Жанр: Драма
Колонии любви
... Я со своей дорожной сумкой сидела
сзади и чувствовала, как спокойствие и уверенность перетекают в меня из широкого
затылка Эрики.
Когда такси останавливалось у светофора или в пробке, водители соседних
машин скалились, смеялись, гудели, кивали,
посылали воздушные поцелуи. Дети прижимали руки и носы к стеклам машин и
понимали, что рождественский праздник не
наступит, если под елкой не будет вот такой свинки. Эти события доставили
удовольствие даже моему таксисту. "Да-а,
посмотрите-ка только, - пробурчал он. - Свиновоз". И он наслаждался эффектом,
который он производил вместе со своей
спутницей. "И сколько же стоит?" - спросил он, когда я расплатилась и вышла, а я
соврала: "Не знаю, получила в подарок к
Рождеству", потому что постыдилась назвать цену.
Обычно я брала дорожную сумку с собой в самолет, но взять и ее, и Эрику
было нельзя - поэтому я сдала сумку. Эрика не
помешалась в узкое, переполненное отделение для багажа, и впервые нас разлучили.
Стюардесса посадила Эрику на
свободное место в первом классе, пристегнула ее и заверила меня: "Ему будет
хорошо". - "Ей, - сказала я, - ее зовут Эрика".
Стюардесса посмотрела на меня милым и пустым взглядом и быстро ушла прочь, а мне
уже не хватало мягкого меха Эрики,
ее нежного взгляда. Я почти ударилась в панику, когда во время взлета задернули
занавеску первого класса и я больше ее не
видела. Я закрыла глаза и вспомнила, как впервые уезжала в детский санаторий.
Меня послали в Боркум лечить больные
легкие. Мне было девять лет, я стояла у вагонного окна и плакала, и последнее,
что я услышала от матери, было: "Как ты
себя ведешь, другие дети ведь не ревут". Да, плачут именно те дети, которых не
любят и которые всем сердцем чувствуют, с
каким облегчением вздыхают матери, когда детей можно отправить куда-нибудь хотя
бы на четыре недели.
Я плакала, потому что совсем не была уверена, что я ее вообще увижу, когда
вернусь домой, и что она за это время
потихоньку и навеки не смоется от меня. Отец подарил мне медведя с медово-желтым
мехом и коричневыми стеклянными
глазами. Его звали Фриц, и я прижимала его к лицу, сопли и слезы капали ему в
мех, теперь я с удовольствием проделала бы
то же самое с Эрикой, но Эрика летела первым классом. Мне вспомнилось, что я не
попрощалась с матерью, не пожелала ей
счастливого Рождества, но, вполне возможно, она этого и не заметит, а кроме
того, я смогу позвонить из Лугано.
Во Франкфурте я опять встретилась с Эрикой и крепко прижала ее к себе,
когда мне пришлось идти через зал для
иностранцев, чтобы пересесть на самолет до Милана. На кожаных скамьях, на
хромированных стульях, на чемоданах, на
полу - везде сидели и лежали усталые люди в ожидании своих рейсов: индусы в
тюрбанах, женщины с закрытыми лицами,
негры в пестрых хлопчатобумажных одеяниях, японцы в одинаковых костюмах,
плоскоголовые корейцы, худые старые
американки в меховых жакетах и с вызывающим цветом волос, и дети, дети всех
народов и возрастов, жующие дети,
читающие, плачущие, спящие дети на коленях матерей и на руках у отцов, дети,
вцепившиеся в куклу или в маленький
чемоданчик или стоящие у больших окон и смотрящие на взлетную полосу, тихо и
печально, ничего уже не ожидая от
Рождества. Воздух был теплый и спертый, зал наполнен шумом, ни один человек не
выглядел дружелюбным, раскованным
или счастливым. Путешествие в Сочельник как бы заставило выйти наружу все
спрятанные чувства. И тут появилась Эрика.
Я прижала ее спину к своей груди, так что она могла продемонстрировать
людям свой светло-розовый живот и выставить
вперед все четыре ноги. Своими дружелюбными голубыми стеклянными глазами Эрика
за пару секунд изменила обстановку
во всем зале. Шум заметно приутих, помягчел, послышался смех. Дети встали,
многих разбудили и растолкали родители,
головы повернулись, несколько детей тут же подбежали ко мне. Робкие,
нерешительные улыбки перешли в громкий хохот, в
воздухе чувствовалось движение, и на всех языках мира, которых я не знала,
маленькие мальчики и девочки сказали одно и
то же: "О! Можно я потрогаю?" Я кивнула. Копытца Эрики были тут же сдвинуты, ее
хвостик колечком осторожно
раскрутили, ушки почесали.
Смуглокожий мальчик осторожно дотронулся до голубого глаза, а маленькая
черная девочка с бесчисленными
перевитыми жемчужинками косичками поцеловала Эрику прямо в рыльце и быстро
спряталась за надежную спину своей
матери.
Вздумай я вдруг в этом зале встать и заговорить с этими людьми о нежности и
любви, о гармонии и тоске, о Рождестве, о
спасении и примирении - никто бы меня не стал слушать. Я была бы жалкой и
неловкой, и дежурный взял бы меня за руку и
сказал: "Разрешите проводить вас к самолету?" или: "А теперь выпейте лучше
чашечку кофе". Эрика околдовала всех одним
лишь своим присутствием. Свинья такого размера, с таким кротким взглядом и
мягким телом, до которого можно было
дотронуться, принесла больше мира на землю и хорошего настроения людям, чем это
могли сделать все проповедники во
время всех полночных богослужений. Выньте златокудрого, затасканного,
превращенного в китч младенца Христа из ясель и
положите под рождественское дерево свинку размером с настоящую, с розовым мехом
и умоляющими стеклянными
глазками - и вы переживете настоящее чудо.
Последний самолет на Милан был маленький, почти уютный и не до конца
заполненный. Эрика могла сидеть рядом со
мной, и ее приветствовали на борту от имени капитана Травелла и его команды как
"особый сюрприз", как гостью, "molto
strano, pero simpatico" "Необычную, но симпатичную (ит.).", - и полтора-два
десятка пассажиров зааплодировали.
Постепенно я почувствовала себя почти бодрой. Всего за несколько часов
Эрика изменила мою жизнь, то есть моя жизнь с
Эрикой потекла по другому руслу, чем до Эрики. Я разговаривала с абсолютно
чужими мне людьми, даже с таксистом, люди
улыбались мне, и я смеялась в ответ, и везде, где появлялись мы с Эрикой,
поднималось настроение и светлели лица. Я
заказала красное вино себе и Эрике, что было выполнено приветливо и без
комментариев. Мы летели над Альпами, я
положила голову на плечо Эрики и чувствовала себя хорошо и охотно летела бы вот
так и дальше, вокруг света. В Милане
бастовали служащие аэропорта. К самолету не подвезли трап, автобус тоже не
подъехал, и нам пришлось спускаться из
самолета по желобу.
Я встала в очередь, раздумывая, спуститься ли мне первой, а Эрику доверить
следующему по очереди или с криком
"Эрика, я сейчас!" спустить сначала Эрику, а потом спуститься самой.
Решение пришло само - внизу уже стояли, раскинув руки, пассажиры и кричали:
"Avanti!" "Вперед (ит.)." и "Vieni, bella!"
"Иди, красавица (ит.).". Они имели в виду Эрику, которая уже соскользнула вниз
на своей круглой спине и упала в
раскрытые руки, ее сжали в объятьях, расцеловали и похвалили: "Brava, brava!" Я
съехала вниз и ревниво забрала ее, как
гордая мать всеми привечаемого ребенка. Нам пришлось самим вытаскивать чемоданы
из чрева самолета и долго идти
пешком по аэродрому к таможне. Пассажиры помогали друг другу. Эрика впрыснула
хорошее настроение всем тем, кто
иначе думал бы только о себе. Но среди нас была свинья, которая смягчила и
развеселила людей в этот предрождественский
вечер. Я шла в паре с высоким негром, который в придачу к своему чемодану
положил себе на плечо и мою дорожную сумку,
а мне дал нести свой дипломат; посередине между нами колыхалась Эрика: он держал
ее за левую ногу, я - за правую, и вот
так мы и шли по темному мокрому асфальту, все нам завидовали, потому что любой с
удовольствием пошел бы с Эрикой, но
негр оказался самым решительным. Мне захотелось до конца дней остаться с этим
негром, с Эрикой посередине, но он успел
рассказать мне, что его зовут мистер Уилсон и что он проведет Рождество у сестры
в Милане без своей семьи, оставшейся в
Кливленде, штат Огайо. "A wonderful present", - сказал он про Эрику, и я
ужаснулась при мысли, что должна буду ее
подарить.
Итальянские таможенники кивком приказали мне отойти в сторону. Мистер
Уилсон с большим сожалением распрощался
с нами и отдал мне мою дорожную сумку, которая почти не вызвала интереса у
таможенников. Они тыкали пальцами в
свинью, принюхивались, крутили ее и вертели, трясли, чтобы зазвенело, к делу
подключились все - Нандо и Луиджи, Михеле,
Данило и Сержио, и каждый хватал Эрику, прощупывал, поднимал кверху. Когда ее
собрались засунуть в рентгеновский
аппарат, запротестовала не только я. Пассажиры возмущались вместе со мной: что
за бред, это свинья, рождественский
подарок ребенку, нельзя же быть святее Папы Римского...
Наконец тот, кого называли Данило, привел старую овчарку, пребывавшую в
плохом настроении, которая обнюхала всю
Эрику своим мокрым натренированным в поисках наркотиков носом. Ее интерес к
Эрике был столь незначителен, что мы
наконец смогли пройти через барьер. Мистер Уилсон поджидал нас в обществе своей
сестры и, казалось, вздохнул с
облегчением. Он показал на нас, сестра прикрыла рот рукой и засмеялась. Мы
кивнули друг другу, и он исчез, а я стала
искать автобус, идущий на вокзал.
Водитель автобуса курил, несмотря на прикрепленные везде таблички с
запретом "Vietato fumare". Мы ехали по улицам с
высокими старыми домами, витрины были празднично украшены, и пестрые
электрические гирлянды мерцали на голых
деревьях палисадников.
Автобус трижды чихнул и остановился посередине улицы - водитель разразился
проклятиями, вылез наружу, походил
вокруг, вернулся, нажал на все возможные рычаги и мы покатили дальше.
"L'intelligenza si misura col metro" "Ум измеряется метром (ит.).", - было
написано на стене, и я стала раздумывать,
означает ли это, что интеллигенцию следует измерять сантиметром, - мой
итальянский не был готов к таким тонкостям. Я
засунула свою сумку в сетку для багажа и держала Эрику на коленях. Рядом со мной
сидел североафриканец, усталый и
хмурый, он смотрел в окно на всю эту грязь и уличное движение, но я заметила,
как он украдкой погладил мягкий зад Эрики.
Все остальные пассажиры, естественно, смотрели в нашу сторону, и каждый
реагировал на свой лад - улыбкой, высоко
поднятыми бровями, восторженным кивком головы. Я читала журнал, который
прихватила из самолета. В одной статье про
Венецию говорилось: "Quando sulla laguna piove zucchero, la citta del Dogi
aumenta il suo incantesimo" "Когда над лагуной
дождь моросит, словно сахарный, город дожей становится еще очаровательней
(ит.).", - и рядом был напечатан перевод на
английский: "When it's raining sugar on the lagoon, the city on the doges is an
enchantment". Я представила, как мы с Эрикой в
Венеции вместе катаемся на гондоле по черным каналам, а на мостах стоят люди и
машут ослепительно розовой свинье,
появившейся на их грязных водах. Я устала и чуть было не заснула на спинке
Эрики, но мы подъехали к вокзалу, пора было
выходить.
Миланский вокзал - большой и высокий, очень старый и красивый, с
представительным фасадом, отделанным резным
деревом и роскошными, почти в стиле модерн, украшениями. Как и на каждом вокзале
большого города, здесь кишмя кишел
народ, тебя постоянно толкали и могли затолкать вконец, только зазевайся, но у
меня был персональный проход. Эрика с ее
голубыми стеклянными глазами освобождала мне путь, и я шла как народ Израиля
через Красное море по этому
переполненному людьми предрождественскому вокзалу, а за мной опять смыкались
воды.
Мой поезд был битком набит, чуть не разваливался. Никакого тебе вагонаресторана,
никакой возможности отойти, я
стояла в проходе, а сумку поставила между ногами. Из купе на шесть человек ктото
кивнул: "Дайте мне вашу свинью, я
подержу ее". Эрика приземлилась на колени старой женщины, которая тщательно
ощупала и обнюхала ее всю, а потом Эрика
стала переходить из рук в руки, с одних колен на другие - под моим ревнивым,
недоверчивым и охраняющим взглядом. Я
сама была из тех, кто не прочь утащить пару подвесок с хрустальной люстры из
отеля, и внимательно следила, чтобы ничего
не случилось с голубыми глазами Эрики, - люди злы, надо ли говорить об этом?
Я вспомнила, как праздновала день рождения с Францем в весьма элегантном
ресторане. У них были исключительно
красивые бокалы для вина с резными узорами из звездочек, и я тут же захотела
себе такой. Франц взял один со стола, кивнул
официанту и спросил: "Мы, к сожалению, разбили один бокал, сколько мы должны?" -
"О, ничего, с каждым может
случиться", - конечно, ответил официант, а Франц ухмыльнулся и вполне официально
засунул бокал в мою сумочку.
Поезд тащился по унылому промышленному пригороду среди облезлых жилых
бараков для рабочих с заводов,
производящих автомобили, амаретто и мебель. На многих балконах висели пестрые
электрические гирлянды, напоминающие
о карнавале, в Италии так украшают к Рождеству. Сверкающие электрические цепи на
пальмах и кустах олеандров и тощие
кошки в палисадниках за высокими оградами. На меня вдруг накатила такая печаль,
я почувствовала себя такой покинутой,
такой несчастной, что резким жестом потребовала Эрику обратно и прижалась лицом
к ее толстому мягкому затылку. Мне
вспомнились рождественские праздники моего детства, вернее, их отсутствие,
потому что моя мать не желала иметь ничего
общего ни с церковью, ни с христианством и, следовательно, не признавала
церковных праздников. Рождества, таким
образом, вообще не было, как не было ни елки, ни подарков, и маленькому ребенку
это было трудно понять. Я сидела в
гостиной у окна, видела, как везде сверкают огнями рождественские елки, и
глотала слезы. Мы с Францем всегда украшали
елку такими игрушками, до которых могут додуматься только сумасшедшие: кухонные
принадлежности вроде сита, вилок,
штопора, но еще и свечами, подарки тоже прилагались, а потом мы освещали
декорацию к "Дон-Жуану" - люстрой служили
лампочки от велосипеда, - слушали увертюру и прятали корм для Каина и Авеля на
балконах декорации. Что будут делать
сегодня вечером два одиноких человека, я и Франц? Он наверняка что-нибудь
приготовил, а у меня для него была Эрика.
Удастся ли нам обойтись хотя бы один вечер без циничных шуток? Действительно ли
мы сможем разговаривать друг с
другом обо всем, что пошло вкривь и вкось, о планах и надеждах? И смогу ли я
сказать: "Мой отец умер, мне грустно и
одиноко", смогу ли я сказать: "Я больна, мне предстоит операция, я так боюсь"?
Будет ли он рассказывать мне о своей
работе, объяснит ли, почему так далеко забрался? Есть ли у него подруга? В жизни
Франца всегда было много женщин, даже
когда он был со мной, но я не ревнива, не устраиваю сцен, к тому же я знаю, что
это такое - влюбиться всего лишь на один
вечер. Что и случается в нашей короткой и единственной жизни. Я вдруг
испугалась, вспомнив резкие складки на лице
Франца, его острый ум и пронизывающий взгляд, устремленный на меня.
Когда поезд после долгой стоянки и таможенного контроля (Эрику тщательно
ощупали и проверили) отъехал от Киассо -
следующая остановка Лугано, - меня внезапно прошиб пот. Мне придется расстаться
с Эрикой ради Франца, который ее,
вероятно, и не оценит. Сегодня вечером мне нужно будет лежать в постели с
Францем, и тут я вспомнила, каким
ожесточенным, почти как насилие, был у нас секс в последние недели. Мы знали,
что нам предстоит расстаться, и казалось,
что перед этим нам хотелось разрушить друг друга. Под конец мы обессилели, стали
нежными и мирно разошлись, но за
несколько недель до этого каждый пытался сломать другого.
Я не могла больше видеть Франца. Я не могла, я не хотела, все было кончено
между нами, прошли годы, и мы больше не
были друзьями. О Боже, зря я поехала к нему, это долгое путешествие в Сочельник,
и вот я стою в переполненном вагоне и
еду в город, которого не знаю, к мужчине, с которым все давно кончено и чью
иронию в моем теперешнем состоянии мне не
выдержать. И Эрика - ни за что на свете я не отдала бы Эрику, во всяком случае,
Францу.
Когда поезд остановился в Лугано, я его сразу увидела. Он стоял под фонарем
в элегантном пальто и курил. Его глаза
были прищурены, а лицо показалось мне еще уже, чем раньше. Я почувствовала
доверчивую нежность к этому человеку,
которого так хорошо знала, но одновременно удушающий страх: я боялась выйти к
нему, боялась его объятий, боялась
поцеловать его. Я стояла, вдавив свое лицо в мех Эрики, и пропускала выходивших
из вагона пассажиров. Купе было почти
пусто.
Франц ходил взад-вперед по платформе, выискивал меня, он даже прошел под
моим окном, взглянул вверх, но тут же
отвел глаза к платформе - руки глубоко в карманах, сигарета в углу рта.
"Франц! - подумала я. - Помнишь ли ты, как мы оба раньше утверждали, что
любящие взаимно притягиваются, они
чувствуют, как другой входит в помещение, и в нужный момент оборачиваются?" Это
было в самом начале нашего
знакомства, когда мы были так счастливы вместе.
Мы познакомились в кафе, где я по выходным подрабатывала помощницей
официантки, чтобы оплатить последний
семестр. Ты сел за столик и так долго изучал меню, что я не выдержала, подошла к
тебе и сказала: "Меня зовут Лиза, могу
порекомендовать лучшее, руки прочь от пирога с творогом, он черствый, а вот
яблочный пирог я вам рекомендую!" Ты
озадаченно посмотрел на меня и молниеносно отпарировал: "Отлично, тогда я беру с
творогом". Мы оба рассмеялись, и ты
сказал: "Это классический трюк, чтобы избавиться от остатков", а я ответила:
"Это не я придумала, это из одного фильма, но
мне нравится". - "Ты мне тоже нравишься", - сказал ты, и уже вечером я лежала в
твоей постели - у нас все произошло
быстро и без комплексов".
И так же быстро я решила сейчас не выходить из поезда. Я больше не хотела
видеть Франца. У нас все было плохо, и ни к
чему ворошить прошлое. Я не хотела разлучаться с Эрикой, и поезд пошел дальше,
покатил от вокзала в Лугано через
длинный темный туннель, а я подумала: "Счастливого Рождества".
Я представила себе, как Франц сейчас сидит, озадаченный в привокзальном
кафе за чашкой кофе-эспрессо. Потом он,
возможно, позвонит в Милан, спросит, вовремя ли приземлился самолет, дождется
следующего поезда, возможно, и еще
одного. В конце концов он вернется в свою элегантную квартиру на озере, будет
ждать звонка или телеграммы, наконец, в
одиночестве съест ростбиф, выпьет свой Pendant и подумает: "Не может быть, чтобы
маленькая Бетти меня надула".
Я не знала, что со мной будет. Я не знала, куда мне ехать, где я буду
ночевать, но у меня была Эрика и место в
опустевшем купе, на которое я и села вместе с ней. Поезд, не останавливаясь,
проезжал мимо маленьких вокзалов: ТавернаТорричелла,
Меццовико, Ривьера-Биронико. Местечки выглядели чистенькими и
привлекательными, здесь вы были уже в
Швейцарии, а не в итальянском хаосе. В какой скучной гостинице, в каком местечке
я приземлюсь? Однажды в Берлине,
когда я почувствовала себя особенно несчастной, я пошла после обеда в кино, не
посмотрев афишу, не зная, какой шел
фильм. Это оказалось не плохо, а хорошо, я попала на чудесную комедию с глупым
названием "Волосы в супе", за которым
скрывался остроумный и прекрасно сделанный фильм о студентах и художниках в
Гринвич-Вилледже. Может быть,
подумала я, поезд остановится в каком-нибудь волшебном месте, и я выйду и
сотворю свое счастье, оно здесь. Я не
раскаивалась ни на секунду, что оставила Франца стоять на вокзале. Франц был уже
на расстоянии миллиона световых лет от
меня, и, кроме того, вероятно, из любого места я могла доехать до Цюриха, а
оттуда полететь самолетом домой.
Поезд теперь ехал медленнее. Слева в долине я увидела промышленные поселки,
справа на холме раскинулись
прекрасные старые виллы под высокими кипарисами. В поле зрения появился замок и
благородных очертаний здание с
надписью "Institute Santa Maria", по всей видимости, что-то для кисейных
барышень, и вскоре после семи часов вечера поезд
остановился в Беллинзоне. Я вышла из вагона и осталась с Эрикой на почти пустом
перроне. Было холодно, рядом со мной
голубь пытался склевать крошку, но это ему не удавалось, так как его клюв был
заклеен жевательной резинкой. Я покинула
вокзал и прямо напротив увидела гигантский розового цвета отель "Albeigo
Internationale". Все окна были закрыты, а на
двери висело объявление: chiuso "Закрыто (ит.).". Я повесила сумку через плечо,
прижала к себе Эрику и пошла вниз по
привокзальной улице, которая выглядела почти так же, как все привокзальные улицы
- бутики, универмаги, магазины
джинсовой одежды, бюро путешествий, наручные часы, табачные изделия и журналы. Я
заглядывала во все боковые улицы,
на третьей мне повезло: "Pensione Montalbina".
На двери тоже было объявление: chiuso, но в окнах первого этажа сквозь
спущенные гардины пробивался свет. Я должна
была попытаться. Я была уверена, что Эрика отворит мне все двери. Младенца
Христа, в чьем существовании сомневалась
моя мать, в рождественский вечер, возможно, и не впустили бы в дом, но перед
плюшевой свиньей никто не устоит. Одна из
гардин осторожно отодвинулась в сторону, и за стеклом появилось толстое красное
мужское лицо. Оно смотрело на меня
круглыми глазами, а указательный палец указывал в сторону двери. Chiuso -
выдохнул маленький жирный ротик, но я
умоляюще посмотрела на него и высоко подняла Эрику. Он уставился на нее, и
гардина снова отодвинулась. Я слышала, как
он возится там, внутри, и после долгих сложных манипуляций дверь наконец
открылась. Передо мной стоял мужчина ростом
не выше меня, но невероятно толстый. Его круглая голова без шеи сидела прямо на
плечах, из-за громадного живота он,
наверно, уже много лет не мог видеть ступни своих ног. Он размахивал своими
жирными руками направо и налево, не пуская
меня. "Chiuso, - буркнул он, - закрыто, никого нет", - и удивленно посмотрел на
Эрику. "Что это такое?" - спросил он, и я
сказала: "Это - свинья, мы ищем комнату на ночь и ужин". - "Свинья, -
пробормотал он, - un maiale!" - и протянул вперед
руку, чтобы осторожно погладить Эрику. "Ее зовут Эрика", - сказала я холодно, и
толстяк почтительно кивнул и пробормотал
как само собою разумеющееся: "Эрика".
"Пожалуйста, впустите нас, - попросила я, - меня и Эрику. Мы не знаем, куда
нам деваться". И я осторожно дала ему
понять, что у меня есть деньги, чтобы заплатить за комнату. Он покачал головой,
но скорее растерянно и огорченно, чем
действительно отказывая мне.
"Не пойдет, - сказал он, - пансион закрыт до пятнадцатого января, а я всего
лишь повар. Здесь никого нет".
"Пожалуйста!" - взмолилась я. Я и сама не знала, почему была так
настойчива. Ведь я могла вернуться на вокзал и поехать
в Цюрих. Но я устала и замерзла, а этот толстяк внушал мне доверие: после того
как я целый день была счастлива с толстой
мягкой свиньей Эрикой, мне хотелось провести этот вечер втроем: с ней и толстым
поваром.
Мужчина долго смотрел на меня, в нем боролись разные чувства, это можно
было прочитать по его лицу. Лоб мучительно
нахмурился, ротик вытянулся и издал короткие звуки, нос задрожал, а круглые
глаза стали еще больше. Цвет его лица
менялся от розового до почти красного и наоборот, уши стали фиолетовыми, наконец
он воздел руки кверху, склонил голову
набок, ногой приоткрыл дверь пошире и впустил меня внутрь. Он запер за мной
дверь, и вот я стою в передней и жду, что
еще случится в этом году в Рождество.
Толстяк изящно протанцевал передо мной и открыл дверь в поразительно
большую кухню, где в камине пылал огонь. У
одной стены стояла большая плита в окружении полок с кухонной утварью, у другой
- массивный, чисто вымытый
деревянный стол со скамейкой и парой стульев. На столе стояла тарелка с салями,
бутылка вина и портативный приемник, из
которого доносился голос Рикардо Кочианте. Толстяк показал мне рукой на мое
место за столом и нерешительно встал
рядом. Я села и посадила Эрику рядом с собой, и она смело положила ножки на
столешницу. Толстяк не мог наглядеться на
нее. "Эрика, - сказал он опять, - mai visto un maiale cosi grande, никогда я не
видел такой большой свиньи".
Он взял свою почти пустую тарелку и сунул в рот последний кусочек салями.
"Мы здесь хорошо готовим", - сказал он и
завязал передник. Он поставил на плиту кастрюлю с водой и достал из шкафа
макароны. Размешал на сковородке соус,
измельчил зелень, разрезал на весу хлеб на куски. Он работал молча, быстро и
уверенно, а обо мне, казалось, забыл. Иногда
он поглядывал на Эрику - только на нее - и бормотал ее имя. Между делом он
поставил передо мной бокал и пододвинул
бутылку. Я налила себе и ему и подняла бокал. "Salute", - сказала я, и он
повернулся и посмотрел на меня. Он улыбнулся,
показав маленькие белые зубы. Взял свой бокал, чокнулся со мной и представился:
"Франко". - "Вероника", - ответила я, и он
повторил: "Вероника. И Эрика".
Я вытянула ноги, наслаждаясь теплом, и закрыла глаза. Я слышала, как Франко
возится у плиты, промывает спагетти, по
радио теперь Франческо де Грегори пел песенку о маленьком итальянце, который на
большом корабле плывет в Америку. Но
он ничего не увидел в Америке, потому что был кочегаром и сидел безвылазно в
брюхе парохода: "In questa nave пега su
quest' Atlantico cattivo" "На этом черном корабле в этом злом Атлантическом
океане (ит.).". Мне было хорошо, я чувствовала
себя спасенной и подумала: "Прощай, Франц! Привет, Франко!" Франко поставил
передо мной тарелку с вилкой. Он принес
дымящуюся миску и спросил: "А она не ест?" - и показал на Эрику. "Нет", -
ответила я, но сама я чудовищно проголодалась,
и мы принялись за еду. "Спасибо, Франко", - сказала я и на одну секунду положила
свою руку на его, как если бы мы были
добрыми друзьями. Он смутился и не посмел посмотреть на меня. Эрика сидела между
нами - Франко на углу большого
стола, слева от него Эрика, потом я, - и мы передвигали бутылку вина туда-сюда
перед Эрикой, а когда она опустела, Франко
принес вторую. Он немного говорил на немецком для туристов, а я на ломаном
итальянском, и вот таким способом мы
пытались объяснить друг другу, почему именно Рождество свело нас на этой кухне.
Я наврала что-то о самол
...Закладка в соц.сетях
