Жанр: Драма
В наше время
...ое, следит речная
охрана. Очень жалею, что мы в это дело впутались. Да еще этот старый дурак
вдребезги пьян.
- А у тебя, конечно, не хватает духу вернуться назад, - сказала американка. -
Тебе непременно нужно идти с ним дальше.
- А ты бы вернулась? Возвращайся домой, Тайни.
- Я останусь с тобой. Уж если садиться в тюрьму, так, по крайней мере, вместе.
Они круто повернули к воде, и Педуцци остановился, отчаянно жестикулируя и
указывая на реку. Шинель его развевалась по ветру. Вода была грязная и мутная.
Направо на берегу лежала кучка мусора.
- Да говорите по-итальянски, - сказал американец.
- Un'mezz'ora. Piu d'un'mezz'ora[[23 - Полчаса. Больше получаса (итал.)]].
- Он говорит, что нам еще, по крайней мере, полчаса ходу. Возвращайся лучше
домой, Тайни. Ты и так уже озябла на этом ветру. Погода мерзкая, и все равно
ничего интересного не предвидится.
- Хорошо, - ответила американка и стала взбираться на поросший травой берег.
Педуцци был внизу, у реки, и заметил, что американка ушла, только когда она была
уже на гребне холма.
- Фрау! - закричал он. - Фрейлен! Фрау, что же вы уходите?
Американка скрылась за холмом.
- Ушла, - сказал Педуцци. Он был возмущен.
Он снял резинку, которой были связаны удочки, и начал собирать их.
- Но ведь вы же сказали, что еще полчаса ходу.
- Да, да. Там очень хорошо. Но здесь тоже хорошо.
- Правда?
- Ну конечно. И здесь хорошо, и там хорошо.
Американец сел на берегу, собрал удочку, приладил катушку и протянул леску через
кольцо. Ему было не по себе, и он боялся, что каждую минуту может нагрянуть
речная охрана или на берегу появится толпа местных жителей. Он видел городские
дома и кампаниллу над гребнем холма. Он открыл свой ящик с поводками. Педуцци
наклонился и засунул туда свой плоский заскорузлый большой палец и указательный
и смешал влажные поводки.
- А грузило есть у вас?
- Нет.
- У вас должно быть грузило. - Педуцци был взволнован. Нельзя без piombo[[24 -
свинец (итал.)]]. Piombo. Немного piombo. Вот тут. Как раз над крючком, а то
наживка будет плавать по воде. Обязательно надо piombo. Хоть маленький кусочек.
- А у вас есть?
- Нет.
Он стал лихорадочно шарить в карманах, роясь в грязной подкладке своей шинели.
- Ничего нет. Нельзя без piombo.
- Ну, так, значит, удить нельзя, - сказал американец и разобрал удочку,
наматывая обратно леску через кольцо. - Мы достанем piombo и будем удить завтра.
- Ну, послушайте, caro[[25 - дорогой (итал.)]], у вас должно быть piombo. Иначе
леска будет плавать по воде.
На глазах Педуцци рушились все надежды.
- Piombo должно быть у вас. Нам хватит кусочка. Удочки у вас совсем новенькие, а
вот грузила нет. Я бы принес. А вы сказали, что все у вас есть.
Американец смотрел на реку, мутную от тающего снега.
- Ну что же, - сказал он, - мы раздобудем немного piombo и будем удить завтра.
- Утром? В котором часу?
- В семь.
Выглянуло солнце. Стало тепло и приятно. Американец почувствовал облегчение. Он
уже больше не нарушает закона. Усевшись на берегу, он достал из кармана бутылку
с марсалой и передал ее Педуцци. Педуцци передал ее обратно. Американец сделал
глоток и передал бутылку обратно.
- Пейте, - сказал он, - пейте. Это ваша марсала.
Сделав еще маленький глоток, американец снова протянул бутылку Педуцци. Тот
внимательно посмотрел на нее, потом торопливо схватил и залпом выпил. Седые
волосы в складках его шеи шевелились, когда он пил, глаза не отрываясь смотрели
на узкую темную бутылку. Он выпил ее до дна. Пока он пил, светило солнце. Было
чудесно. Все-таки это был удачный день! Чудесный день!
- Senta, caro![[26 - Слушай, дорогой! (итал.)]] Завтра утром, в семь.
Он несколько раз назвал американца "саго", и это ему сошло. Хорошая была
марсала! Таких дней еще много будет впереди, и начнется это завтра, в семь часов
утра.
Они стали подниматься на холм по направлению к городу. Американец шел впереди.
Он был почти на гребне холма, когда Педуцци окликнул его:
- Послушайте, саго. Не дадите ли вы мне пять лир?
- За сегодня? - хмурясь, спросил американец.
- Нет, не за сегодня. Дайте мне их сегодня за завтрашний день. Я запасу все, что
нужно на завтра. Pane, salami, formaggio[[27 - хлеб, салями, сыр (итал.)]],
хорошей закуски для всех нас. Вы, я и синьора. Наживку, пескарей, не одних
червяков. И марсала будет. Все за пять лир. Пять лир, а, синьор?
Американец порылся в бумажнике и достал бумажку в две лиры и две по одной.
- Благодарю вас, саго. Благодарю вас, - сказал Педуцци таким тоном, каким
говорят члены "Карлтон-клуба", принимая "Морнинг пост" из рук соседа.
Вот это была жизнь! Хватит с него ковырять вилами мерзлый навоз в саду отеля.
Жизнь раскрывалась перед ним.
- Так, значит, завтра в семь, саго, - сказал Педуцци, похлопывая американца по
плечу. - Ровно в семь.
- Я скорее всего не пойду, - сказал американец и положил бумажник обратно в
карман.
- Как? - спросил Педуцци. - Я принесу пескарей, синьор. Salami, все достану. Вы,
я и синьора. Все трое.
- Я скорее всего не пойду, - повторил американец. - По всей вероятности - нет.
Узнаете у padrone в конторе отеля.
12
Если это происходило близко от барьера и против вашего места на трибуне, то
хорошо было видно, как Виляльта дразнит быка и вызывает его, и когда бык
кидался, Виляльта, не трогаясь с места, отклонялся назад, точно дуб под ударом
ветра, плотно сдвинув ноги, низко опустив мулету и отводя шпагу за спину. Потом
он кричал на быка, хлопал перед ним мулетой и снова, когда бык кидался, не
трогаясь с места, поднимал мулету и, отклонившись назад, описывал мулетой дугу,
и каждый раз толпа ревела от восторга.
Когда наступало время для последнего удара, все происходило в одно мгновение.
Разъяренный бык, стоя прямо против Виляльты, не спускал с него глаз. Виляльта
одним движением выхватывал шпагу из складок мулеты и, направив ее, кричал быку:
"Торо! Торо!" - и бык кидался, и Виляльта кидался, и на один миг они сливались
воедино. Виляльта сливался с быком, и все было кончено. Виляльта опять стоял
прямо, и красная рукоятка шпаги торчала между лопатками быка. Виляльта поднимал
руку, приветствуя толпу, а бык не спускал с него глаз, ревел, захлебываясь
кровью, и ноги его подгибались.
Кросс по снегу
Фуникулер еще раз дернулся и остановился. Он не мог идти дальше, путь был сплошь
занесен снегом. Ветер начисто подмел открытый склон горы, и поверхность снега
смерзлась в оледенелый наст. Ник в багажном вагоне натер свои лыжи, сунул носки
башмаков в металлические скобы и застегнул крепление. Он боком прыгнул из вагона
на твердый наст, выровнял лыжи и, согнувшись и волоча палки, понесся вниз по
скату.
Впереди на белом просторе мелькал Джордж, то исчезая, то появляясь и снова
исчезая из виду. Когда, внезапно попав на крутой изгиб склона, Ник стремительно
полетел вниз, в его сознании не осталось ничего, кроме чудесного ощущения
быстроты и полета. Он въехал на небольшой бугор, а потом снег начал убегать изпод
его лыж, и он понесся вниз, быстрей, быстрей, по последнему крутому спуску.
Согнувшись, почти сидя на лыжах, стараясь, чтобы центр тяжести пришелся как
можно ниже, он мчался в туче снега, словно в песчаном вихре, и чувствовал, что
скорость слишком велика. Но он не замедлил хода. Он не сдаст и удержится. Потом
он попал на рыхлый снег, оставленный ветром в выемке горы, не удержался и, гремя
лыжами, полетел кубарем, точно подстреленный кролик, потом зарылся в сугроб,
ноги накрест, лыжи торчком, набрав полные уши и ноздри снега.
Джордж стоял немного ниже, ладонями сбивая снег со своей куртки.
- Высокий класс, Ник! - крикнул он. - Это чертова выемка виновата. Она и меня
подвела.
- А как там, дальше? - Ник, лежа на спине, выровнял лыжи и встал.
- Нужно все время забирать влево. Спуск хороший, крутой. Внизу сделаешь
христианию - там изгородь.
- Подожди минутку, съедем вместе.
- Нет, ты ступай вперед. Я люблю смотреть, как ты съезжаешь.
Ник Адамс проехал мимо Джорджа - на его широких плечах и светлых волосах
осталось немного снегу, - потом лыжи Ника заскользили, и он ухнул вниз,
окутанный свистящей снежной пылью, взлетая и падая, вверх, вниз по волнистому
склону. Он все время забирал влево, и к концу, когда он летел прямо на изгородь,
плотно сжав колени и изогнув туловище, он, в туче снега, сделал крутой поворот
вправо и, сбавляя ход, проехал между склоном горы и проволочной изгородью.
Он взглянул вверх. Джордж съезжал, готовясь к повороту телемарк, выдвинув вперед
согнутую в колене ногу и волоча другую; палки висели, словно тонкие ножки
насекомого, и, задевая снег, взбивали комочки снежного пуха; и, наконец, почти
скрытый тучами снега, скорчившись, выбросив одну ногу вперед, вытянув другую
назад, отклонив туловище влево, он описал четкую красивую кривую, подчеркивая ее
блестящими остриями палок.
- Я не решился на христианию, - сказал Джордж. - Слишком глубокий снег. А ты
отлично съехал.
- С моей ногой нельзя делать телемарк, - сказал Ник.
Ник лыжей прижал верхнюю проволоку, и Джордж проехал через изгородь. Ник вслед
за ним выехал на дорогу. Они шли, слегка согнув колени, по дороге, проложенной в
сосновом бору. Здесь возили лес, и накатанный полозьями лед был в оранжевых и
табачно-желтых пятнах от конской мочи. Лыжники держались полосы снега на
обочине. Дорога круто спускалась к ручью и затем почти отвесно поднималась в
гору. Сквозь деревья им виден был длинный облезлый дом с широкими стрехами.
Издали он выглядел сплошь блекло-желтым. Вблизи оконные рамы оказались зелеными.
Краска лупилась. Ник палкой расстегнул зажим и сбросил лыжи.
- Лучше понесем их, - сказал он.
Он стал карабкаться по крутой дорожке с лыжами на плече, пробивая ледяную кору
шипами каблука. Он слышал за спиной дыхание Джорджа и треск льда под его
каблуками. Они прислонили лыжи к стене гостиницы, обмахнули друг другу штаны,
потоптались, стряхивая с башмаков снег, и вошли в дом.
Внутри было почти темно. В углу комнаты поблескивала большая изразцовая печь.
Потолок был низкий. Вдоль стен стояли гладкие деревянные скамьи и темные, в
винных пятнах, столы. У самой печки, покуривая трубку, потягивая мутное молодое
вино, сидели два швейцарца. Лыжники сняли куртки и сели у стены по другую
сторону печки. Голос, певший в соседней комнате, умолк, и в комнату вошла
служанка в синем переднике и спросила, что им подать.
- Бутылку сионского, - сказал Ник. - Согласен, Джорджи?
- Можно, - сказал Джордж. - В этом ты больше понимаешь. Я всякое вино люблю.
Служанка вышла.
- Нет ничего лучше лыж, правда? - сказал Ник. - Знаешь, это ощущение, когда
начинаешь съезжать по длинному спуску.
- Да! - сказал Джордж. - Так хорошо, что и сказать нельзя.
Служанка принесла вино, и они никак не могли откупорить бутылку. Наконец Ник
вытащил пробку. Служанка вышла, и они услыхали, как она в соседней комнате
запела по-немецки.
- Кусочки пробки попали. Ну, не беда, - сказал Ник.
- Как ты думаешь, есть у них какое-нибудь печенье?
- Сейчас спросим.
Служанка вошла, и Ник заметил, что у нее под передником обрисовывается круглый
живот. "Странно, - подумал он, - как это я сразу не обратил внимания, когда она
вошла".
- Что это вы поете? - спросил он.
- Это из оперы, из немецкой оперы. - Она явно не желала продолжать разговор. - У
нас есть яблочная слойка, если хотите.
- Не очень-то она любезна, - сказал Джордж.
- Что ж ты хочешь? Она нас не знает и, наверно, подумала, что мы хотим
посмеяться над ее пением. Она, должно быть, оттуда, где говорят по-немецки, и
она стесняется, что она здесь. Да тут еще беременность, а она не замужем, вот и
стесняется.
- Откуда ты знаешь, что она не замужем?
- Кольца нет. Да здесь ни одна девушка не выходит замуж, пока не пройдет через
это.
Дверь отворилась, и в клубах пара, топая облепленными снегом сапогами, вошла
партия лесорубов. Служанка принесла им три бутылки молодого вина, и они, сняв
шляпы, заняли оба стола и молча покуривали трубки, кто прислонясь к стене, кто
облокотившись на стол. Время от времени, когда лошади, запряженные в деревянные
сани, встряхивали головой, снаружи доносилось резкое звяканье колокольчиков.
Джордж и Ник чувствовали себя отлично. Они очень любили друг друга. Они знали,
что впереди еще весь долгий обратный путь.
- Когда тебе нужно возвращаться в университет? - спросил Ник.
- Сегодня вечером, - сказал Джордж. - Мне надо поспеть на поезд десять сорок из
Монтре.
- Хорошо бы ты остался, мы бы завтра махнули на Дан-дю-Лис.
- Я должен закончить свое образование, - сказал Джордж. - А что, Ник, если бы
нам пошататься вдвоем? Захватить лыжи и поехать поездом, сойти, где хороший
снег, и идти куда глаза глядят, останавливаться в гостиницах, пройти насквозь
Оберланд, и Вале, и Энгадин, а с собой взять только сумку с инструментами да
положить в рюкзак запасной свитер и пижаму, и к черту учение и все на свете!
- И еще пройти через весь Шварцвальд. Ух, и места же!
- Это где ты рыбу ловил прошлым летом?
- Да.
Они съели слойку и допили вино.
Джордж прислонился к стене и закрыл глаза.
- Вино всегда так на меня действует, - сказал он.
- Тебе плохо? - спросил Ник.
- Нет, мне хорошо, только чудно как-то.
- Понимаю, - сказал Ник.
- Ну да, - сказал Джордж.
- Закажем еще бутылочку? - спросил Ник.
- Нет, довольно, - сказал Джордж.
Они еще посидели. Ник - облокотившись на стол, Джордж - прислонясь к стене.
- Что, Эллен ждет ребенка? - спросил Джордж, отделившись от стены и тоже ставя
локти на стол.
- Да.
- Скоро?
- В конце лета.
- Ты рад?
- Да. Теперь рад.
- Вы вернетесь в Штаты?
- Очевидно.
- Тебе хочется?
- Нет.
- А Эллен?
- Тоже нет.
Джордж помолчал. Он смотрел на пустую бутылку и на пустые стаканы.
- Скверно, да? - спросил он.
- Нет, ничего, - ответил Ник.
- Так как же?
- Не знаю, - сказал Ник.
- Ты с ней будешь ходить на лыжах в Штатах?
- Не знаю.
- Там горы неважные, - сказал Джордж.
- Неважные, - сказал Ник. - Слишком скалистые. И слишком много лесу. И потом,
они очень далеко.
- Верно, - сказал Джордж, - во всяком случае, в Калифорнии так.
- Да, - сказал Ник, - повсюду так, где мне приходилось бывать.
- Верно, - сказал Джордж, - повсюду так.
Швейцарцы встали из-за стола, расплатились и вышли.
- Жаль, что мы не швейцарцы, - сказал Джордж.
- У них у всех зоб, - сказал Ник.
- Не верю я этому.
- И я не верю.
Они засмеялись.
- А что, Ник, если нам с тобой никогда больше не придется вместе ходить на
лыжах? - сказал Джордж.
- Этого быть не может, - сказал Ник. - Тогда не стоит жить на свете.
- Непременно пойдем, - сказал Джордж.
- Иначе быть не может, - подтвердил Ник.
- Хорошо бы дать друг другу слово, - сказал Джордж.
Ник встал. Он наглухо застегнул свою куртку. Потом потянулся через Джорджа и
взял прислоненные к стене лыжные палки. Он крепко всадил острие палки в
половицу.
- А что толку давать слово, - сказал он.
Они открыли дверь и вышли. Было очень холодно. Снег подернулся ледяной коркой.
Дорога шла в гору, сосновым лесом.
Они взяли свои лыжи, прислоненные к стене. Ник надел рукавицы, Джордж уже начал
подыматься в гору с лыжами на плече. Обратный путь еще можно проделать вместе.
Я услышал бой барабанов на улице, а потом рожки и гудки, а потом они повалили
из-за угла, и все плясали. Вся улица была запружена ими. Маэра увидел его, а
потом и я его увидел. Когда музыка умолкла и танцоры присели на корточки, он
присел вместе со всеми, а когда музыка снова заиграла, он подпрыгнул и пошел,
приплясывая, вместе с ними по улице. Понятно, он был пьян.
Спуститесь вы к нему, сказал Маэра, меня он ненавидит.
Я спустился вниз, и нагнал их, и схватил его за плечо, пока он сидел на
корточках и дожидался музыки, чтобы вскочить, и сказал: идем, Луи. Побойтесь
бога, вам сегодня выступать. Он не слушал меня. Он все слушал, не заиграет ли
музыка.
Я сказал: не валяйте дурака, Луи. Идемте в отель.
Тут музыка снова заиграла, и он подпрыгнул, увернулся от меня и пошел плясать. Я
схватил его за руку, а он вырвался и сказал: да оставь ты меня в покое. Тоже
папаша нашелся.
Я вернулся в отель, а Маэра стоял на балконе и смотрел, веду я его или нет.
Увидев меня, он вошел в комнату и спустился вниз взбешенный.
В сущности, сказал я, он просто неотесанный мексиканский дикарь.
Да, сказал Маэра, а кто будет убивать его быков, после того как он сядет на рог?
Мы, надо полагать, сказал я.
Да, мы, сказал Маэра. Мы будем убивать быков за них, за дикарей, и за пьяниц, и
за танцоров. Да. Мы будем убивать их. Конечно, мы будем убивать их. Да. Да. Да.
Мой старик
Теперь, когда я об этом думаю, мне кажется, что моему старику сама природа
предназначила быть толстяком, одним из тех маленьких, кругленьких толстячков,
какие встречаются повсюду, но он так и не растолстел, разве только под конец, а
это было уже не страшно, потому что тогда он участвовал только в скачках с
препятствиями, и ему можно было прибавлять в весе. Помню, как он натягивал
прорезиненную куртку поверх двух фуфаек, а сверху еще толстый свитер, и утром
заставлял меня бегать вместе с ним по жаре. Бывало, он приедет из Турина часам к
четырем утра и отправляется в кэбе на ипподром, берет из конюшни Раццо какогонибудь
одра на проездку, а потом, когда все кругом еще покрыто росой и солнце
только что всходит, я помогаю ему стащить сапоги, он надевает спортивные туфли и
все эти свитеры, и мы принимаемся за дело.
- Двигайся, малыш, - скажет он, бывало, разминая ноги перед дверями жокейской. -
Пошли.
И тут мы с ним пускаемся рысцой по скаковой дорожке, он впереди, обежим раза
два, а потом выбегаем за ворота на одну из тех дорог, что идут от Сан-Сиро и по
обе стороны обсажены деревьями. На дороге я всегда обгонял его, я умел бегать в
то время; оглянешься, а он трусит легкой рысцой чуть позади, немного погодя
оглянешься еще раз, а он уже начинает потеть. Весь обливается потом, а все бежит
за мной по пятам и смотрит мне в спину, а когда увидит, что я оглядываюсь,
ухмыльнется и скажет: "Здорово потею?" Когда мой старик ухмылялся, нельзя было
не ухмыльнуться ему в ответ. Бежим, бывало, все прямо, к горам, потом мой старик
окликнет меня: "Эй, Джо!" - оглянешься, а он уже сидит под деревом, обмотав шею
полотенцем, которым был подпоясан.
Повертываешь обратно и садишься рядом с ним, а он достает из кармана скакалку и
начинает прыгать на самом припеке, и пот градом льется у него с лица, а он все
скачет в белой пыли, и скакалка хлопает, хлопает - хлоп, хлоп, хлоп, - а солнце
печет все жарче, а он старается все пуще, скачет взад и вперед по дороге. Да,
стоило посмотреть, как мой старик скачет через веревочку. Он то крутил ее
быстро-быстро, то ударял о землю медленно и на разные лады. Да, надо было
видеть, как глазели на нас итальяшки, шагая мимо по дороге в город рядом с
крупными белыми волами, тащившими повозку. Видно было, что они принимают моего
старика за полоумного. И тут он начинал так крутить веревку, что они
останавливались как вкопанные и смотрели на него, а потом понукали волов и,
ткнув их бодилом, снова трогались в путь.
Я сидел под деревом и, глядя, как он работает на самом припеке, думал - хороший
у меня старик. Смотреть на него было весело, и работал он на совесть, и
заканчивал настоящей мельницей, так что пот ручьями струился у него по лицу, а
потом вешал скакалку на дерево и, обмотав полотенце и свитер вокруг шеи, садился
рядом со мной, прислонившись к дереву.
- Чертова эта работа - сгонять жир, Джо, - скажет он, бывало, и, откинувшись
назад, закроет глаза и сделает несколько долгих, глубоких вздохов, - теперь не
то, что в молодости. - Потом постоит немножко, чтобы остынуть, и мы с ним рысцой
пускаемся в обратный путь, к конюшням. Таким манером он сгонял вес. Это не
давало ему покоя. Другие жокеи одной ездой могут согнать сколько угодно жиру.
Жокей теряет за каждую поездку не меньше кило, а мой старик вроде как пересох и
не мог сгонять вес без всей этой тренировки.
Помню, как-то раз в Сан-Сиро маленький итальяшка Реголи, жокей конюшни Бузони,
шел через загон в бар выпить чего-нибудь, похлопывая по сапогам хлыстиком; он
только что взвесился, и мой старик тоже только что взвесился и вышел с седлом
под мышкой, весь красный, замученный, и остановился, глядя на Реголи, который
стоял перед верандой бара, совсем мальчишка с виду и ни капельки не запаренный,
и я сказал:
- Ты что, папа? - я было подумал, не толкнул ли его Реголи, а он только взглянул
на Реголи и сказал:
- А, да ну его к черту! - пошел в раздевалку.
Что ж, может, ничего бы и не случилось, если б мы остались в Милане и работали в
Милане и Турине, потому что если бывают где-нибудь легкие скачки, так это именно
там.
- Пианола, Джо, да и только, - говорил мой старик, слезая с лошади у конюшни,
после заезда, который этим итальяшкам казался верхом трудности. Я как-то спросил
его об этом. - Дорожка здесь такая, что сама бежит. Брать препятствия опасно
только при быстрой езде. Ну, а тут какая уж быстрота, да и препятствия
пустяковые. А впрочем, главное - всегда быстрота, а не препятствия.
Такого замечательного ипподрома, как в Сан-Сиро, я нигде больше не видел, но мой
старик ворчал, что это собачья жизнь. Таскаться взад и вперед из Мирафьоре в
Сан-Сиро, работать чуть ли не каждый день, да еще через день ездить по железной
дороге.
Я тоже был просто помешан на лошадях. Что-то в них есть, когда они выходят на
старт и приближаются по дорожке к столбу. Словно танцуют, и все такие
подобранные, а жокей натягивает поводья изо всех сил, а может быть, и отпускает
немножко, дает лошади пробежать несколько шагов. А когда они подходят к старту,
я просто сам не свой. Особенно в Сан-Сиро - такой большой зеленый круг, и горы
вдали, толстый итальянец-стартер с длинным хлыстом, жокеи сдерживают лошадей, и
вдруг ленточка разрывается, звонок звонит, и все они разом срываются с места, а
потом начинают растягиваться в одну линию. Да вы, верно, знаете, как оно бывает.
Когда стоишь на трибуне с биноклем, видишь только, что все они тронулись с
места, и звонок начинает звонить, и кажется, что он звонит целую тысячу лет, и
вот они уже обогнули круг, вылетают из-за поворота. Мне всегда казалось, что с
этим ничто не сравнится.
А мой старик сказал как-то в уборной, когда переодевался после езды:
- Это не лошади, Джо. В Париже всех этих одров отправили бы на живодерню. - Это
было в тот день, когда он взял Коммерческую премию на Ланторне, с такой силой
послав ее на последних ста метрах, что она вылетела вперед, как пробка из
бутылки.
Сразу после Коммерческой премии мы смотали удочки и убрались из Италии. Мой
старик, Голбрук и толстый итальянец в соломенной шляпе, который то и дело утирал
лицо носовым платком, поссорились из-за чего-то за столиком в Galleria[[28 -
пассаж в Милане]]. Говорили все время по-французски, и оба они приставали с чемто
к моему старику. Под конец он уже ничего не отвечал, а только глядел на
Голбрука, а они все приставали к нему, говорили то один, то другой, и толстяк
все перебивал Голбрука.
- Поди купи мне "Спортсмена", Джо, - сказал мой старик и протянул мне два
сольди, не сводя глаз с Голбрука.
Я вышел из Galleria на площадь и перед "Ла Скала" купил газету, а потом вернулся
и стал немного поодаль, чтобы не мешать, а мой старик сидит, откинувшись на
спинку стула, смотрит в чашку с кофе и играет ложкой, а Голбрук с толстым
итальянцем стоят рядом, и толстяк, качая головой, утирается платком. Подхожу
ближе, а старик держит себя так, словно их тут и не бывало, и говорит:
- Хочешь мороженого, Джо?
Голбрук посмотрел на старика сверху вниз и сказал с расстановкой:
- Ах ты, сукин сын! - и пошел прочь вместе с толстяком, пробираясь между
столиками.
Мой старик сидел и через силу улыбался мне, а сам весь бледный - видно было, что
ему здорово не по себе, и я порядком струхнул и тоже чувствовал себя неважно, я
видел, что что-то случилось, и не понимал, как это возможно, чтобы кто-нибудь
обозвал моего старика сукиным сыном и это сошло бы ему с рук. Мой старик
развернул "Спортсмена" и стал просматривать отчеты о скачках, потом сказал:
- Мало ли что приходится терпеть на этом свете, Джо.
А через три дня мы навсегда уехали из Милана в Париж туринским поездом,
распродав с аукциона (перед конюшней Тернера) все, что не поместилось в сундук и
чемодан.
Мы приехали в Париж рано утром, поезд подошел к длинному грязному вокзалу -
Лионскому вокзалу, как сказал мне мой старик. По сравнению с Миланом Париж очень
большой город. В Милане кажется, что все куда-нибудь идут, и трамваи идут
известно куда, и нет никакой путаницы, а в Париже - какой-то сплошной клубок, и
никак его не распутаешь.
Под конец мне там даже стало нравиться, пусть и не все, да и скачки там самые
лучшие в мире. Как будто на них все и держится, и в одном только можно быть
уверенным: что каждый день автобусы будут идти ко всем ипподромам и проедут
через всю эту путаницу до самого ипподрома. Я так и не узнал Парижа как следует,
потому что приезжал туда с моим стариком из Мезон-Лафит раза два в неделю, и он
всегда вместе со всеми нашими из Мезон сидел в кафе де Пари с той стороны, что
ближе к Опере, и, по-моему, это самое бойкое место в городе. А ведь чудно, что в
таком большом городе, как Париж, нет своей Galleria, не правда ли?
Ну, мы поселились у одной миссис Мейерс, которая держит пансион в Мезон-Лафит;
там живут почти все, кроме той компании, что в Шантильи. Мезон замечательное
место, я никогда еще в таком не жил. Самый город не так хорош, зато есть озеро и
замечательный лес, где мы, мальчишки, бывало, пропадали целыми днями. Мой старик
сделал мне рогатку, и мы настреляли из нее пропасть птиц, а всего лучше была
сорока. Маленький Дик Анткинсон подстрелил из этой рогатки кролика, мы положили
его под дерево и уселись кругом, и Дик угостил нас сигаретами, как вдруг кролик
вскочил и удрал в кусты, и мы погнались за ним, но так и не догнали. Да, весело
там жилось! Миссис Мей
...Закладка в соц.сетях
