Жанр: Драма
Рассказы
...В этот момент в воздухе просвистела стрела и глубоко вонзилась
в его бедро. Измаил понял - стреляли в него с дерева по ту сторону
ущелья. Стреляли сбоку, а сбоку они были беззащитными.
Спасение только в одном - скорее убить этого стрелка, пока он не успел
перестрелять их. Измаил протянул руку к колчану - ни одной стрелы.
Тогда он вырвал вражескую стрелу из своего тела, положил ее на тетиву
и тщательно прицелился. Он спустил стрелу, но и стрелок с той стороны
ущелья в то же время выстрелил. Две стрелы со свистом понеслись
навстречу друг другу и разминулись в воздухе.
Стрелок с дерева тяжко рухнул, ломая по пути ветки, на землю. Вторая
стрела несла смерть Эсфири. Глубоко она вонзилась в белую высокую
грудь, к которой так и не успел прикоснуться с любовной лаской Измаил.
И, широко раскрыв глаза, недоуменным взглядом смотрела на нее Эсфирь,
как бы вопрошая: "Смерть ли это?".
Раскинув руки, она бросилась к Измаилу и повисла у него на шее. Как
полное осенней грусти и замирающее вдали курлыканье улетающих
журавлей, тихо прозвучали ее слова, временами переходящие в шепот.
- Вот и конец моей жизни. Коротка же она была, и много в ней ошибок...
Зато я встретила тебя... Если встретишь Учителя, скажи Ему, что
загубленную мною жизнь, которую Он возвратил мне в Иерусалиме, я
достойно донесла до конца.
- Ты отдала ее за других, именно так, как Он учил! - страстно
воскликнул Измаил.
- Матушка Зара, - вновь заговорила Эсфирь, - учила меня, что жизнь
бесконечна, что умирает только тело, а не дух, который и есть мы сами,
что любовь, если она настоящая, связывает людей навсегда. И снова и
снова полюбившие друг друга будут умирать и рождаться много-много раз,
чтобы наконец слиться в неописуемом блаженстве. Веришь ли в это?
- Верю! Потому что ты в это веришь, и что может быть лучше такой веры,
- произнес Измаил и еще ближе наклонился к Эсфири. - Об одном тебя
молю, - страстно прошептал он, - не улетай сразу, как только сбросишь
с себя это израненное тело, а побудь около меня, ибо я скоро последую
за тобой и мы вместе полетим в ту страну, куда уходят все умирающие и
откуда приходят все рождающиеся на земле.
Пока он это говорил, конвульсия прошла по лицу Эсфири и она замолчала,
но губы ее еще немного продолжали двигаться, и, хотя ухо не могло
уловить звука, Измаил догадался, что она сказала: "Я подожду".
Перед внутренним взором Эсфири пронеслась, как это бывает у всех
умирающих, вся ее жизнь в мельчайших подробностях с раннего детства. И
опять она увидела себя идущей на казнь в Иерусалиме. Тут калейдоскоп
ее видений замедлился, дав Эсфири возможность вспомнить, что она уже
третий раз проходит этот путь. И вспомнила она тогда, что на месте
казни Иисуса не было, что некому было спасти ее, и ужас объял ее. И
шла она теперь в третий раз и жадно всматривалась в последний поворот,
в то место, где должен был находиться Спаситель. И о радость! Он был
там. Он стоял ласковый, улыбающийся, и Свет исходил из Него. И ясно
услышала Эсфирь, как Он сказал:
"Возлюби своего ближнего, как самого себя" - и исчез.
И удивилась Эсфирь: "Где же та толпа с судьями и с жадными до кровавых
зрелищ людьми?" Ее не было; вместо нее она увидела множество людей,
почти все население Общины, собравшееся на центральной площади своего
селения. Толпа глухо волновалась. Говорили приглушенными от
благоговения голосами. Из уст в уста передавались одни и те же имена
"Эсфирь" и "Измаил". Они говорили о подвиге, совершенном ими, о
спасении их ценою собственной жизни.
Эсфирь как бы висела в пространстве над этой толпой и ощутила, что
Измаил находится рядом с нею. Из толпы поднимались волны мощного
чувства любви и признательности к ним двоим. Эти волны проникали в ее
сущность, согревали и ласкали ее.
- Как я счастлива! - воскликнула она. Сила чувства и напряжение духа
были так велики, что передались ее умирающему телу и их услышал
Измаил, наклонившись к ее устам. Это были ее последние слова, и сердце
ее перестало биться.
Какое-то время Измаил сидел молча, собираясь с мыслями. Потом припал
ухом к земле и стал прислушиваться. До него доносился дальний топот
множества конских копыт мчавшегося на помощь отряда. Земля гудела.
Ярко и выпукло мысленному взору юноши представилось, как мчатся,
распластавшись и вытянувшись почти в линию и чуть ли не брюхом касаясь
земли, кони и как всадники, нагнувшись вперед в огненном порыве,
учащенно дышат. Может быть, и Роам скачет там на его вороном, горя
желанием застать брата живым...
Радостный и ликующий Измаил поднял голову. "Община спасена! Зловещий
план Наур-хана разрушен". Он встал во весь рост, и тогда исполнилось
то пламенное желание, которое только что зародилось в нем после
осознания, что Община спасена. Он хотел сейчас, не теряя ни минуты,
сбросить свое израненное тело, чтобы присоединиться к той, которую он
любил.
Вражеская стрела просвистела в воздухе и ударила Измаила чуть ли не в
самое сердце. Стрелял вражеский воин, успевший вместо убитого
забраться на одинокое дерево по ту сторону ущелья.
Помутнело в глазах Измаила. Опустились могучие плечи. Стали
подгибаться колени. И он рухнул наземь. Последней его мыслью было:
"Какая удача! Сейчас я увижу Эсфирь!"
Тяжко болевшая матушка Зара, часто впадавшая в забытье, к полудню
пришла в себя. Тихо было в комнате. И вспомнила Зара, что она послала
Эсфирь в Барсово ущелье. Вспоминая об этом, она испытала смутную
тревогу, что-то подсказывало ей, что Эсфиль не вернется. Тогда она
напрягла свое духовное зрение и оком ясновидицы увидела все то, что мы
описали уже. Но она увидела и то, что ускользнуло от обычного людского
зрения.
...Когда Измаил, сраженный стрелою, упал, матушка Зара увидела, что к
нему подошла Эсфирь, но не прежняя, а какая-то светящаяся тихим
внутренним светом, и, когда она приблизилась к упавшему, рядом с ней
возник такой же светящийся тихим светом прекрасный образ Измаила.
Выделение человеческих астральных тел для матушки Зары было обычным
явлением, но она задала себе вопрос: почему эти двое так сильно
светились?
И тут же поняла. Свет - результат их подвига, подвига, будь он
совершен на ратном поле или результат целой жизни, отданной на
служение человечеству. Две светящиеся счастливые фигуры, гораздо
красивее, чем оставленные их тела, протянули друг другу руки и стали
подниматься к небу, где, по собственному опыту матушка Зара знала,
находилась дорога в ту страну, куда уходят все умирающие и откуда
возвращаются все рождающиеся на земле.
- Смерти нет. Есть всевлекущая, всетворящая, всепобеждающая любовь, -
тихо произнесла матушка Зара и впала в сон.
ГИМН ЖЕНЩИНЕ
Тогда Исса сказал: "Нехорошо, что сын отталкивает свою мать, чтобы
занять первое место, которое ей принадлежит. Кто не почитает свою
мать, священнейшее после Бога существо, тот не достоин имени сына".
"Слушайте же, что я хочу вам сказать: почитайте женщину, мать
Вселенной, в ней лежит вся истина Божественного творения".
"Она - основание всего доброго и прекрасного; она - источник жизни и
смерти. От нее зависит все существование человека, ибо она -
нравственная и естественная опора в трудах его".
"Она вас рождает в муках, в поте своего чела: она следит за вашим
ростом, и до самой смерти ее Вы причиняете ей сильнейшее томление.
Благословляйте ее, чтите ее, ибо она - ваш единственный друг и ваша
опора на земле".
"Почитайте ее, защищайте ее; поступая так, вы приобретаете ее любовь и
ее сердце и будете приятны Богу. Вот почему много грехов вам
отпустится".
"Любите также ваших жен и уважайте их, ибо они завтра будут матерями,
а позднее - праматерями всего рода".
"Покорствуйте женщине; ее любовь облагораживает человека, смягчает
его ожесточенное сердце, укрощает зверя и делает его ягненком".
"Жена и мать - неоценимое сокровище, которое дал вам Бог; она -
наилучшее украшение Вселенной, и от них родится все, что населяет
мир".
"Как некогда Бог отделил свет от тьмы и сушу от воды, так женщина
владеет божественным даром отделять в человеке добрые намерения от
злых мыслей".
"Вот почему я говорю вам, что после Бога ваши лучшие мысли должны
принадлежать женщинам: женщина для вас - божественный храм, в котором
вы весьма легко получите полное блаженство".
"Черпайте в этом храме ваши нравственные силы, там вы забудете свои
печали и неудачи, возвратите погубленные силы, вам необходимые, чтобы
помогать ближнему".
"Не подвергайте ее унижениям, этим вы унизите самих себя и потеряете
то чувство любви, без которого ничего здесь на Земле не существует".
"Покровительствуйте своей жене, и она защитит вас и всю вашу семью;
все, что вы сделаете для своей матери, жены, вдовы или для другой
женщины в скорби - сделаете для Бога".
Неизвестная жизнь Иисуса Христа. Тибетское сказание
Альфред Хэйдок
Привидение
(Рассказ репортера)
По поручению редакции я должен был посетить старую одинокую женщину.
Раздобыл ее адрес и пошел. Ее: квартира на третьем этаже. Поднимаюсь.
На втором этаже вижу - навстречу мне идет дама, вся в черном, под
черной вуалеткой. Ну я, конечно, посторонился", пропустил ее и стал
было пониматься выше. Но что-то заставило меня тут же обернуться и .-
дамы нег, исчезла... Сойти вниз она бы еще не успела, даже до первого
этажа. Все же я бросился вниз. Нету. И зайти" на второй этаж в
какую-либо квартиру она тоже не могла - я услышал бы, как открывалась
дверь.
Удивился я такому быстрому исчезновению, стал подниматься наверх,
стучу в дверь - на каждом этаже только по одной квартире. Спрашиваю
нужную мне женщину. А мне отвечают: сегодня умерла! Ушел я в полной
растерянности, тем более что, когда я, узнав, что женщина умерла,
рассказал, что встретил на лестнице какую-то даму и описал ее костюм,
хозяйка квартиры, открывшая мне дверь, тоже удивилась: "Она, -
говорит, - покойная, ходила именно в таком костюме".
Приведенному случаю можно дать довольно простое объяснение: умершая,
как подавляющее большинство людей, не была осведомлена (или была
недостаточно осведомлена) о жизни человеческой души после смерти в
Тонком (астральном) мире. Подобно многим умершим, она сразу после
смерти не поняла, что с нею произошло, и по-прежнему считала себя
живой в физическом значении этого слова и поэтому продолжала вести
себя как таковая. Она надела свое обычное черное платье, не сознавая,
что это не ее прежнее платье, а мыслеобраз, неосознанно ею тут же
созданный, ибо в Тонком мире мысли творят реальные для того мира
предметы.
Вместо доступной душе возможности переноситься по воздуху в другие
сферы, она, как обычно, решила выйти и спуститься по лестнице, где и
встретилась с рассказчиком. Последний, надо полагать, обладал в
какой-то небольшой степени ясновидением, чему могли способствовать
удачно сложившиеся атмосферные условия, благоприятные для частичной
материализации. Во всем этом случае не было ни "предзнаменования", ни
особого "явления"; это был только небольшой всплеск волны огромного
океана окружающей нас незримой жизни.
http://www-osd.krid.crimea.ua/~arv/
c Roman V. Annenkov
Альфред Хэйдок
Собаки воют
Когда на замолкнувшую степь спускается холодная осенняя ночь, а луна
зеленоватым светом обливает побуревшую траву и черными платками
раскидывает тени от песчаных бугров - фантастической и неживой кажется
монгольская степь.
Кости людей умерших поколений, когда-то пославших своих потомков на
шепчущий лесами север, - чудятся тогда под этими буграми...
В такие минуты я забираюсь обычно в юрту, поближе к живым, чтобы
слышать дыхание спящих и их сонное бормотание: все-таки от них веет
жизнью.
Так было и в этот вечер.
Под таганом еще тлел огонек, и войлочные стены хорошо сохраняли тепло.
Полагалось бы спать, но старый монгол Тай-Мурза упорно не ложился.
И я знал, почему: на прошлой неделе были получены известия, что всего
в дне пути от нас пройдет обоз Малыгина, - отважного купца и ловкого
плута. Молодежь решила поживиться, т. е. попросту говоря - пограбить.
Теперь старик ждал всадников обратно с похода, но они почему-то долго
не возвращались.
Уже с полчаса мы со стариком молча просидели у тлеющего аргала, как
вдруг у скотного загона протяжно завыла собака.
Это был Баралгай, громадный пес с черной шерстью и невероятно могучей
грудью. Как подобает существу такого сложения, он брал ноту почти
басом, затем доводил ее до самых верхних октав и заканчивал жалобным
замиранием. Это послужило как бы сигналом: за ним сперва залаяли, а
потом залилась воем Фай-ду, молодая собака, а к ней присоединился
целый хор от соседнего загона.
Нестройная, иногда замирающая, иногда усиливающаяся рулада, как
смычком, водила по моим нервам, и меня охватила невыразимая жуть.
По-видимому, это действовало даже и на старика, он вышел из юрты,
зажав в руке плеть, и, спустя короткое время, вой замолк, и взамен их
послышались беготня, ворчливая грызня и повизгивание собаки, которой
попало сильнее других. Старик вернулся в юрту.
Не успели мы, однако, выкурить очередной трубки, как вой, сперва
поодиночке, а потом хором, - опять понесся к бесстрастному небу.
Старик встал опять, но уже не пошел вон, а затеплил длинные бумажные
свечи курений перед коллекцией богов у стены.
- Для чего ты это делаешь?
- Собаки воют - смерть ходит по степи. Она ищет человека, потому что
ей холодно и она хочет согреться у живого, а живой от этого умрет, -
ответил он.
- А молодежь еще не вернулась? - совсем некстати спросил я.
- Молодежь еще не вернулась, - глухо сказал старик.
В голосе его слышалось раскаяние отца, необдуманно отпустившего сына
на рискованное предприятие.
- Они скоро явятся, - сказал я успокаивающе, и старик, как эхо,
повторил за мною: - Они скоро явятся.
Я завернулся в тулуп и растянулся на войлоке.
2
От шума голосов и топота ног за стеной я проснулся.
Я их слышал сквозь сон уже давно, но проснулся только тогда, когда
ночной холод через открытую входную лазейку хлынул мне прямо в лицо.
Смех и возбужденный говор за стеною свидетельствовали, что молодежь
вернулась благополучно и, по-видимому, с хорошей добычей.
Голова Тай-Мурзы просунулась в юрту.
- Вставай, русский! Все хорошо! Барана зарезали, араку принесли и
водка есть - гулять будем!
- Смерть не встретила твоих молодцов в пути?
- Мимо прошла! Близко была - мимо прошла! - бросил мне Тай-Мурза и
опять скрылся.
Через несколько минут я сидел среди шумной ватаги у костра, ел
баранину и обжигал горло водкой.
Воровской ужин был великолепен: молодежь ела и пила с
жизнерадостностью, которая родилась там, в буйной схватке и диком
беге.
У одного дикого племени я спасал свою обреченную жизнь и оцененную
голову, потому что участвовал в походах Унгерна-Штернберга и вместе с
ним верил в возможность создания нового монгольского государства. Но
теперь мне было все равно - будет ли великая Монголия, поймают ли меня
эмиссары красной Москвы, убьют ли меня завтра. Правда была в том, что
Унгерна уже не было в живых, а меня приютило дикое племя бывших
соратников, и у них я жил фантастической жизнью...
- Пей, Дондок, что ты морщишься, как верблюд!
Все пьют. Тай-Мурза сияет, поминутно вскакивает и роется в добыче.
Вдруг он в недоумении останавливается и протягивает диковинную вещь, -
что это такое?
Все качают головами - никто не знает! Я знаю, но молчу, потому что
пьяный хохот душит меня, - это просто-напросто известная всякому,
страдающему несварением, кружка с резиновой трубкой и наконечником.
Молчание нарушается роем разнообразнейших предположений:
- Это - фонарь лентяев, чтобы задувать огонь, не нагибаясь!
- Нет, это - трубка великана, за которым шествует верблюд, нагруженный
табаком!
Рябой всадник Аматун пристально смотрит на таинственную вещь,
поднимает палец кверху и говорит:
- Слушайте, дураки! Я знаю эту вещь. Это бог деторождения! Я сам
видел, как он высоко висит на стене у постелей белых женщин. Самую
чистую воду приносят ему в жертву! Я сам видел это, когда мы грабили
Ургу!
Молчание. Все поражены: это, несомненно - бог.
- В таком случае, - медленно ворочая захмелевшим языком, говорит
Дондок, - я возьму его к себе: третий год у моей жены нет ребенка!
Он решительно хватает кружку и прячет ее под отворотом тарлыка на
груди.
- Как! Ты, сын десяти тысяч дураков, берешь его себе, когда у нас еще
не было дележа? Я тоже хочу иметь ребят! - бешено рычит рябой всадник.
- Тебе нечего беспокоиться, - невозмутимо отвечает Дондок, - в твое
отсутствие к твоей жене всегда заходит одноглазый лама; может быть ты
скоро будешь иметь ребенка.
Рябой нагибается вперед прямо через костер и обрушивается на Дондока.
Котел опрокинут, огонь залит. В темноте - свалка.
Я хохочу: бейтесь, ребята, из-за грошовой кружки! Она стоит того, раз
вы в нее уверовали!
Свалка стихает. Огонь раздут, а в стороне все глуше и глуше раздаются
стоны. Еще немного, и они заканчиваются протяжным хрипением...
Расстроен пир. Смущенные участники медленно расползаются по юртам...
Безжалостным холодом дышит разверстая пасть неба, мне кажется, что я
вижу мертвецов под песчанными буграми, они смеются... Мне чудится
озябшая смерть, которая сладостно греется в крови человека. И медленно
басом Баралтай начинает свою песню: к нему присоединяется Фей-ду, и
скоро хор скорбящих голосов, то замирая, то усиливаясь, рассказывает о
людском безумии, которому никогда не будет конца...
http://www-osd.krid.crimea.ua/~arv/
Roman V. Annenkov
Альфред Хэйдок
Маньчжурская принцесса
Когда меня, как единственного друга художника Багрова, спрашивали,
почему он так внезапно исчез из Харбина и где он теперь, я отвечал
пожатием плеч и коротким "не знаю", а в большинстве случаев отделывался
молчанием, потому что Багров категорически запретил мне говорить об этом
до назначенного им дня... Впрочем, меня скоро и совсем перестали
спрашивать о нем; память об исчезнувшем подчас бывает не долговечнее тени
бегущего по небу облачка: промелькнуло темное пятно - и нет его... Я даже
улыбнулся, хотя боль и искажала мою улыбку. А однажды она стала похожей на
плач, когда один из моих знакомых сообщил, что видел Багрова в Шанхае - в
баре... Он был будто бы в элегантном костюме и белой панаме...
Я улыбнулся, чтобы не заплакать: только я один знал, что Багрова нет в
Шанхае, не было и никогда там не будет, что он уже подошел к той грани, за
которой теряется след человеческий и начинается тропа вечности...
Но я не мог говорить об этом! Не мог вплоть до сегодняшнего дня, когда
я наконец получил то, чего ожидал со страхом, все еще в глубине души
надеясь, что земная жизнь, полная радужных мечтаний и зовущая к отважной
борьбе, перетянет чашу весов с жуткими, потусторонними тенями, и мой друг
будет жить...
Но надежда была слаба, как болотный огонек, живущий до первого
дуновения, и сегодня утром предчувствия так стеснили мою грудь, что я то и
дело бросал боязливые взгляды в окно, на пустынный переулок в ожидании
посланца с известием о смерти моего друга. И когда хозяйка пришла сказать,
что оборванный буддийский монах звонит у дверей и требует меня, я был
совершенно подготовлен к этому и спокоен. Я даже поправил хозяйку, сказав,
что это не буддийский, а даосский монах, хотя где же ей разбираться в этом
и для чего?..
Я перешагнул порог и на веранде встретил взгляд сухощавого, спокойного
и бесстрастного, как маньчжурское небо, монаха.
Не говоря ни слова, он передал мне сверток, низко поклонился и сразу
стал спускаться обратно по лестнице. Я пытался его остановить, хотел
пригласить в комнату, подробно расспросить, но он не останавливался и,
поклонившись мне еще раз на ходу, ушел.
Тогда я понял, что ему дан наказ не вступать в разговоры.
Я заперся в комнате и развернул сверток, хорошо зная его содержимое. С
шуршанием оттуда выпали картина моего друга - "Маньчжурская принцесса"
и лоскуток бумаги с нацарапанной слабеющей рукою фразой: "Свершается
Б.".
И чем больше смотрел я в нездешние глаза девушки на картине, тем больше
во мне зрела решимость раскрыть перед людьми тайну исчезновения Багрова,
рассказать про "Маньчжурскую принцессу" и таинственные тропы, уводящие
живых в вечность.
И еще захотелось мне дать хоть слабое понятие о душе человека и
художника, который всех поражал неистовством своей необузданной фантазии;
художника, который создавал полотна, где горы давили зрителя своей
тяжестью, где ясно ощущались тысячелетия, застрявшие в змеевидных ущельях,
и где в причудливых сплетениях корчились тела с запрокинутыми в
исступлении страсти головами. Пышущие пламенем губы рвали там огненные
поцелуи с дымившихся ртов...
Да, этот человек всегда отличался от нас, обыкновенных уравновешенных
людей. Только он мог, покидая концертный зал, изливаться мне в странных
жалобах.
- Почему мир так жесток? В нем есть волшебные звуки, музыка, говорящая
духу о любви и вечной красоте, которых мы никогда не встречаем среди
людей, и окрыляющая его возвышенным обманом.
Это он, первый раз услышав гавайскую мелодию, распродал все пожитки и
поехал на родину этих стонущих мелодий, чтоб остаться там навеки... Но так
же быстро он вернулся оттуда возмущенный и говорил, что Гавайи - громадный
публичный дом для команд и пассажиров тихоокеанских судов!
По его мнению, счастье и любовь покинули эту страну, как только там
стали высаживаться купцы и чиновники цивилизованных стран... Он был
жестоко обманут!
И гибель этого человека началась как раз с того дня, когда он приехал
ко мне, в затерянный в горной стране Чен-бо-шань, китайский городок.
Я сдавал там китайскому коммерсанту партию жатвенных машин и имел
неосторожность написать Багрову про прелесть окрестных гор с вечно сизой
пеленой дымчатого тумана и про девственные трущобы.
А через три дня после отправления письма Багров рано утром появился в
моей комнате и со смехом стал тормошить меня в постели: я еще не встал.
В тот же день, после обеда, сытые маньчжурские лошадки затрусили под
деревянными седлами, унося нас в горы, которые мне хотелось показать
своему Другу.
Багров шутил и смеялся всю дорогу. Впоследствии я не раз задумывался,
как этот человек, так чутко реагирующий на тончайшие влияния, не смог
предвидеть роковых последствий этой поездки? А, впрочем, то, что нам
кажется несчастьем, для него было, может быть, наоборот!
Мы проехали часа два, и тогда я протянул руку.
- Вот - посмотри!
Видели ли вы когда-нибудь некоторые из удачнейших творений Рериха?
Замечали в них за какимнибудь холмом нашего севера, ничего особенного
собой не представляющим, неизмеримую глубину бледных северных небес, в
которой вы сразу чувствуете седую вечность, космическое спокойствие и
такую даль, будто она раскинулась за гранью недосягаемых миров?
Одного взгляда на такую картину уже достаточно, чтобы вас потянуло и
понесло ввысь... Такова была и местность, куда я привел Багрова.
Долина, стиснутая с обеих сторон мощными скалами, быстро расширяясь по
мере продвижения вперед, переходила в широкий луг и оканчивалась с третьей
стороны тупиком, упирающимся в полушарие мягко закругленного холма. В
противоположность окружающим вершинам на этом холме не было леса, а весь
он, как ковром, был устлан светло-зеленой травой и усыпан огненными
одуванчиками, ромашками и еще какими-то белыми цветами Лишь один этот холм
блистал в солнечных лугах среди хмурой и сумрачной зелени окружающих высот.
Был ли то закон контраста или что-то другое, недоступное человеческому
разуму, но, как нигде, невыразимая даль и глубь небес чувствовались над
ним.
И вся она, эта возвышенность, казалась, прямо подставляла могучую
выпуклость своей груди ясному небу, чтобы постоянно глядеть в очи
Предвечного и прислушиваться к шелесту его одежд в облачных грядках...
И еще тут, на середине расстояния от подошвы холма до вершины, было
нечто, останавливающее внимание, - обнесенный стеною из серого гранита
четыр¬хугольник с двумя траурными елями у входа и могильными холмами
посередине - место вечного успокоения. Оно разливало по этому, цветами
усеянному, холму очарование светлой грусти, ненарушимой тишины сна, смерти
и покоя, рожденного вечностью.
- Какая красота! - прошептал Багров, соскакивая с седла, - во всем мире
не найдешь другого места, где бы земля так говорила с небом!
Он быстро установил мольберт и приступил к работе с лихорадочной
поспешностью. Через несколько минут он уже перестал мне отвечать - верный
признак того, что он видит только пятна, цвета, тени, а я... я уже не
существую для него.
Привязав лошадей, я сел в тени каменной ограды и задумался: кто бы мог
тут покоиться? Кладбище это не общественное... Наверное, какой-нибудь
знатный мандарин императорских времен выбрал это место для себя и своего
поколения. И спят они там, укутанные в тяжелые шелка, - сын рядом с отцом,
муж с женой... Мысли все ленивее копошились в моем мозгу, и сон смежил мои
глаза.
Это было довольно странно: днем я никогда не спал, а тут, казалось,
какая-то посторонняя, чужая сила наполнила мой мозг туманом и погрузила в
глубокий сон.
Когда я открыл глаза, удивился, что солнце уже заходит! Поразмыслив,
решил, что прошло уже не менее трех часов.
- А что же Багров? Где он? Я обогнул угол ограды и направился к нему.
Мои первые шаги были тяжелы и неуклюжи: остатки сна еще сковывали
члены, а потом ... я побежал; Багров в неестественной позе, навзничь лежал
у подножия мольберта... Он был без сознания, а с полотна глядела как
живая, стоящая между двух аллей, девушка в древнем одеянии принцесс
Цинской династии.
Обаятельную прелесть и какое-то нездешнее выражение ее лица я разглядел
лишь впоследствии, а в тот момент бросился приводить в сознание своего
друга.
Это мне удалось с большим трудом, но каково было мое изумление, когда
Багров, как только открыл глаза, задал вопрос:
- Где она?
- Кто?!!
- Девушка...
- Какая еще девушка? Я задремал и ничего не знаю... Во всяком
...Закладка в соц.сетях
