Жанр: Драма
По ком звонит колокол?
...- Я люблю их, - сказала девушка.
- За что же ты их любишь?
- Люблю запах, люблю, когда под ногами сосновые иглы. Люблю, когда ветер
качает высокие сосны, а они поскрипывают.
- Ты все любишь, - сказала Пилар. - Такая жена прямо клад, особенно если
еще подучится стряпать. В сосновом лесу скука смертная. Ты не видела ни дубняка,
ни бука, ни каштанов. Вот это леса! В таких лесах все деревья разные, каждое
дерево само по себе, и у каждого своя красота. А в сосновом - смертная скука. Ты
как скажешь, Ingles?
- Я тоже люблю сосны.
- Pero venga? (1) - сказала Пилар. - Будто сговорились. Я и сама люблю
сосны. Но мы слишком засиделись здесь, в этих соснах. И горы мне надоели. В
горах есть только два пути - вверх да вниз, а вниз - это только к дороге и к
фашистским городам.
- Ты когда-нибудь ходишь в Сеговию?
- Que va. С моим-то лицом? Такое лицо раз увидишь - навсегда запомнишь.
Хотела бы ты быть уродиной, моя красавица? - спросила она Марию.
- Ты не уродина.
- Vamos, не уродина. Я уродиной родилась. И всю
----------------------------------------
(1) Что это вы? (исп.).
[183]
жизнь была уродиной. Ты, Ingles, ничего не понимаешь в женщинах. Ты знаешь,
каково это женщине - быть безобразной? Знаешь, каково это - быть уродиной всю
жизнь, а чувствовать себя красивой? Чудное это чувство. - Она сунула в воду
другую ногу и тут же отдернула ее. - Ух, как холодно! А вон трясогузка. - Она
показала на серую пичужку, прыгавшую на камне выше по ручью. - Что за птица! И
петь не поет, и в пищу не годится. Дергает хвостом, только и всего. Дай мне
покурить, Ingles, - сказала она, взяла папиросу, вынула из кармана кофты кремень
и огниво и закурила.
Она попыхивала папиросой и смотрела на Марию и на Роберта Джордана.
- Чудная штука жизнь, - сказала она и выпустила дым через ноздри. - Из меня
бы получился хороший мужчина, а я женщина, и к тому же уродливая. Но меня многие
любили, и я многих любила. Чудно! Слушай, Ingles, это интересно. Посмотри на
меня, на уродину. Смотри внимательней.
- Ты не уродина.
- Que no? (1) Не лги... Или... - она засмеялась своим грудным смехом, - или
тебя тоже начинает пронимать? Нет. Я пошутила. Нет. Смотри, ведь я уродина. А
все же и в уродине бывает что-то такое, от чего мужчина слепнет, когда полюбит.
Слепнет и он, и ты сама тоже. А потом приходит день, когда ни с того ни с сего
он вдруг видит, что ты уродина, как оно и есть на самом деле, и перестает быть
слепым, и тогда ты тоже видишь себя такой, какой он тебя видит, и то, что в тебе
было, уходит, а вместо с этим уходит и мужчина. Поняла, guapa? - Она погладила
девушку по плечу.
- Нет, - сказала Мария. - Потому что ты не уродина.
- Ты головой рассуди, а не сердцем, и слушай, - сказала Пилар. - Я
рассказываю интересные вещи. Ведь тебе интересно, Ingles?
- Да. Но нам нужно идти.
- Que va, идти. Мне и здесь хорошо. Потом... - продолжала она, обращаясь
теперь к Роберту Джордану, точно учительница к классу, точно читая лекцию, -
потом проходит немного времени, и вот у тебя, даже если ты такая уродина, как я,
такая, что хуже и не придумаешь, опять появляется и потихоньку растет это "чтото"
-
----------------------------------------
(1) Разве нет? (исп.)
[184]
дурацкое чувство, будто ты красивая. Растет и растет, точно кочан капусты. А
потом, когда оно уже совсем окрепнет, попадаешься на глаза другому мужчине, и
ему кажется, что ты красивая, и все начинается с самого начала. Теперь уж, я
думаю, у меня это прошло навсегда, но кто знает, может быть, и еще раз так
случится. Тебе повезло, guapa, что ты не уродина.
- Нет, я уродина, - возразила Мария.
- Спроси его, - сказала Пилар. - И не лезь в воду, ноги застудишь.
- Если Роберто говорит, что нужно идти, лучше пойдем, - сказала Мария.
- Подумаешь! - сказала Пилар. - Для меня это так же важно, как для твоего
Роберто, по я говорю: мы можем спокойно отдохнуть здесь, у ручья, потому что
впереди времени много. Кроме того, мне хочется поговорить. Это единственное, что
у нас осталось от цивилизации. Чем же нам еще развлекаться? Разве тебе не
интересно меня послушать, Ingles?
- Ты очень хорошо говоришь. Но есть многое другое, что меня интересует
больше, чем разговоры о красоте и об уродстве.
- Тогда давай говорить о том, что тебя интересует.
- Где ты была, когда началось движение?
- В своем родном городе.
- В Авиле?
- Que va, в Авиле!
- Пабло сказал, что он из Авилы.
- Он врет. Ему хочется, чтобы ты думал, будто он из большого города. Нет, я
вот откуда. - И она назвала город.
- Что же там у вас было?
- Много чего, - сказала женщина. - Много. И все страшное. Даже то, чем мы
прославились.
- Расскажи, - попросил Роберт Джордан.
- Это все очень жестоко, - сказала женщина. - Мне не хочется рассказывать
при девушке.
- Расскажи, - повторил Роберт Джордан. - А если ей не годится слушать,
пусть не слушает.
- Я все могу выслушать, - сказала Мария. Она положила свою руку на руку
Роберта Джордана. - Нет такого, чего мне нельзя было бы слушать.
- Не в том дело, можно или нельзя, - сказала Пилар. - А вот следует ли
говорить об этом при тебе, чтобы ты потом видела дурные сны.
[185]
- От одних рассказов мне ничего не приснится, - ответила ей Мария. - Ты
думаешь, после всего того, что с нами было, мне приснится дурной сон от одного
твоего рассказа?
- А может быть, тебе, Ingles, будут сниться дурные сны?
- Давай проверим.
- Нет, Ingles, я не шучу. Тебе приходилось видеть, как все начиналось в
маленьких городках?
- Нет, - сказал Роберт Джордан.
- Ну, значит, ты ничего не знаешь. Ты видишь, во что превратился Пабло, но
поглядел бы ты, какой он был тогда!
- Расскажи!
- Нет. Не хочу.
- Расскажи.
- Ну, хорошо. Расскажу всю правду, все как было. А ты, если тебе будет
тяжело, останови меня.
- Если мне будет тяжело, я перестану слушать, - ответила ей Мария. - Хуже
того, что я знаю, ведь не может быть.
- Думаю, что может, - сказала женщина. - Дай мне еще одну сигарету, Ingles,
и начнем.
Девушка прилегла на поросшем вереском берегу ручья, а Роберт Джордан
вытянулся рядом, положив под голову пучок вереска. Он нашел руку Марии и, держа
ее в своей, стал водить ею по вереску; потом Мария высвободила свою руку и
ладонью накрыла руку Роберта Джордана, и так они лежали и слушали.
- Рано утром civiles, которые сидели в казармах, перестали отстреливаться и
сдались, - начала Пилар.
- А вы брали казармы приступом? - спросил Роберт Джордан.
- Пабло со своими окружил их еще затемно, перерезал телефонные провода,
заложил динамит под одну стену и крикнул guardia civil, чтобы сдавались. Они не
захотели. И на рассвете он взорвал эту стену. Завязался бой. Двое civiles были
убиты, четверо ранены и четверо сдались.
Мы все залегли, кто на крышах, кто прямо на земле, кто на каменных оградах
или на карнизах, а туча пыли после взрыва долго не рассеивалась, потому что на
рассвете ветра совсем не было, и мы стреляли в развороченную стену, заряжали
винтовки и стреляли прямо в дым, и там, в дыму, все еще раздавались выстрелы, а
потом оттуда
[186]
крикнули, чтобы мы прекратили стрельбу, и четверо civiles вышли на улицу, подняв
руки вверх. Большой кусок крыши обвалился вместе со стеной, вот они и вышли
сдаваться. "Еще кто-нибудь остался там?" - крикнул им Пабло. "Только раненые". -
"Постерегите этих, - сказал Пабло четверым нашим, которые выбежали из засады. -
Становись сюда. К стене", - велел он сдавшимся. Четверо civiles стали к стене,
грязные, все в пыли и копоти, и четверо караульных взяли их на прицел, а Пабло
со своими пошел приканчивать раненых.
Когда это было сделано и из казарм уже не доносилось, ни стона, ни крика,
ни выстрела, Пабло вышел оттуда с дробовиком за спиной, а в руках он держал
маузер. "Смотри, Пилар, - сказал он. - Это было у офицера, который застрелился
сам. Мне еще никогда не приходилось стрелять из револьвера. Эй, ты! - крикнул он
одному из civiles. - Покажи, как с этим обращаться. Нет, не покажи, а объясни".
Пока в казармах шла стрельба, четверо civiles стояли у стены, обливаясь
потом, и молчали. Они были рослые, а лица, как у всех guardias civiles, вот
такого же склада, как и у меня. Только щеки и подбородок успели зарасти у них
щетиной, потому что в это последнее утро им уже не пришлось побриться, и так они
стояли у стены и молчали.
- Эй, ты, - крикнул Пабло тому, который стоял ближе всех. - Объясни, как с
этим обращаться.
- Отведи предохранитель, - сиплым голосом сказал тот. - Оттяни назад кожух
и отпусти.
- Какой кожух? - спросил Пабло и посмотрел на четверых civiles. - Какой
кожух?
- Вон ту коробку, что сверху.
Пабло стал отводить ее, по там что-то заело.
- Ну? - сказал он. - Не идет. Ты мне соврал.
- Отведи назад еще больше и отпусти, он сам станет на место, - сказал
civil, и я никогда не слышала такого голоса. Серый, серее рассвета, когда солнце
встает за облаками.
Пабло отвел кожух назад и отпустил, как его учили, кожух стал на место, и
курок был теперь на взводе. Эти маузеры уродливые штуки, рукоятка маленькая,
круглая, а ствол большой и точно сплюснутый, и слушаются они плохо. A civiles
все это время не спускали с Пабло глаз и молчали,
[187]
Потом один спросил:
- Что ты с нами сделаешь?
- Расстреляю, - сказал Пабло.
- Когда? - спросил тот все таким же сиплым голосом.
- Сейчас, - сказал Пабло.
- Где? - спросил тот.
- Здесь, - сказал Пабло. - Здесь. Сейчас. Здесь и сейчас. Хочешь что-нибудь
сказать перед смертью?
- Nada, - ответил civil. - Ничего. Но это мерзость.
- Сам ты мерзость, - сказал Пабло. - Сколько крестьян на твоей совести! Ты
бы и свою мать расстрелял!
- Я никогда никого не убивал, - сказал civil. - A мою мать не смей трогать.
- Покажи нам, как надо умирать. Ты все убивал, а теперь покажи, как надо
умирать.
- Оскорблять нас ни к чему, - сказал другой civil. - А умереть мы сумеем.
- Становитесь на колени, лицом к стене, - сказал Пабло. Civiles
переглянулись. - На колени, вам говорят!- крикнул Пабло. - Ну, живо!
- Что скажешь, Пако? - спросил один civil другого, самого высокого, который
объяснял Пабло, как обращаться с револьвером. У него были капральские нашивки на
рукаве, и он весь взмок от пота, хотя было еще рано и совсем прохладно.
- На колени так на колени, - ответил высокий. - Не все ли равно?
- К земле ближе будет, - попробовал пошутить первый, но им всем было не до
шуток, и никто даже не улыбнулся.
- Ладно, станем на колени, - сказал первый civil, и все четверо неуклюже
опустились на колени, - руки по швам, лицом к стене. Пабло подошел к ним сзади и
перестрелял их всех по очереди - выстрелит одному в затылок и переходит к
следующему; так они один за другим и валились на землю. Я как сейчас слышу эти
выстрелы, громкие, хотя и приглушенные, и вижу, как дергается ствол револьвера и
человек падает. Первый не пошевелился, когда к его голове прикоснулось дуло.
Второй качнулся вперед и прижался лбом к каменной стене. Третий вздрогнул всем
телом, и голова у него затряслась. И только один, последний, закрыл глаза
руками. И когда у стены вповалку легли четыре трупа, Пабло отошел от них и
вернулся к нам, все еще с револьвером в руке.
[188]
- Подержи, Пилар, - сказал он. - Я не знаю, как спустить собачку, - и
протянул мне револьвер, а сам все стоял и смотрел на четверых civiles, которые
лежали у казарменной стены. И все, кто тогда был с нами, тоже стояли и смотрели
на них, и никто ничего не говорил.
Так город стал нашим, а час был еще ранний, и никто не успел поесть или
выпить кофе, и мы посмотрели друг на друга и видим, что нас всех запорошило
пылью после взрыва казарм, все стоим серые от пыли, будто на молотьбе, и я все
еще держу револьвер, и он оттягивает мне руку, и когда я взглянула на мертвых
civiles, лежавших у стены, мне стало тошно; они тоже были серые от пыли, но
сухая земля под ними уже начинала пропитываться кровью. И пока мы стояли там,
солнце поднялось из-за далеких холмов и осветило улицу и белую казарменную
стену, и пыль в воздухе стала золотая в солнечных лучах, и крестьянин, который
стоял рядом со мной, посмотрел на казарменную стену и на то, что лежало под ней,
потом посмотрел на всех нас, потом на солнце и сказал: "Vaya (1), вот и день
начинается!" - "А теперь пойдемте пить кофе", - сказала я. "Правильно, Пилар,
правильно", - сказал тот крестьянин. И мы пошли на площадь, и после этих
четверых у нас в городе никого больше не расстреливали.
- А что же случилось с остальными? - спросил Роберт Джордан. - Разве у вас
больше не было фашистов?
- Que va, не было фашистов! Их было больше двадцати человек. Но никого из
них не расстреляли.
- А что стало с ними?
- Пабло сделал так, что их забили насмерть цепами и сбросили с обрыва в
реку.
- Всех? Двадцать человек?
- Сейчас расскажу. Это все не так просто. И пусть мне никогда больше не
придется видеть, как людей бьют до смерти цепами на городской площади у обрыва.
Наш городок стоит на высоком берегу, и над самой рекой у нас площадь с
фонтаном, а кругом растут большие деревья, и под ними скамейки, в тени. Балконы
все смотрят на площадь, и на эту же площадь выходят шесть улиц, и вся площадь
опоясана аркадами, так что, когда солнце печет, можно ходить в тени. С трех
сторон площади аркады, а с четвертой, вдоль обрыва, идет аллея, а под обрывом,
глубоко внизу, река. Обрыв высокий - триста футов.
----------------------------------------
(1) Ну (исп.).
[189]
Заправлял всем Пабло, так же как при осаде казарм. Сначала он велел
загородить все проходы на площадь повозками, будто подготовлял ее к капеа -
любительскому бою быков. Всех фашистов посадили в Ayuntamiento - городскую
ратушу, - самое большое здание на площади. В стену ратуши были вделаны часы, и
тут же под аркадой был фашистский клуб. А на тротуаре перед клубом у них были
поставлены столики и стулья. Раньше, еще до войны, они пили там свои аперитивы.
Столики и стулья были плетеные. Похоже на кафе, только лучше, наряднее.
- Неужели они сдались без боя?
- Пабло взял их ночью, перед тем как начать осаду казарм. Но к этому
времени казармы были уже окружены. Их всех взяли по домам в тот самый час, когда
началась осада. Это было очень умно сделано, Пабло хороший организатор. Иначе во
время осады казарм guardia civil ему пришлось бы сдерживать натиск с обоих
флангов и с тыла.
Пабло умный, но очень жестокий. Он тогда все заранее обдумал и обо всем
распорядился. Слушай. Когда казармы были взяты, и последние четверо civiles
сдались, и их расстреляли у стены, и мы напились кофе в том кафе на углу, около
автобусной станции, которое открывается раньше всех, Пабло занялся подготовкой
площади. Он загородил все проходы повозками, совсем как перед капеа, и только
одну сторону оставил открытой - ту, которая выходила к реке. С этой стороны
проход не был загорожен. Потом Пабло велел священнику исповедать фашистов и дать
им последнее причастие.
- Где это все происходило?
- Я же говорю - в Ayuntamiento. Перед зданием собралась большая толпа, и
пока священник молился с фашистами, на площади кое-кто уже начал безобразничать
и сквернословить, хотя большинство держалось строго и пристойно. Безобразничали
те, кто уже успел отпраздновать взятие казарм и напиться по этому случаю, да еще
всякие бездельники, которым лишь бы выпить, и по случаю, и без случая.
Пока священник выполнял свой долг, Пабло выстроил в две шеренги тех, кто
собрался на площади.
Он выстроил их в две шеренги, как для состязания в силе, кто кого
перетянет, или как выстраиваются горожане у финиша велосипедного пробега,
оставив только узенькую дорожку для велосипедистов, или перед проходом церковной
процессии. Между шеренгами образовался про[190]
ход в два метра шириной, а тянулись они от дверей Ayuntamiento через всю площадь
к обрыву. И всякий выходящий из Ayuntamiento должен был увидеть на площади два
плотных ряда людей, которые стояли и ждали.
В руках у людей были цепы, которыми молотят хлеб, и они стояли на
расстоянии длины цепа друг от друга. Цепы были не у всех, потому что на всех не
хватило. Но большинство все-таки запаслось ими в лавке дона Гильермо Мартина,
фашиста, торговавшего сельскохозяйственными орудиями. А у тех, кому цепов не
хватило, были тяжелые пастушьи дубинки и стрекала, а кое у кого - деревянные
вилы, которыми ворошат мякину и солому после молотьбы. Некоторые были с серпами,
но этих Пабло поставил в самом дальнем конце, у обрыва.
Все стояли тихо, и день был ясный, вот такой, как сегодня, высоко в небе
тли облака, вот так, как сейчас, и ныли на площади еще не было, потому что ночью
выпала сильная роса; деревья отбрасывали тень на людей в шеренгах, и было
слышно, как из львиной пасти бежит через медную трубку вода и падает в чашу
фонтана, к которому обычно сходятся с кувшинами все женщины города.
Только у самого Ayuntamiento, где священник молился с фашистами, слышалась
брань, и в этом были повинны те бездельники, которые, как я уже говорила, успели
напиться и теперь толпились под решетчатыми окнами, сквернословили и отпускали
непристойные шутки. Но и шеренгах люди ждали спокойно, и я слышала, как один
спросил другого: "А женщины тоже будут?"
И тот ответил ему:
- Дай бог, чтобы не было!
Потом первый сказал:
- Вот жена Пабло. Слушай, Пилар, женщины тоже будут?
Я посмотрела на него и вижу - он в праздничной одежде и весь взмок от пота,
и тогда я сказала:
- Нет, Хоакин. Женщин там не будет. Мы женщин не убиваем. Зачем нам убивать
женщин?
Тогда он сказал:
- Слава Христу, что женщин не будет! А когда же это начнется?
Я ответила:
- Как только священник кончит.
- А священника - тоже?
[191]
- Не знаю, - ответила я ему и увидела, что лицо у него передернулось и на
лбу выступил пот.
- Мне еще не приходилось убивать людей, - сказал он.
- Теперь научишься, - сказал ему сосед. - Только, я думаю, одного удара
будет мало. - И он поднял обеими руками свой цеп и с сомнением посмотрел на
него.
- Тем лучше, - сказал другой крестьянин, - тем лучше, что с одного удара не
убьешь.
- Они взяли Вальядолид. Они взяли Авилу, - сказал кто-то. - Я об этом
слыхал по дороге сюда.
- Этот город им не взять. Этот город наш. Мы их опередили, - сказала я. -
Пабло не стал бы дожидаться, когда они ударят первые, - он не таковский.
- Пабло человек ловкий, - сказал кто-то еще. - Но нехорошо, что он сам,
один прикончил civiles. Не мешало бы о других подумать. Как ты считаешь, Пилар?
- Верно, - сказала я. - Но теперь мы все будем участвовать.
- Да, - сказал он. - Это хорошо придумано. Но почему нет никаких известий с
фронта?
- Пабло перерезал телефонные провода, перед тем как начать осаду казарм. Их
еще не починили.
- А, - сказал он. - Вот почему до нас ничего не доходит. Сам-то я узнал все
новости сегодня утром от дорожного мастера. А скажи, Пилар, почему решили
сделать именно так?
- Чтобы сберечь пули, - сказала я. - И чтобы каждый нес свою долю
ответственности.
- Пусть тогда начинают. Пусть начинают.
И я взглянула на него и увидела, что он плачет.
- Ты чего плачешь, Хоакин? - спросила я. - Тут плакать нечего.
- Не могу удержаться, Пилар, - сказал он. - Мне еще не приходилось убивать
людей.
Если ты не видел первый день революции в маленьком городке, где все друг
друга знают и всегда знали, значит, ты ничего не видел. Большинство людей, что
стояли на площади двумя шеренгами, были в этот день в своей обычной одежде, в
той, в которой работали в поле, потому что они торопились скорее попасть в
город. Но некоторые, не зная, как следует одеваться для такого случая,
нарядились по-праздничному, и теперь им было стыдно перед другими, особенно
перед теми, кто брал приступом казармы. Но
[192]
снимать свои новые куртки они не хотели, опасаясь, как бы не потерять их или как
бы их не украли. И теперь, стоя на солнцепеке, обливались потом и ждали, когда
это начнется.
Вскоре подул ветер и поднял над площадью облако пыли, потому что земля уже
успела подсохнуть под ногами у людей, которые ходили, стояли, топтались на
месте, и какой-то человек в темно-синей праздничной куртке крикнул: "Agua!
Agua!" (1) Тогда пришел сторож, который каждое утро поливал площадь, размотал
шланг и стал поливать, прибивая водой пыль, сначала по краям площади, а потом
все ближе и ближе к середине. Обе шеренги расступились, чтобы дать ему прибить
пыль и в центре площади; шланг описывал широкую дугу, вода блестела на солнце, а
люди стояли, опершись кто на цеп или дубинку, кто на белые деревянные вилы, и
смотрели на нее. Когда вся площадь была полита и пыль улеглась, шеренги опять
сомкнулись, и какой-то крестьянин крикнул: "Когда же наконец нам дадут первого
фашиста? Когда же хоть один вылезет из исповедальни?"
- Сейчас, - крикнул Пабло, показавшись в дверях Ayuntamiento. - Сейчас
выйдут.
Голос у него был хриплый, потому что ему приходилось кричать и во время
осады казарм он наглотался дыма.
- Из-за чего задержка? - спросил кто-то.
- Никак не могут покаяться в своих грехах! - крикнул Пабло.
- Ну ясно, ведь их там двадцать человек, - сказал кто-то еще.
- Больше, - сказал другой.
- У двадцати человек грехов наберется порядочно,
- Так-то оно так, только, я думаю, это уловка, чтобы оттянуть время. В
такой крайности хорошо, если хоть самые страшные грехи вспомнишь.
- Тогда запасись терпением. Их там больше двадцати человек, и даже если они
будут каяться только в самых страшных грехах, и то сколько на это времени уйдет.
- Терпения у меня хватит, - ответил первый. - А все-таки чем скорей
покончим с этим, тем лучше. И для них и для нас. Сейчас июль месяц, работы
много. Хлеб мы сжали, но не обмолотили. Еще не пришло время праздновать и
веселиться.
----------------------------------------
(1) Воды! Воды! (исп.)
[193]
- А сегодня все-таки попразднуем, - сказал другой. - Сегодня у нас праздник
Свободы, и с сегодняшнего дня - вот только разделаемся с этими - и город и земля
будут наши.
- Сегодня мы будем молотить фашистов, - сказал кто-то, - а из мякины
поднимется свобода нашего pueblo (1).
- Только надо сделать все как следует, чтобы заслужить эту свободу, -
сказал другой. - Пилар, - обратился он ко мне, - когда у нас будет митинг?
- Сейчас же, как только покончим вот с этим, - ответила ему я. - Там же, в
Ayuntamiento.
Я в шутку надела на голову лакированную треуголку guardia civil и так и
разгуливала в ней, а револьвер заткнула за веревку, которой я была подпоясана,
но собачку спустила, придержав курок большим пальцем. Когда я надела треуголку,
мне казалось, что это будет очень смешно, но потом я пожалела, что не захватила
кобуру от револьвера вместо этой треуголки. И кто-то из рядов сказал мне:
- Пилар, дочка, нехорошо тебе носить такую шляпу. Ведь с guardia civil
покончено.
- Ладно, - сказала я, - сниму, - и сняла треуголку.
- Дай мне, - сказал тот человек. - Ее надо выкинуть.
Мы стояли в самом конце шеренги, у обрыва, и он взял у меня треуголку и
пустил ее с обрыва из-под руки таким движением, каким пастухи пускают камень в
быка, чтобы загнать его в стадо. Треуголка полетела далеко, у нас на глазах она
становилась все меньше и меньше, блестя лаком в прозрачном воздухе, и наконец
упала в реку. Я оглянулась и увидела, что во всех окнах и на всех балконах
теснятся люди, и увидела две шеренги, протянувшиеся через всю площадь, и толпу
под окнами Ayuntamiento, и оттуда доносились громкие голоса, а потом я услышала
крики, и кто-то сказал: "Вот идет первый!" И это был дон Бенито Гарсиа. Он с
непокрытой головой вышел из дверей и медленно спустился по ступенькам, и никто
его не тронул; он шел между шеренгами людей с цепами, и никто его не трогал. Он
миновал первых двоих, четверых, восьмерых, десятерых, и все еще никто не трогал
его, и он шел и шел, высоко подняв голову; мясистое лицо его посерело, а глаза
то смотрели вперед, то вдруг начинали бегать по сторонам, но шаг у пего был
твердый. И никто его не трогал.
----------------------------------------
(1) Народ (исп.)
[194]
С какого-то балкона крикнули: "Que pasa, cobardes? Что же вы, трусы?" Но
дон Бенито все шел между двумя шеренгами, и никто его не трогал. И вдруг я
увидела, как у одного крестьянина, стоявшего за три человека от меня,
задергалось лицо, он кусал губы и так крепко сжимал свой цеп, что пальцы у него
побелели. Он смотрел на дона Бенито, который подходил все ближе и ближе, а его
все еще никто не трогал. Потом, не успел дон Бенито поравняться с крестьянином,
как он высоко поднял свои цеп, задев соседа, и со всего размаху ударил дона
Бенито по голове, и дон Бенито посмотрел на него, а он ударил его снова и
крикнул: "Получай, cabron!" (1) И на этот раз удар пришелся по лицу, и дон
Бенито закрыл лицо руками, и его стали бить со всех сторон и до тех пор били,
пока он не упал на землю. Тогда тот, первый, позвал на подмогу и схватил дона
Бенито за ворот рубашки, а другие схватили его за руки и поволокли лицом по
земле к самому обрыву и сбросили оттуда в реку. А тот человек, который первый
его ударил, стал на колени на краю обрыва, смотрел ему вслед и кричал: "Cabron!
Cabron! О, cabron!" Он был арендатором дона Бенито, и они никак не могли
поладить между собой. У них был спор из-за одного участка у реки, который дон
Бенито отнял у этого человека и сдал в аренду другому, и этот человек уже давно
затаил против него злобу. Он не вернулся на свое место в шеренгу, а так и
остался у края обрыва и все смотрел вниз, туда, куда сбросили дона Бенито.
После дона Бенито из Ayuntamiento долго никто не выходил. На площади было
тихо, потому что все ждали, кто будет следующий. И вдруг какой-то пьянчуга
заорал во весь голос: "Que saiga el toro! Выпускай быка!"
Потом из толпы, собравшейся у окон Ayuntamiento, крикнули: "Они не хотят
идти! Они молятся!"
Тут заорал другой пьянчуга: "Тащите их оттуда! Тащите - чего там! Прошло
время для молитв!"
Но из Ayuntamiento все никто не выходил, а потом я вдруг увидела в дверях
человека.
Это шел дон Федерико Гонсалес, хозяин мельницы и бакалей
...Закладка в соц.сетях
