазина доносился женский смех.
У самого крыльца стоял потрепанный "газик", и я понял, что председатель
на месте.
К стене правления было прикноплено объявление, написанное подтекающими
буквами:
"Козлотур — это наша гордость".
Лекцию читает кандидат археологических наук, действительный член
Общества по распространению научных и политических знаний Вахтанг Бочуа.
После лекции кино "Железная маска".
Так, значит, Вахтанг здесь или должен приехать! Я обрадовался,
предвкушая встречу с нашим прославленным балагуром и чангалистом. Я его не
видел больше года. Я знал, что он процветает, но не думал, что он уже стал
кандидатом археологических наук, да еще читающим лекции про козлотуров.
Кстати, слово чангалист, кажется, употребляется только у нас в Абхазии
и означает — любитель выпить на чужой счет. Производное от него --
зачангалить, то есть подцепить кого-нибудь, взять на абордаж, и не
обязательно с тем, чтобы выпить, но и в более широком смысле.
Впрочем, Вахтанга, как правило, любили угощать, потому что в любую
компанию он вносил шумливое, безудержное веселье. Сама внешность его полна
комических противоречий. Тучная и мрачная голова Нерона — и добродушный,
незлобивый характер, пронырливость и пробивная сила снабженца — и
задумчивая профессия археолога, так сказать, листающего пласты веков.
После окончания историко-архивного института Вахтанг несколько лет
работал экскурсоводом, а потом написал книжку "Цветущие развалины". Она
стала любимой книгой туристов. "И интуристов",-- неизменно добавлял Вахтанг,
когда разговор о ней заходил при нем, А разговор заходил почти всегда,
потому что он сам же его и заводил.
Мы, земляки, в студенческие времена часто собирались вместе, и ни одна
дружеская пирушка не обходилась без Вахтанга, В этом отношении, как,
впрочем, и во многих других, он обладал необычайным чутьем, и если кто
получал посылку, его не надо было звать. Он являлся в общежитие еще до того,
как хозяин посылки успевал обрезать или оборвать шпагат, которым был
перевязан ящик.
— Приостановить процедуру,-- говорил он, открывая дверь и обрушивая на
голову обладателя посылки водопад великолепного пустозвонства.
В нем и тогда чувствовался плут, но плут веселый, дерзкий, артистичный
и, главное, безвредный для друзей, разве что впадал в меланхолию, когда
приходило время расплачиваться с официанткой.
Вспоминая Вахтанга, я поднялся по деревянной лесенке на второй этаж и
вошел в правление колхоза.
Это была длинная прохладная комната, перегороженная справа и слева
деревянными перилами. Слева от меня, сидя за столом, дремал толстый небритый
человек. Почувствовав, что кто-то вошел, он приоткрыл один глаз и некоторое
время осознавал мое появление и, очевидно осознав, прикрыл его. Так
дремлющий кот, услышав звон посуды, приоткрывает глаз, но, поняв, что этот
звон не имеет отношения к началу трапезы, продолжает дремать.
Справа несколько счетных работников усердно щелкали костяшками счетов,
и иногда, когда костяшка стучала слишком сильно, дремлющий человек
приоткрывал все тот же глаз и снова благодушно закрывал его. Один из счетных
работников встал, подошел к несгораемому шкафу и вынул оттуда какую-то
папку, и вдруг я понял, что это девушка, одетая в мужской костюм. Меня
поразило выражение ее лица, печального, как высохший колодец.
В конце комнаты над большим столом возвышалась председательская фигура
самого председателя. Он говорил по телефону. Он оглядел меня с холодноватым
любопытством и отвел глаза, прислушиваясь к трубке.
— Здравствуйте,-- сказал я по-русски, не обращаясь ни к кому
определенно.
— Здравствуйте,-- ответила девушка тихо и приподняла свое печальное
лицо.
Я не знал, с чего начать, потому что председателя прервать было
неудобно, но и стоять так без дела тоже было неудобно.
— Лектор еще не приехал? — зачем-то спросил я у девушки, словно
явился на лекцию.
— Товарищ Бочуа уже приехал,-- сказала она тихим голосом, вскинув па
меня свои большие глаза,-- он поехал рассматривать старую крепость.
— Дорогой, за кукурузу не бойся, как львы стоят! — загремел
председатель по-абхазски.-- Как львы, говорю, только напоминаю насчет
удобрения... Давали, но не хватает... Если комиссия-чамиссия, есть что
показать, ведите прямо к нам... Чтоб я кости отца откопал, если не выполним
план, но, дорогой Андрей Шалвович, больше у нас земли нет. Какие залежные
земли — бурку расстелить негде. Здесь агроном сидит, он скажет, если
проснется,-- добавил председатель игриво и посмотрел на дремлющего человека.
Не успел он договорить, как тот что-то сердито заклокотал в ответ, и,
по-моему, заклокотал раньше, чем открыл глаза. Из того. что он сказал, я
понял, что он не собирается ради каких-то сумасшедших выкорчевывать чайные
плантации. Он замолчал так же неожиданно, как и начал, и закрыл глаза
раньше, чем кончил говорить.
Пока он говорил, председатель плотно прикрывал трубку. Заметив, что я
смотрю на него, он нахмурился и бросил по-абхазски в сторону девушки:
— Узнай у этого лоботряса, откуда он и что ему надо. Он снова слился с
трубкой и вдруг заурчал тоном гостеприимного хозяина:
— Совсем к нам дорогу забыли, Андрей Шалвович. Нехорошо получается,
Андрей Шалвович. Не я прошу, народ просит, Андрей Шалвович.
Я несколько опешил, услышав про лоботряса. Очевидно, он решил, что я не
абхазец, и мне ничего не оставалось, как согласиться с этим.
Председатель продолжал говорить. Теперь он заходил по второму кругу.
...-- Тонн сто суперфосфат-муперфосфат прошу, как родного брата, Андрей
Шалвович.
Я смотрел, как работает девушка. Она что-то подсчитывала, изредка
перекидывая костяшки на счетах, словно задумчиво перебирала большие
деревянные бусы.
Наконец председатель положил трубку, и я подошел к нему.
— Здравствуйте, товарищ, вы из леспромхоза,-- сказал он уверенно и
протянул мне руку.
— Я из газеты,-- ответил я.
— Добро пожаловать,-- оживился он и, кажется, пожал мне руку сильней,
чем собирался.
— Вот командировка,-- сказал я и полез в карман.
— Даже не хочу смотреть,-- ответил он, делая рукой отстраняющий
жест.-- Человека видно,-- добавил он с наглой серьезностью, глядя мне в
глаза.
— Я насчет козлотура,-- сказал я, внезапно почувствовав, что здесь
слова мои прозвучат смешно. Так и получилось. Кто-то из счетоводов хихикнул.
— Чтоб я похоронил твой смех,-- проурчал председатель по-абхазски и
добавил по-русски: — С козлотуром мы провели большую работу.
— А что именно? — спросил я.
— Во-первых, широкая пропаганда среди населения,-- председатель загнул
мизинец на левой руке и вдобавок пристукнул его правой ладонью.-- Сегодня у
нас читает лекцию уважаемый товарищ Вахтанг Бочуа. Зоотехника командировали
к селекционеру,-- он загнул безымянный палец и опять пришлепнул его
ладонью.-- А что, жалобы есть? — неожиданно прервал он себя и посмотрел на
меня черными настороженными глазами.
— Нет,-- сказал я, выдержав его взгляд.
— А то у нас есть один, бывший председатель примкнувшего колхоза.
— Нет-нет,-- сказал я,-- дело не в жалобе.
— Но он свою фамилию не пишет,-- добавил он, словно раскрывая всю
глубину его коварства,-- другими словами подписывает, но мы знаем эти слова.
— Можно посмотреть на козлотура? — перебил я его, давая знать, что
жалобщик меня не интересует.
— Конечно,-- сказал он,-- пройдемте.
Председатель вышел из-за стола. Чувствовалось, как его большое, сильное
тело свободно двигается под просторной одеждой.
Спящий агроном молча поднялся из-за стола и вышел вместе с нами на
веранду.
— Сколько раз я этому болвану говорил, чтоб почистил загон,-- сказал
председатель про кого-то по-абхазски, когда мы спускались по лестнице.
— Валико! — крикнул председатель, обернувшись к дверям магазина.--
Выйди на минуту, если тебя еще там не женили.
Из магазина раздался смех девушки и дерзкий голос парня:
— А что там случилось?
— Не случилось, а случится, если я запру этот магазин и позову сюда
твою тещу.
Снова раздался женский смех, и на пороге появился парень среднего роста
с огромными девственно-голубыми глазами на смуглом лице.
— Поезжай к тете Нуце и привези огурцы для козлотура,-- сказал
председатель,-- товарищ приехал из города, можем осрамиться.
— Не поеду,-- сказал парень,-- люди смеются.
— Плюнь на людей,-- сказал председатель строго,-- подъезжай прямо
туда, мы будем там.
Я теперь понял, что это его шофер. Валико сел на газик и, сердито
развернувшись, выехал на улицу.
Было жарко. В тени грецкого ореха все еще сидели два старика, и тот,
что был с посохом, что-то рассказывал другому, время от времени постукивая
своим посохом по земле, так что он уже продолбил порядочную лунку. Было
похоже, что он собирается поставить здесь небольшую изгородь, чтоб
отгородить свое место в тени орешника от летнего солнца и колхозной суеты.
Председатель поздоровался с ними, когда мы с ними поравнялись, и
старики в знак приветствия сделали вид, что приподымаются.
— Сынок,-- спросил тот, что был с посохом,-- этот, что с тобой, новый
доктор?
— Это козлотурский доктор,-- сказал председатель.
— А я посмотрел и думаю: армянин,-- вставил тот, что был с палкой.
— Чудеса,-- сказал тот, что был с посохом,-- я этих козлотуров в горах
сотнями убивал, а теперь за одним доктора прислали.
— Большой чудак этот старик,-- сказал председатель, когда мы вышли на
улицу.
— Почему? — спросил я.
— Приезжал как-то секретарь райкома, остановился тут, а старик вот так
сидел в тени, как сейчас. Пошел разговор, как раньше жили, как теперь.
Старик ему говорит: "Раньше землю пахали деревянной сохой, а теперь железным
плугом".-- "Что это означает?" — спросил секретарь. "От сохи земля падает в
обе стороны одинаково, а железный плуг выворачивает в одну,-- значит, и
урожай себе".-- "Правильно",-- сказал секретарь райкома и уехал.
Мне захотелось в двух словах записать эту присказку, чтобы потом не
забыть. Я вынул блокнот, но председатель не дал мне записать ее.
— Это не надо,-- сказал он решительно.
— Почему? — удивился я.
— Не стоит,-- сказал он,-- это фантазия, я вам скажу, что надо
записывать.
"Ничего, я и так запомню",-- подумал я и спрятал блокнот.
Мы шли по горячей пыльной улице. Пыль так раскалилась, что даже сквозь
подошвы туфель пекло.
По обе стороны деревенской улицы время от времени мелькали крестьянские
дома с приусадебной кукурузой, с зелеными ковриками дворов, с лозами
"изабеллы", вьющейся по веткам фруктовых деревьев. Сквозь курчавую
виноградную листву проглядывали плотные, недозрелые виноградные кисти.
— Много вина будет в этом году,-- сказал я.
— Да, виноград хороший,-- сказал председатель задумчиво.-- А на
кукурузу обратили внимание?
Я посмотрел на кукурузу, но ничего особенного не заметил.
— А что? — спросил я.
— Как следует посмотрите,-- сказал председатель, загадочно
усмехнувшись.
Я присмотрелся и заметил, что с одной стороны приусадебного участка у
каждого дома кукуруза была более рослая, с более мясистыми листьями, с
цветными косичками завязи, с другой стороны зелень более бледная, кукуруза
ниже ростом.
— Что, не одновременно сеяли? — спросил я у председателя,
продолжавшего загадочно улыбаться.
— В один день, в один час сеяли,-- сказал председатель, еще более
загадочно улыбаясь.
— А в чем дело? — спросил я.
— В этом году отрезали приусадебные участки. Конечно, это нужное
мероприятие, но не для нашего колхоза. У меня чай — я не могу на
приусадебных клочках плантации разводить.
Я еще раз пригляделся к кукурузе. В самом деле, разница в силе и
упитанности кукурузных стеблей была такая, какая изображается в наглядных
пособиях, когда хотят показать рост урожайности в будущем.
— Крестьянское дело — очень хитрое дело, между прочим,-- сказал
председатель, продолжая загадочно улыбаться. Казалось, он своей улыбкой
намекал на то, что эту хитрость из городских еще никто не понял, да и навряд
ли когда-нибудь поймет.
— В чем же хитрость? — спросил я.
— В чем хитрость? А ну скажи ты,-- председатель неожиданно обернулся к
агроному.
— Хитрость в том, что, если крестьянин увидит коровью лепешку на этой
улице,-- он ее перебросит на свой участок,-- засопел агроном.-- И так во
всем.
— Психология,-- произнес важно председатель.
Мне захотелось записать этот пример с коровьей лепешкой, но
председатель опять схватил меня за руку и заставил вложить блокнот в карман.
— В чем дело? — спросил я.
— Это так, разговор туда-сюда, об этом писать нельзя,-- добавил он с
убежденностью человека, который лучше меня знает, о чем можно писать, о чем
нельзя.
— А разве это не правда? — удивился я.
— А разве всякую правду можно писать? — удивился он.
Тут мы оба удивились нашему удивлению и рассмеялись. Агроном сердито
хмыкнул.
— Если я ему скажу,-- председатель кивнул на приусадебный участок,
мимо которого мы теперь проходили,-- половина урожая тебе — совсем
по-другому обработает землю и хороший урожай возьмет.
Я уже знал, что такие вещи делаются во многих колхозах, только не
слишком гласно.
— А почему бы вам не сказать? — спросил я.
— Это проходит как нарушение устава,-- строго заметил он и
неопределенно добавил: — Иногда кое в чем позволяем сверх плана.
Густой аромат распаренного солнцем чайного листа ударил в ноздри
раньше, чем открылась плантация. Темнозеленые ряды кустов уходили справа от
дороги и разливались до самой опушки леса. Они мягко огибали опушку, иногда,
как бы образуя залив, входили в нее. Посреди плантации стоял огромный дуб,
наверное, в жару под ним отдыхали сборщицы.
Так тихо, что кажется — на плантации пусто. Но вот у самой дороги
мелькнула широкополая шляпа сборщицы, а там белый платок, а там еще кто-то в
красном.
— Как дела, Гогола? — окликнул агроном широкополую шляпу.
Она обернулась в нашу сторону.
— Двадцать кило с утра,-- сказала девушка, на миг приподняв худенькое
миловидное лицо.
— Ай, молодец Гогола! — крикнул председатель радостно.
Агроном с удовольствием засопел.
Девушка гибко склоняется над чайным кустом. Пальцы рук легкими, как бы
ласкающими движениями скользят по поверхности чайного куста. Цок! Цок! Цок!
— слышится в тишине беспрерывный сочный звук. Молодые побеги, кажется, сами
впрыгивают в ладони юной сборщицы.
Она медленно продвигается вдоль ряда. К пояс
...Закладка в соц.сетях
