Жанр: Драма
Деревянная пастушка
...и днями не было дома, и сейчас ее пухленький трехлетний малыш
играл один у водопроводного крана. Ну, разве можно оставить его так? Нет, конечно, значит,
надо взять с собой и Сила, даже если кому-то придется его нести.
Самым большим увлечением у местной детворы была ловля колюшки с помощью баночек
из-под варенья и самодельных сачков (ступня фильдеперсового чулка пришивалась к
проволочному кругу, концы которого засовывали затем в камышовый стебель). День вроде бы
обещал быть теплым, но стояло самое начало мая, и, по мнению многих, забираться далеко
было еще рано, во всяком случае, не стоило ходить дальше Суонсуэлла. Нора же настаивала на
том, чтобы идти на Квинтонский пруд, хоть это и дальше и может начаться дождь, но, раз уж
они залучили в свою компанию Брайана, поход должен быть удачным и надо выбрать лучшее
из известных им мест.
Шагая по Квинтонской дороге, они встретили пару полицейских. Будучи на стороне
забастовщиков, дети высунули им язык, но полицейские, казалось, ничего не заметили,
поэтому, отойдя немного, детишки дружно повернулись и принялись дразнить их, а потом,
испугавшись, кинулись наутек... До чего же хорошо вырваться из угрюмого перенаселенного
города и очутиться в тиши сельских мест! Наконец они пришли к пруду, и те, у кого не было
сачков или терпения заниматься рыбной ловлей, принялись гоняться за куропатками - за этим
занятием они, наверное, провели бы все утро, если бы только куропатки проявили терпение,
сидели бы и ждали, когда их прихлопнут, а не убегали в камыши. Затем детишки устроили бег
наперегонки: надо было сломя голову нестись вниз по склону к воде и у самого края ее суметь
остановиться (но рано или поздно каждый влетал в воду). И когда ноги у всех стали мокрые,
мальчишки закатали штаны до самого паха, а девчонки засунули тонкие бумажные платьишки в
толстые сержевые штаны, которые они носили круглый год, те же, на ком была одежда со
взрослого плеча, постарались повыше подвязать юбчонки, после чего прямо в сапогах и
ботинках отправились, к досаде рыболовов, бродить среди камышей, стремясь добраться до
болотных калужниц. Нора же все это время занималась одним только Брайаном: она опекала
его, как клуша цыпленка, исполненная решимости все сделать, чтобы он остался доволен, но
Брайану нечем было удить рыбу, да и желания удить у него не было, не желал он и мокнуть, и
болотные цветы ничуть не прельщали его... Словом, в конце концов ничего не оставалось, как
предоставить его самому себе. Нора предупредила его насчет трясины и проводила взглядом, а
он нырнул в живую изгородь, решив, видимо, побеседовать с одинокой овцой и мысленно
представить себе, как он ее освежует.
Настало время обеда. Детишки поискали место, которое не кишело бы муравьями, затем
стянули мокрые, чавкающие ботинки и чулки, чтобы высушить на солнце, и вытащили свои
запасы хлеба с вареньем. Все было поделено поровну, и Брайан не остался голодным, но никто
не хотел сидеть с ним рядом из-за ужасного запаха, который резко усилился на солнце,
впрочем, запах этот явно понравился паре бабочек (адмиралов), которые точно прилипли к
нему и не желали улетать.
После обеда большинство детишек отправились снова бродить по воде, чтобы еще больше
вымокнуть, Нора же осталась сидеть среди клочков бумаги и объедков, крайне огорченная тем,
что ее прекрасная идея скрасить жизнь Брайану явно провалилась. Вскоре еще три девочки
присоединились к ней: Джин (которой тоже едва исполнилось двенадцать, хотя ноги у нее были
такие длинные, что она сумела нарвать вдвое больше калужниц, чем остальные), Рита Тупица
(отец ее теперь лучше стал относиться к семье, так что в конечном счете то, что они заложили
его воскресный костюм, сработало) и Лили (испорченная девчонка, которую не любили все
матери у них на дворе). Словом, собрались четыре девочки одного возраста и вскоре до того
увлеклись беседой, что даже Нора забыла про Брайана.
Через какое-то время они, должно быть, решили пересесть в тень, а может, им вздумалось
пойти пособирать цветы или что еще, только Брайан увидел, как они побрели куда-то - все так
же босиком, шагая по дерну совсем как библейский царь Агаг, боявшийся наколоть ноги... Чем
же ему-то заняться? Если пойти вниз, на пруд, ребята могут его забрызгать, а то и столкнуть в
воду, да к тому же дети не слишком интересовали его - он у себя на бойне привык иметь дело
с четвероногими, покрытыми шерстью... А овца? Он полез было сквозь живую изгородь
посмотреть на нее, и все кусты у него над головой вдруг ожили от хлопанья крыльев;
уткнувшись носом в цветущий кустарник, он увидел своими слезящимися от сенной лихорадки
глазами в каких-нибудь двух дюймах от себя голову, как у бешеной лошади, с совершенно
круглыми глазами, в которые смотришь и не видишь ничего, и огромные ноги, точно две
буровые вышки...
Большие, застывшие глаза зеленого кузнечика, должно быть, подметили, как загорелись
вдруг слезящиеся глаза Брайана, и он прыгнул прежде, чем мальчик успел его схватить. Овца
тоже куда-то исчезла. Даже кроликов не было видно - Брайан попробовал на зуб кроличий
помет, чтобы проверить, давно ли тут были кролики, хотя прекрасно знал, что в это время дня
они сидят глубоко в своих норах. Не зная, куда деть руки, он сунул их в карманы и попытался
представить себе теленка с бархатными глазами, ожидающего ножа, но он не умел попусту
мечтать.
Вот тут-то ему и пришло в голову пойти за четырьмя большими девочками - не догонять
их, конечно, а просто красться следом, прислушиваясь к звуку их голосов.
Держась от девчонок на таком расстоянии, чтобы они не могли его заметить, Брайан
наконец обнаружил их: они сидели в старых узловатых кустах боярышника - своеобразной
беседке, где валялись коробки из-под сигарет (и кое-что похуже), зато вокруг стеной стоял
шиповник, росла куманика и ломонос. Длинноногая Джин сплела себе венок из болотных
цветов, голова Риты была увита плющом, Нора воткнула в свои рыжие волосы малиновый
цветок, а Лили сделала себе серьги из цветов калу жницы. Они сидели раскрасневшиеся,
сдвинув головы; на земле возле них цвели примулы, и девчонки машинально плели из них
венки; многоопытная Лили тихонько что-то рассказывала, пересыпая свою речь хихиканьем, а
три слушательницы как зачарованные внимали ей...
Ему бы следовало понять, что они секретничают, и исчезнуть; он же, понаблюдав из
укрытия, вылез и застенчиво стал перед ними.
37
Как только четыре девчонки увидели Брайана, они завизжали и, вскочив на ноги,
окружили его. "Подглядчик, шпион!" - кричали они. Что он слышал? Лили сказала что-то
насчет того, что надо бы разрубить его на мелкие кусочки, вот тогда бы он знал... У бедняги
Брайана от страха подгибались коленки: девчонки были такие большие, и руки у них были
такие толстенные! Но хуже всего были глаза - они так на него смотрели, что хотелось
кинуться наутек, хоть он, конечно, и понимал, что удрать от них ему не удастся...
Тут Нора пронзительно взвизгнула и стала украшать его цветами - всего, всего, с головы
до пят. Девчонки повесили ему на шею свои венки из примул, а Нора решила убрать его, как
короля цветов: на голову ему надели корону из колокольчиков, из калужниц сделали подобие
державы, а из веточки ранней амброзии - скипетр. Затем четыре здоровенные жрицы цветов,
взявшись за руки, образовали хоровод и принялись плясать вокруг него. А он, стоя посредине,
поворачивался то к одной, то к другой, робко улыбаясь, стараясь улыбкой умилостивить их:
они были такие раскрасневшиеся, возбужденные, с расширенными, застывшими, как у
кузнечика, глазами; от страха он стиснул свою державу и скипетр, так что они превратились в
крошево.
Вдруг Лили разорвала круг и, кинувшись к нему, вцепилась спереди в его расстегнутые
штанишки, так что ему стало больно. Он захныкал, но Лили опрокинула его на спину, ринулась
на него и принялась кататься. Нора бросилась на помощь, но... Ох уж этот возбуждающий
запах разогретого палящим солнцем перепуганного мальчишки и крови всех этих забитых при
нем коров и быков! Должно быть, сам дьявол составил этот запах, ибо вместо того, чтобы
оттащить злую силу, Нора вдруг сама ринулась на Брайана, и маленький золотой крестик,
который она носила на шее, больно порезал ему веко... Потом все четверо по очереди кидались
на поверженного маленького мужчину и катались на нем, словно собачонки.
Когда же они наконец оставили его в покое, эта ужасная Лили еще присела прямо на
открытом месте и сделала свои делишки на глазах у Брайана.
Как только к мальчику вернулось дыхание, он горько заплакал, но с земли не поднимался,
а так и лежал распластавшись. Начался дождь, и три девочки залезли в кусты; Брайан же не
шелохнулся, и Нора отошла от него (ведь совсем рядом была эта страшная трясина, которая
подстерегает потерявшихся мальчиков), лишь когда он обещал, что пойдет за ними - он может
не приближаться, а просто идти сзади, лишь бы не терял их из виду.
Дождь оказался недолгим, хотя похоже было, что он еще пойдет, ибо солнце, когда дети
двинулись домой, зашло за быстро бегущие серые, отороченные багрянцем тучи. Пока они
плелись назад в город, несколько раз в наказание проказникам принимался сыпать град, и
малыши захныкали, пришлось их нести. Кроме них, надо было еще нести сачки, и банки, и
ветки, и букеты цветов для мамки... Счастливица Лили: у нее и малыш братишка был не
тяжелый, и чувство вины не отягощало ее! А вот Нору буквально пригибала к земле страшная
тяжесть, лежавшая у нее на совести, равно как и бутуз Сил, которого именно ей, поскольку он
ничей не брат, пришлось нести. Руки у нее были заняты цветами, которые нарвал малыш,
поэтому Сил держал ее банку с колюшкой, но он клевал носом и вскоре опрокинул банку,
вылив и воду и ее содержимое за шиворот Норе, так что она вынуждена была спустить его на
землю, а заодно и отшлепать; правда, она тут же снова схватила Сила на руки и расцеловала (а
он сморщил носишко, ибо от ее намокшей одежды теперь еще сильнее пахло Брайаном).
Желая подогнать усталых детишек, Нора затянула "Три слепых мышонка", и все
подхватили вразнобой невинными звонкими голосами, а она напрягала слух (ибо даже табун
диких лошадей не заставил бы ее обернуться), ловя ухом шаркающий звук шагов Брайана ярдах
в двухстах позади, единственного, кто сам никого не нес и кого не несли.
Домой они вернулись уже затемно, и матери их чуть с ума не сошли от беспокойства; но
про юных безобразников скоро забыли, услышав радостную весть о том, что всеобщая
забастовка окончена - значит, мы победили, и Совет действия Ковентри оповестил всех:
СЕГОДНЯ В ШЕСТЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА СОСТОИТСЯ МАССОВЫЙ МИТИНГ
ПОБЕДЫ НА ЛУГУ У ПРУДА.
ДА ЗДРАВСТВУЕТ ДВИЖЕНИЕ АНГЛИЙСКОГО РАБОЧЕГО КЛАССА!
(А тем временем мать Норы, почувствовав, как ужасно пахнет от дочки, велела ей
хорошенько вымыть голову, но никто не заметил, что Нора вместо этого выскользнула из дома
и помчалась исповедоваться - на случай, если вдруг она ночью умрет.)
После митинга ликующие забастовщики не расходились до зари, готовые праздновать и
праздновать, а когда настало утро и пришло известие о том, что забастовка действительно
окончена, но потому, что сдались профсоюзы, никто ушам своим не мог поверить. Кое-кто из
лидеров еще надеялся, что забастовку можно снова начать. И вот, погрузившись в чью-то
машину, они депутацией отправились на Эклстон-сквер, но получили лишь хорошую взбучку, к
тому же, откровенно говоря, большинство рядовых членов профсоюза были только рады
вернуться на работу, лишь бы хозяин разрешил.
И дети и учителя снова стали ходить в школу, и тут Нора обнаружила, что хоть и
получила отпущение грехов, однако не может сосредоточиться и сложить простейшие числа.
Она допустила, чтобы ушей ее коснулись нечистые слова, а тело познало нечистые
желания; отпущение грехов сняло с нее телесный грех, какой уж он там ни был, но никакое
отпущение грехов не способно было перечеркнуть то зло, которое она причинила бедному
маленькому бродяге, которому хотела помочь. И теперь убитый альбатрос будет вечно висеть у
нее на шее... Второй такой возможности ей уже не представится: если к Брайану и раньше
трудно было подступиться, то теперь совсем не подойдешь. Возможно, душа Норы и омылась
исповедью, но только снаружи, а внутри она была черным-черна.
Нора чувствовала себя почти так, как чувствовал себя Огастин в то утро в Канаде, когда,
проснувшись, увидел перевернутое отражение восходящего солнца в оконном стекле.
КНИГА ТРЕТЬЯ
"STILLE NACHT"
Когда две гремучие змеи дерутся, они не пускают в ход своих ядовитых зубов, а просто
меряются силами, пока наконец одна не признает себя побежденной. В данном случае,
казалось, англичане решили следовать этике гремучих змей: всеобщая забастовка окончилась
без единого выстрела, никто никого не убил, никто никого даже не отвалтузил, хотя
Великобритания ни разу с незапамятных времен еще не была так близка к гражданской войне.
Джереми считал, что все это было заранее обдумано Болдуином. "Доктор Болдуин, - писал он
Джоан, - устроил всеобщую вакцинацию: ввел людям минимальную дозу континентального
вируса революции и на всю жизнь привил иммунитет".
Джоан показала письмо Джереми Людовику Коркосу, который прочел и заметил:
- Да, к востоку от Рейна лучше умеют наводить порядок.
Людовик так и не пояснил Джоан, что он имел в виду. А тем временем в Германии, когда
нацисты и коммунисты, нацисты и социал-демократы или члены "Стального шлема"
встречались на улице, без убийства дело не обходилось. Каждый год в ходе борьбы за голоса от
50 до 80 человек расставались с жизнью, это стало обыденным явлением для поколения Франца
и Лотара, к нему привыкли; на этом фоне бескровная всеобщая забастовка в Англии (которая
отнюдь не вызывала ни у кого из немцев восторга) доказывала лишь, сколь безнадежно
легкомысленны англичане, которые не способны относиться серьезно даже к политике. Когда
выяснилось, что премьер-министр Болдуин выпустил из рук плоды победы, никого не повесив
и не заточив в Тауэр, даже такой англофил, как Вальтер, невольно призадумался: куда же
девалась Англия сильной руки Кромвеля и Карла I?
Но англичане славятся тем, что их никто не может понять. Отец и сын фон Кессены
вспоминали своего английского кузена, который приезжал к ним три года тому назад, этого
Огастина. С виду, казалось бы, человек как человек, однако и слова и дела его были уж очень
странны: такое впечатление, будто мозг его не способен уразуметь простейших вещей,
которыми живут люди, говорить с ним все равно что играть в шашки с собственной лошадью...
Однажды июньским утром в Тоттерсдауне Людовик тоже принялся доказывать, что
правильнее считать англичан непонятливыми, чем недоступными пониманию (Джоан приехала
посмотреть картину Мане, которую недавно приобрел его отец, тут же был и Огастин, и сейчас
они втроем сидели наверху у Людовика и беседовали о разных разностях).
- Вы видите мир сквозь призму собственных представлений и, следовательно, видите
лишь отражение собственных физиономий, поэтому вы не можете понять, что немцами движет
совсем не то, что движет вами.
- Такие уж мы, видно, безнадежно закоснелые англичане, - предположил Огастин.
- Совершенно верно. Вы никогда не знали, что значит жить скученно, на ограниченном
пространстве, точно бешеные крысы доктора Теофилуса Вагнера.
- А что это такое?
- Профессор Вагнер запер крыс в тесной клетке, которую он поместил в сарае у себя в
саду, и обнаружил, что их социальная система тут же сломалась и между ними началась
смертельная и бессмысленная борьба за господство: крысы стремились перекусить друг у друга
сонную артерию или вспороть зубами брюхо, и жертва умирала от внутреннего кровоизлияния
или заражения крови.
- Крысы ужасно похожи на людей, - вздохнула Джоан.
- В данном случае на них похожи немцы! До чего же бессмысленна эта
братоубийственная вражда между немцами, ничего подобного не было до войны. В ту пору
немцы селились по всему свету, а после восемнадцатого года они считают, что их загнали в
клетку и приставили к ней злобных тюремщиков. Это-то и создало у них болезненное чувство
изоляции, почти истерическую жажду Lebensraum , которая расшатала их некогда примерное
социальное единство.
- Вернувшись из-за границы, Джереми сказал мне, в частности, что "политическая
деятельность" в Англии и в Германии носит нынче совершенно разный характер, - заметила
Джоан.
- Правильно! У нас политическая деятельность сводится к выступлениям в палате
общин, а там она выплескивается на улицы, а не ведется в рейхстаге, разбитом на множество
группировок. В Германии лишь та политическая партия имеет вес, у которой есть
военизированные отряды. У нацистов есть штурмовики, у консерваторов - "Стальной шлем",
у социалистов - "Железный фронт", а у коммунистов - "Красный фронт", причем
коммунисты атакуют социалистов с не меньшей яростью, чем нацистов или "Стальной шлем".
Штурмовики одеты в форму, у них есть оркестры и флаги, и чуть что в ход пускаются ножи,
кастеты, дубинки. - Людовик вытащил из кармана железную трубочку в три-четыре дюйма
длиной. - Вы когда-нибудь видели такое?
- Нет, - сказал Огастин. - А что это?
- Их именуют "Stahlruten" , и они уже прочно вошли в обиход штурмовиков. Оружие
это без труда можно спрятать в кулаке, но достаточно взмахнуть рукой - и оттуда вылетают
маленькие стальные шарики на резинке, которые могут пробить самый твердый из лбов. Эта
штука куда смертоноснее, чем старомодные велосипедные цепи. - Он взмахнул трубочкой -
и ваза, которая всегда раздражала его, разлетелась на куски.
- Чего я не могу понять, - сказала Джоан, подбирая осколки вазы, - это как
Веймарская республика еще вообще держится. По-прежнему происходят выборы в рейхстаг и
члены его голосованием принимают законы, создают и распускают правительства.
- Только благодаря регулярной армии, - сказал Людовик. - Армия все время наготове,
она, как Галлион , не обращает ни малейшего внимания на всю эту возню, и однако же, стоит
возникнуть угрозе путча, и она вмешается, как оно и было совсем недавно, в двадцать третьем
году, когда Гитлер попытался совершить переворот. Больше того, теперь в Германии главой
государства и верховным главнокомандующим является герой войны фельдмаршал
Гинденбург. Это дает основания надеяться, что поддержка армии правительству обеспечена...
- Так ли? - прервал его Огастин. - С немцами ничего нельзя сказать заранее - я имею
в виду, не известно, на что и как они будут реагировать. Джереми слышал в Вене, как один
полковник из юнкеров обвинял старика Гинденбурга в предательстве, ибо он нарушил присягу
кайзеру; этот полковник кричал, что фельдмаршала-президента надо повесить!
Людовик посмотрел на часы.
- Кстати, насчет стариков, мой папочка-то ведь в отъезде, так почему бы вам обоим не
позавтракать у меня? - И он повернулся к Джоан. - Останьтесь: я уезжаю в Марокко и
какое-то время не увижу ни вас, ни Огастина, если, конечно, он не решит поехать со мной!
После завтрака с Людо Джоан и Огастин пошли через монастырский сад к выходу - они
шли на расстоянии, избегая смотреть друг на друга, точно дети, которые вдруг застеснялись и
не знают, как начать разговор, а молчание все затягивается, и наступает минута, когда уже
невозможно его нарушить. Отношения между ними достигли предела, когда пути назад нет, и
оба понимали это, - оба были переполнены чувством и сознавали, что достаточно одного
касания, достаточно слова - и все течение их жизни изменится... При одной мысли об этом
Джоан охватывала паника: два противоречивых чувства боролись в ней. Раньше она бы вышла
за Огастина замуж не задумываясь, как только он сделал бы ей предложение, но, поскольку
время шло, а он предложения не делал, она из чувства самозащиты настроилась критически по
отношению к нему. И теперь, с одной стороны, ее влекло к человеку, которого она полюбила с
первого взгляда; с другой же - удерживало соображение, что перед ней молодой человек,
который, достигнув двадцати шести лет, до сих пор не выбрал свой путь в жизни (конечно,
когда у тебя есть средства к существованию, можно выбрать любое занятие, но не иметь
никакой цели в жизни, не делать вообще ничего?!). Словом, теперь, когда и он, казалось,
влюбился в нее, Джоан трудно было уничтожить этот барьер, который она сама же и
воздвигла... Способные молодые люди, которые проходят по жизни, не проявляя ни малейшего
желания оставить после себя хоть какой-то след...
Так уж было угодно судьбе, что, лишь когда Джоан стала выказывать разочарование в нем
и замыкаться в себе, долгого на раскачку Огастина потянуло к ней. Теперь он уже не
сомневался в том, что она ему нравится: он сознавал, что его чувства к девушке последнее
время стали меняться и скоро могут выйти из-под контроля, если уже не вышли. Но Огастина
сегодня тоже раздирали противоречивые чувства, и все по милости Людовика, который целое
утро говорил про немцев, оживив тем самым призрак Мици... Как бы ни нравилась Огастину
Джоан, не может он на ней жениться, зная, что никого никогда не полюбит так, как Мици, даже
если проживет еще сто лет! Не удивительно, что Огастин метался: ну как он введет Джоан в
Ньютон-Ллантони когда он так мечтал, что Мици будет там хозяйкой, ведь образ слепой Мици,
бродящей на ощупь по комнатам, будет вечно преследовать их, где бы они ни находились,
призрак Мици ляжет между ними в постели... И однако же, он и помыслить не мог о том,
чтобы отказаться от Джоан, к тому же (спрашивал он себя) разве это теперь было бы прилично?
Разве он не зашел уже так далеко, что у Джоан есть основания ждать его предложения! Вот
если бы у него было время все как следует обдумать... Он смерил взглядом расстояние,
оставшееся до калитки, - ярдов триста, не больше, но сумеет ли он до тех пор промолчать...
Когда они наконец дошли до калитки, Джоан посмотрела на него, явно рассчитывая, что
он последует за ней, но он тупо покачал головой. "Никто не знает, где его счастье", - казалось,
проскрипела, открываясь, калитка, и Огастин в изумлении воззрился на старые облупившиеся
доски - где он уже слышал эти слова? И на него вдруг снизошло откровение.
- Вы слышали, что сказал Людовик, я имею в виду про Марокко? - Он помолчал, не
глядя на нее. - Я хочу вернуться и выяснить, быть может, он в самом деле возьмет меня с
собой.
Хотя сердце у Джоан упало, словно налитое свинцом, вздохнула она все же с
облегчением: вот теперь перед ней настоящий человек, а за те несколько недель, что он будет
отсутствовать, она окончательно примет решение.
- Да, по-моему, это лучшее, что вы можете сделать, - сказала она наконец и даже
сумела заставить себя слабо улыбнуться его затылку.
Конечно, она и понятия не имела о призраке, который встал между ними, или о говорящей
(весьма двусмысленно) калитке.
Их корабль отплывает из Саутгемптона завтра рано утром. Огастину надо завязать свои
пожитки в простыню, а когда они погрузятся на борт, ему дадут пустые картонки... Билет он
сможет купить на борту... Людовик был в восторге, а когда Гилберт вернулся в Мелтон-Чейз,
оказалось, что и Гилберт в восторге от его затеи. Огастин никак не объяснил своего решения, да
объяснений и не требовалось - все и так было ясно. "Против всех ожиданий, - думал
несказанно обрадованный Гилберт, - Джоан, как видно, отказала ему, и он решил отправиться
в Марокко зализывать раны". Огастин вообще не пара Джоан - слишком она для него хороша,
и, слава богу, она вовремя это поняла. Мысль Гилберта пошла дальше: теперь девушка
неизбежно почувствует себя немного одинокой... И будет рада состраждущему другу... У нее
появится жажда новых впечатлений... Надо будет постараться ее развлечь - иначе поступить
нельзя, простая порядочность требует...
Какое-то время Гилберт раздумывал над этой приятной перспективой, которую лишь на
миг омрачила мысль, мелькнувшая у него в мозгу: "Но ведь Мэри так хотела их союза. Эта
новость огорчит ее". Тут раздался звонкий голос "бентли" - это Огастин, прощаясь, нажал на
клаксон и отбыл, предварительно кинув в багажник узел с одеждой и башмаками.
Когда Гилберт, не жалея красок, поведал Мэри о причине (как он себе ее представлял)
столь неожиданного отъезда Огастина, она и в самом деле огорчилась. Хотя Джоан и нравилась
Мэри, она не могла простить девушке такого отношения к Огастину: да она просто бездушная
кокетка! Нет, ублажать одиноких девиц - исключено, этим Уэйдеми заниматься не станут (к
великому сожалению Гилберта, но не Мэри, которая читала мысли Гилберта куда лучше, чем
он полагал).
Итак, Мэри осталась и без Огастина, и без Джоан в такую пору, когда ей остро
необходимы были друзья, ибо в последнее время у нее начал расти живот и она втайне
опасалась, как бы это не оказалось опухолью. Она не ошиблась, да только опухоль была
необычная: Мэри снова ждала ребенка. Для Мэри это явилось не меньшим сюрпризом, чем для
ее врача, она просто представить себе не могла, когда же это произошло, да и Гилберт что-то
мямлил: ну в самом деле, как может государственный деятель обращать внимание на всякие
личные мелочи в такую критическую пору, когда в палату общин внесен законопроект
Болдуина о восстановлении в угольной промышленности восьмичасового рабочего дня...
Должно быть, все случилось, когда Мэри спала, и доктор понял, что "няня" Гилберт,
который так широко истолковал свои ночные обязанности, сейчас едва ли мог собою гордиться.
Было тут, однако, и нечто такое, в чем Гилберту и вовсе не хотелось признаться:
предаваясь любви с Мэри, он видел перед собой тело Джоан, поэтому, хоть он и вел себя так,
будто понятия не имеет, откуда взялся ребенок, на самом же деле он удивлялся тому, что его
ребенок оказался во чреве Мэри...
Тем временем выяснилось, что у Мэри уже четырехмесячная беременность, и, поскольку
делать аборт было слишком поздно, доктор предложил немедленную операцию: уж очень
опасно затягивать, когда нормальные роды исключены. Однако приглашенный специалист -
правда,
...Закладка в соц.сетях
