Жанр: Драма
Колонии любви
...ми рукавами, плача берет на руки и
наконец-то долго, долго гладит.
Мы читаем в газете, что Алексис фон Бредов глубоко скорбит о смерти своей
матери. Адрес указан Дурашкин, так мы
узнаем, что ее зовут Алексис. Несколько дней спустя мы видим ее толстую круглую
голову в окне Дома для престарелых.
Она смотрит вслед Растлителю Детей, который слезает с велосипеда и недовольно
оглядывается по сторонам, потому что
ничего не случается.
Ганимед с красавчиком Бертрамом поднимаются вверх по лестнице к скверу.
Ганимед осторожно обнимает друга одной
рукой. Больше ничего не происходит. Но мы привыкли ждать. Все когда-нибудь
произойдет.
МАЛЕНЬКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ
Я ненавижу Берлин и всегда его ненавидела. Я терпеть не могу диалект, на
котором там говорят, не люблю эти серые
дома, запах метро, совершенно истерические имперские амбиции. Мне не нравится их
пиво, и меня тошнит при виде их
котлет, к тому же везде эти старики и кучи собачьего дерьма. И в довершение ко
всему мы теперь имеем весь город,
целиком, как будто недостаточно было его половины. Но больше всего я ненавижу
берлинских таксистов. Мы живем в
дрянные времена, и таксистами становятся не ради собственного удовольствия, а
потому что или не удалось получить
лучшую работу, или выгнали, к примеру, из полиции, или не знаю уж по какой
другой причине. Во всяком случае,
берлинские таксисты всегда злые, ездят агрессивно, сквернословят, у них бычьи
затылки, и они мелют полный вздор на
своем расистском языке. Вот он, глас народа, и мне лично частенько приходилось
слышать от них: "Вайсман? Тоже юдише
фамилия, а? Повезло, что забыли придушить, ха-ха-ха".
Я сажусь всегда только сзади. Если кто-нибудь из них затевает со мной
разговор и не затыкается, хотя я упорно
изображаю глухонемую, то тогда я требую остановиться, даю ему деньги и выхожу из
такси. Лучше постоять на холоде и
дождаться следующего, которому, на мое счастье, на все наплевать и он не
собирается вступать в разговоры.
Впрочем, я не сразу научилась вот так естественно, как само собой
разумеющееся, садиться сзади, а ведь мой отец сразу
после войны работал личным шофером, и я отчетливо вспоминаю ту королевскую
осанку, с которой благородная барышня
распахивала дверь и откидывалась на заднем сиденье, а впереди сидел мой отец в
фуражке и перчатках.
Сейчас я тоже так могу. Я сажусь сзади и плачу за то, чтобы эти парни не
рассматривали меня, пока я еду на вокзал, в
отель, на аэродром. В Берлине я обычно останавливаюсь в одном и том же отеле,
всегда в одном и том же номере. "Весьма
сожалею, - сказал портье, - на этот раз ничего нельзя поделать, все заполнено
под завязку, я не могу предоставить вам
сегодня ваш номер, но я надеюсь, что, несмотря на это, вы будете чувствовать
себя у нас как дома".
Как дома? Неужели кто-нибудь чувствует себя в отелях "как дома"? С их
жестко закрепленными душами,
кондиционерами, неоткрывающимися окнами, постоянным музыкальным сопровождением в
лифте, Библией у ночного
столика, тошнотворными леденцами на подушках и копеечными розочками в ванной. С
маслом в виде листочков клевера к
завтраку на шведском столе, а когда ты захочешь выпить на террасе чашечку кофеэспрессо,
тебе заявляют: "В саду только
кофейник".
Как дома? Эх ты, простофиля, я попытаюсь найти свое счастье где-нибудь в
другом месте. Двенадцатый этаж. Меня
сопровождал безмолвный негр, он нес мой чемоданчик, показывал дорогу. Открывая
дверь, ухмыльнулся: они предоставили
мне люкс, потому что все остальное было занято, - но, может быть, они хотели
поразить меня фантастической роскошью их
отеля: две комнаты, две ванные, четыре телефона, веранда на крыше, поддельный
антиквариат, китайские коврики, как
картинки из альбома китайской поэзии, лампы из голубого фарфора, симметрично
стоящие рядом с софой в белый цветочек,
мраморная ванная комната с подсвеченной ванной из алебастра. На столе шампанское
в ведерке, два бокала, дирекция
приветствует вас. Что дальше?
Времена, когда я захватывала с собой наверх какого-нибудь парня, чтобы не
одной глушить из мини-бара, давно
миновали. Сейчас я скорее брошу пять марок в гостиничное видео и поставлю какойнибудь
"ужастик", чем подвергнусь
риску внезапно услышать: "Кстати, меня зовут Йоханн. Я люблю тебя". Но такой
шикарный люкс, и нет никого для второго
бокала, а снаружи вызывающий депрессию, выматывающий шум Берлина - все это
выводит из равновесия. Нет никого, кто
увидит, как я иду по китайским коврикам и ложусь в алебастровую ванну.
Я спустилась в холл отеля и заказала себе коктейль Gimlet, который нигде
так плохо не смешивают, как здесь. Пианист с
жирными волосами еще не ушел. Когда он меня видит, то каждый раз незаметно
переходит на "that's why the Lady is a tramp"
"Вот почему леди бродяга (англ.).", и все это невыносимо.
Черт побери, почему я занимаюсь именно этой работой, почему я бросаю свою
квартиру и еду в этот город, где
пенсионеры дерутся на улицах палками и зонтами, а наркоманы показывают тебе
шприц и говорят: "Ну, гони денежки, а то
получишь этот шприц в задницу и заработаешь СПИД".
Но газета, на которую я тружусь, с удовольствием посылает меня сюда, мои
репортажи из Берлина всегда особенно
острые, считают они. На сей раз я должна переговорить с парочкой проституток,
организовавших демонстрацию за снижение
налогов на элегантное дамское белье, люди желают читать нечто подобное, и вот
ради этого я два дня в дороге.
По пути к проституткам я задумалась о гомике Бруно. В холле отеля я
случайно прочитала в одной газете, что сегодня
вечером он будет выступать в одном клубе, и я почему-то была уверена: ничего
хорошего не получится. Он еще меньше
подходит Берлину, чем я, и я знаю точно: гомик Бруно не сможет сделать то, что
ему хочется. Он не привлекательный, он не
хитовый, он глупо выглядит в своем черном кожаном прикиде, а его песни попросту
дерьмо. Они хотят его промариновать, я
чувствую это. Как барометр чувствует изменение погоды, так и я чувствую все, что
происходит с Бруно. В конце концов,
ведь мы почти любили друг друга. Мы вместе провели одну ночь с трудно
объяснимыми закидонами, рассказывая друг другу
исключительно опасные секреты. Это стало как бы связующей нитью между двумя
сумасшедшими, и если жизнь дергает
одного, то это сразу замечает другой. К тому же я должна признаться, что гомик
Бруно, в сущности, довольно-таки подлая
тварь, но не со мной, что бы это ни означало.
Охотнее всего я бы отправилась сейчас в клуб, вытащила его и сказала:
Бруно, avanti, сейчас мы пойдем в мой люкс,
ляжем на китайский коврик, посмотрим "Рокки IV", и ты убедишься, Бруно, что эта
ночь пройдет так же, как и та в сентябре.
Вместо этого пришлось идти к проституткам, в бар с откидными стульями, как в
кинотеатре, и зеркальными стенами. Девицы
были о'кей, но страшно заняты, они постоянно выступали за или против того или
другого, сплошь детский лепет и
важничанье; больше не было тех милых, кротких шлюх, которых так любил мой отец.
Теперь они пускаются в дискуссии и
маршируют в первых рядах борцов за права человека и дорогое белье, а потом
сочиняют книжонки о своей бурной жизни. Но
здешние были действительно очень милы, отвечали на все мои вопросы, однако
довольно скоро отчалили, кроме одной,
одетой во все лиловое. Лиловая оказалась студенткой, она изучала философию и
занималась проституцией от случая к
случаю, чтобы заплатить за квартиру. Я, видимо, так никогда и не пойму, как они
с этим справляются. Я иной раз смотрю на
парней в пивных, в поезде, на улице, в самолете и представляю себе: этот, и
этот, и этот, и этот, и это твоя работа, и ты не
имеешь права сказать "нет" - я бы, наверное, застрелила его, или застрелилась
сама, или перестреляла весь свет, меня
поражают девушки, которые проделывают это, закончив, идут в туалет, а потом на
философский семинар: "Неокантиантство
- научное упрощение философии до теории и методологии познания".
В кабак влетел на всех парах некий облезлый маргинал: черный костюм, лысина
со лба, но с косичкой, суженные зрачки -
чего-то нанюхался, во рту сигарета "Голуаз блонд". "Привет", - сказал он, подсел
к нам и рассказал кошмарный сон, который
приснился ему прошлой ночью: кто-то бросил его на мусорную свалку, а он не мог
выбраться оттуда и погружался в мусор
все глубже и глубже, на уровне глаз появились крысы и т.д., и он все время
хватал меня своей потной рукой за колено и
желал знать, что сей сон означает; а в это время я как раз начала слегка
флиртовать с одним нормальным блондином
шестидесятого года выпуска, обладателем изумительной шевелюры и угловатого лба.
Однако сновидец мусорных свалок не
отступал. "Меня зовут Фриц, - сказал он, - у меня часто бывает страшная
депрессия, и как я это должен понимать?" - "Не
имею никакого представления, Фрицхен, - сказала я, - у меня с этим все в
порядке, но, если ты хочешь от этого избавиться, я
могу подробно рассказать тебе, что нужно делать, чтобы тебе потом не промывали
желудок и не латали". Такие подробности
он знать не хотел и в конце концов удалился вместе с лиловой философшей, но тут
оказалось, что и блондин куда-то делся, а
я за стойкой бара сцепилась с журналистом из "Тагес альгемайне цайтунг",
выдвинувшим какую-то новую теорию
относительно марксизма, в чем там было дело, я уже не врубалась, но вроде бы
речь шла о том, что без Маркса понять мир
было нельзя, но и Маркса было недостаточно, чтобы его понять. Я сказала ему:
"Любовь - это тоже одна из проблем,
которую Маркс не смог разрешить", - и тут этот тип из ТАЦ разорался на меня,
хотя это были вовсе не мои слова, а Ануя, но
эти молодые журналисты признают только все самое новейшее, так что у Ануя не
было никаких шансов.
Вконец измотанная, я оказалась в своем люксе, одна, но в постели, где до
меня спала сама Джина Лоллобриджида, о чем
мне поведал еще портье, сопровождавший меня на двенадцатый этаж. Мне приснился
гомик Бруно и его недалекая женушка,
которая до сих пор верит, что он сделает карьеру, станет знаменитым и полюбит
ее, а он, скорее всего, сидел сейчас в какойнибудь
пивнушке с платным партнером и бесновался, а Фриц, вероятно, спрыгивал с
восемнадцатого этажа прямо в
шпалерные груши, чтобы освободиться от своих бездн, а лиловая проститутка лежала
под жирным страховым агентом и
учила наизусть "Философию символистских форм" Эрнста Кассирера, и моя подруга
Ванда, которая уже три года не
разговаривает со мной, тоже появилась в моем сне, - в общем, плохая ночь.
После таких ночей мне всегда хочется заказать в аэропорту билет на МехикоСити,
или на Кито, или на Лиму и никогда не
возвращаться назад, но как я это объясню своей кошке? Да и в Мехико-Сити,
вероятно, все идет вкривь и вкось, так что я
вполне могу этого не делать, на десять пятнадцать, пожалуйста, на Франкфурт.
Вряд ли это была хорошая идея для
субботнего утра. Все бросились прочь, начались какие-то каникулы, и все берлинцы
тут же захотели улететь в Лихтенштейн,
на Тенерифе или на Тегернзее. И хотя я понимаю каждого берлинца, желающего
удрать из этого города, но ведь все они
потом возвращаются назад. К тому же этой ночью опять взлетела на воздух одна
американская дискотека, и, соответственно,
контроль был обстоятельным. Не сидел ли гомик Бруно со своим пристрастием к
черным именно в этой дискотеке? Мне
вспомнился вечер в баре "Белый медведь", где мы выпили четырнадцать порций
текилы и все сокрушались, что всегда
другие люди стоят в барах, где стреляют, сидят в самолетах, которые падают,
плывут на кораблях, которые тонут. У нас
никогда не было таких шансов, мы должны были сами творить свою судьбу, никакого
вмешательства сверху. Нет, с
уверенностью могу сказать, гомика Бруно не было в той американской дискотеке,
он, как и я, должен был преодолеть все
трудности прошедшей ночи и, как и я, доставить свою тяжелую голову сегодня утром
в этот аэропорт.
Между выходами 11 и 12 есть магазинчик, в котором можно выпить, -
самообслуживание. Я убедила себя в том, что там
конечно же будет чашечка утреннего кофе, но все вышло иначе, из-за бабушки,
стоявшей передо мной. От нее пахло пипи,
она забыла дома очки, и я должна была зачитать ей цены, отбивная 4.80, овощной
суп с булочкой 3.50, курица с рисом 7.20.
Она захотела отбивную и пиво. Я поставила ей все это на поднос и откупорила для
нее бутылку пива, но тут она прямо у
кассы уронила бокал, разбившийся на тысячи осколков. Конечно, я нагнулась и
конечно же порезалась. Глубокий порез,
поперек большого пальца, все тут же в крови, и я могла только удивляться, что
осталась жива. Бабушка растерялась от
неожиданности, очень мило сказала: "И вам большое спасибо, девулечка", - и
убралась восвояси. Кассирша сползла со своего
стула: "Я не могу видеть кровь! - закричала она и тихо прошептала:
- Берегитесь СПИДа".
Теперь все, включая пару японцев, заинтересовались мной и моим пальцем, и
даже состоялась дискуссия о том, что со
мной, - заразилась ли я СПИДом или распространяю его.
"Кровь течет как ненормальная", - сказал один, а кассиршу передернуло, и
она исчезла в кухне. "А я вам скажу, именно
так это и начинается, а здесь, где все просифиличено, тут она точно получит
СПИД".
"Как это она здесь получит СПИД? - спросил кто-то. - Для этого нужно, чтобы
на палец попала слюна Junkie". - "Или
сперма", - проявил осведомленность студент, и хохот был ему, вероятно, самой
большой наградой в его жизни. "Вмажьте ей
как следует", - посоветовала одна панкуха с волосами цвета ананаса и никак не
желала успокоиться. Из кухни появилась
бледная фигура в жирном тряпье - начальник над картофельными салатами из ведерок
и сосисками в фольге - с домашней
аптечкой. Он отрезал большой кусок пластыря и обклеил им мой большой палец - я
рассказываю все это только затем, чтобы
объяснить, почему я налегла на итальянское красное вино.
Эта неделя ознаменовалась винным скандалом, только в одной Италии умерли
двадцать восемь человек, отравившись
метанолом, но, как уже было сказано: я всегда могу рассчитывать, что со мной
ничего не случится и моя смерть - в моих
руках.
Потом мне пришлось давиться в очереди регистрации на аэробус. Я попыталась
было стоя отключиться и немножко
подремать, но тут появился этот австрийский творец и исполнитель собственных
песен в длинном до пола белом кожаном
пальто. Несколько лет назад я сделала о нем репортаж, кстати, в Вене, еще одна
история - Вена есть Вена, это страшная
угроза. Песенник меня сразу узнал, поцелуйчики, поцелуйчики. "Что ты делаешь тут
в Берлине? Я был на радио, знаешь ли,
прямо сейчас с Лансароте, малость расслабился, servas, Бутци", - и когда он
наконец удалился в облаке парфюма, ко мне
протиснулась дама добрых шестидесяти лет с ярко-красным ротиком и вся в
"Шанели". "Вероятно, - сказала она, - это вы?"
Пришлось признаться, что это я, потому что за неделю до того меня могли видеть
по телевизору в программе о стерилизации
мужчин, там я слегка сцепилась с одной ярой феминисткой и тем самым приобрела
определенную известность. "Нет, вы
подумайте только", - восхищенно сказала красноротая в туфельках из крокодиловой
кожи, она обязательно должна
рассказать своему мужу, а он там, впереди. "Греееегор!"
Голова с жиденькими волосиками обернулась, устало улыбнулась, нервно
кивнула, а женщина рассмеялась жемчужным
смехом и крикнула: "Смотри, Грегор, это дама с телевидения!"
Очередь обрадовалась, что наконец-то что-то случилось, а я снова подумала:
почему я, собственно, не стала учительницей
немецкого языка и литературы в маленьком городке, почему я не втолковываю детям,
что Эдуард Мёрике всю свою жизнь
избегал аффектации в выражении чувств, того болезненного состояния преходящего
поэтического возбуждения, когда
крашеные ликеры принимают за настоящее вино, - моя новая подруга находилась
именно в таком состоянии. "Я, -
задыхалась она, - писательница, я написала дивную книгу о собаке, о мыслях одной
собаки. Я вам ее подарю". Она
прожурчала что-то Грегору, а я стала разглядывать человека, стоявшего передо
мной. На нем было пальто в мелкую клетку,
при нем - три чемодана цвета бордо, а голову венчал сползающий парик. Я бы все
отдала за то, чтобы сейчас, немедленно,
оказаться на необитаемом острове, но лучше всего - с гомиком Бруно, и мы будем
целыми днями молчать, даже не будем
смотреть друг на друга, просто находиться там. А впереди Грегор смирился и шарил
в дорожной сумке. Писательница
вернулась ко мне и захотела не просто подарить мне эту свою книгу, но и
надписать. "Распродана, - сказала она, - но для
неожиданных знакомств у меня всегда есть с собой экземпляр". Она порылась в
своей крокодиловой сумке в поисках ручки и
не правильно истолковала мой скорбный взгляд. "Я знаю, о чем вы сейчас думаете,
- сказала она. - Сегодня я бы тоже ни за
что не купила такую сумку, но ведь раньше мы ничего не знали, оказывается, кожу
сдирают с живых крокодилов, можете
себе представить". Я представила себе это, причем настроение у меня улучшилось,
а она наконец нашла шариковую ручку. С
несчастным выражением лица Парик обернулся и предложил ей кейс в качестве
подставки, включившись в круг новых
друзей.
Писательница написала слова восхищения и тому подобную присущую случаю чушь
на своей давно распроданной книге,
и в самолете я сразу же сунула эти собачьи мысли в гигиенический пакет, потому
что терпеть не могу книги с автографами.
Мужчина в парике вздохнул, посвятительница наконец закончила и стала меня
заклинать: "А если вы когда-нибудь не
будете знать, о чем писать, то сразу ко мне - моя жизнь так богата событиями,
что я могу рассказывать о них часами".
Большой палец задергало, и я подумала о бессмысленном споре Иова с Господом,
почему тот послал ему столько страданий:
"Хотя бы я омылся и снежною водою и совершенно очистил руки мои, то и тогда Ты
погрузишь меня в грязь, и
возгнушаются мною одежды мои. Хорошо ли для Тебя, что Ты угнетаешь, что
презираешь дело рук Твоих?.."
Как известно, Иов в конце концов смирился и тут Господь благословил его. А
может, благословит и меня.
"Я был когда-то актером". Человек в парике решительно признался в этом и
хотел протянуть мне руку. Я показала на
перевязанный палец, прижала руку к себе и сказала: "Ах, вот как". - "В
Оффенбурге. А сейчас я занимаюсь совсем другими
делами".
Я молчала. Я молчала, но его взгляд так униженно жаждал встречного вопроса,
все его существо так жадно караулило мой
интерес, что мое прусско-протестантское воспитание, вечное чувство персональной
ответственности за все и всех, опять
победило, и вместо того чтобы молча выскользнуть из очереди, заказать билет на
более позднее время и влить в себя еще
поллитра вина, я спросила: "И чем же?"
Вот идиотка. Почему я не сказала, к примеру: "Ваш парик сидит криво" или:
"А пошел ты на..."? И вот теперь эта
несчастная фигура встала передо мной, увеличилась в размере, приобрела черты
решительного странствующего
проповедника и провозгласила впечатляющим голосом: "Теперь я представитель фирмы
по продаже искусственных членов".
И поспешил добавить: "Это не протезы для рук или ног, а члены. Я
представитель фирмы по продаже искусственных
пенисов". Теперь я была уверена, что этот человек в начале своего
профессионального пути прошел за счет фирмы один из
этих курсов "Быть самим собой", где поднаторевшие в психологии учителя внушают
людям, что они никогда и ни при каких
обстоятельствах не должны стыдиться своей профессии, какой бы она ни была, и
могут везде и перед всеми громко и
открыто говорить о ней. И действительно, уважаемые дамы и господа, разве это не
прекрасная, пожалуй, даже
захватывающая профессия: помочь импотентной части человечества обрести новые
радости. Я представила себе толпы
мужчин без половых органов, искусственные пенисы всех размеров и форм, лежащие
на полках вдоль длинных стен и в трех
бордовых чемоданах, и все, кто к нам сейчас оборачивался, а оборачивались
буквально ВСЕ - представили себе то же самое.
"Представитель искусственных пенисов!" Он выкрикивал это упруго, ритмично,
воодушевленно, он уже не спускал с меня
глаз, он требовал признания, он искрился, горел ярким пламенем, описывал
ужасающие судьбы. Скольким прикованным к
постели он не смог своевременно помочь! Парализованным! Жертвам тяжелых
мотокатастроф! Психически больным! Тут
медицина бессильна, но наш искусственный пенис совершает истинное чудо,
возвращает уверенность в себе, дарит новые
стимулы к жизни, осушает слезы женщин - его восторженный голос взвился: "Половой
акт совершается при этом, так
сказать, без усилий".
Так сказать, без усилий. Тема захватила всех в очереди, кроме двух
несчастных маленьких иракцев, стоявших в самом ее
начале, которых весьма недружелюбно ощупали, обыскали, опросили. Из-за этой
американской дискотеки больные нервы
Берлина опять откровенно обнажились.
Мой спаситель человечества теперь подробно рассказывал о своей жизни, речь
уже шла о поездках, заседаниях, усилиях,
самопожертвовании и неустанном напряжении всех сил и да конечно же о чувстве
удовлетворения, не правда ли, о тех
радостных моментах чистого счастья, и почему бы мне не навестить его, если я
буду в Оберурзеле? Непременно, мой друг, и
тогда ты покажешь мне свою коллекцию искусственных пенисов, и самый прекрасный я
возьму с собой для гомика Бруно.
Опытная путешественница - а я именно такова, - я так долго возилась со
своим билетом у окна регистрации, что спаситель
кастратов уже успел взять место в отделение для некурящих, а я тогда, конечно,
взяла для курящих. И если бы даже весь
последующий час мне пришлось сидеть с человеком, способным выкурить две сигары
"Монте-Кристо" по 18 марок штука в
течение пятидесяти минут, все равно, лишь бы подальше от этого знатока
искусственных волос и членов. "О, - сказал он, -
для курящих, как жаль, что мы сидим не вместе".
Я держалась на последних нервах рядом с толстяком, от которого завоняло
потом, как только он снял пиджак, и который
читал "Райнишер меркур". Я закрыла глаза и попыталась умереть, хотя успела
увидеть, что тот блондин, с которым я
заигрывала вчера вечером, тоже поднялся в самолет. Но что-либо нормальное я бы
теперь действительно не смогла вынести.
Когда ты в самолете только-только начинаешь погружаться в небытие, капитан
Фишер и его команда приветствуют тебя
на борту их клипера, желают тебе приятного полета, сообщают, на какой высоте он
проходит и какая погода во Франкфурте.
Все делается для того, чтобы замучить до смерти.
Приземление совершилось точно по времени, а потом был
восемнадцатикилометровый туннель через франкфуртский
аэропорт к отделению выдачи багажа. И везде как страшный сон - люди, люди, люди.
В тканях со светлыми просновками, в
спортивных костюмах яркой неоновой расцветки, в кафтанах, бурнусах, с тюрбанами,
шляпами, бейсболками на головах,
гейши, мавританские князья и английские военные, вонь, шум, толкотня. Серые
лица, все спешат, никто не видит смысла
именно в этой поездке, каждый чувствует себя выдернутым с корнями, хочет домой и
не знает, где этот дом. Все
экзотическое мне противно, я не перевариваю пестрое многообразие народов, все
отвлекает меня от того, о чем я
действительно хотела бы подумать, но я уже больше не помню, о чем хотела
подумать. Я завидую Эмили Дикинсон, которая
в двадцать шесть лет закрылась в своей комнате, где в полном здравии провела
тридцать лет и где написала свои горькие
прекрасные стихи, или толстой Дросте, заключенной в своей башне на Бодензее.
Почему я снова уезжаю из родного дома,
если хорошо знаю, что меня ожидает?
Дикторша со швейцарского телевидения, вся в розовом, кивнула мне, мы
знакомы через прессу, и я всегда удивлялась, что
даже швейцарцы то и дело покидают свою родину.
Раньше я не задумывалась над этим, но швейцарка за границей выглядит
воистину трогательно - совершенно потерянной.
Из всех народов, которые я знаю, швейцарцы мне нравятся меньше всех. Нет,
пожалуй, австрийцы. Нет, все же швейцарцы.
Впрочем, все равно. Они мне все не нравятся.
Когда чемодан наконец появился, стыковочный поезд ушел. Чем и дальше
наблюдать столпотворение народов в
аэропорту, поеду-ка я лучше к Центральному вокзалу на такси и подожду там
следующий междугородный экспресс. Тогда я
успею сходить на Кайзерштрассе, поболтать с Junkies и купить кастет или хороший
складной нож, это всегда может
пригодиться. Германия отбывает во Франкфурте наказание, которое она заслужила за
ту войну. Это я всегда с удовольствием
наблюдаю.
Таксист оказался холериком, из тех, что ненавидят полицию и поэтому жаждут
нарушить правила дорожного движения. Я
сказала ему: "Получите двадцать марок чаевых, если поспеем к междугородному
экспрессу в двенадцать двадцать", - и он
ответил: "Ложитесь сзади".
Вот наконец-то тот, кто завезет тебя в отдаленную часть леса и там
придушит, подумала я и прилегла сзади на обивку,
воняющую дымом и блевотиной. Парень расшумелся, рассказывая о двадцати двух
процессах против полиции, "и все
выиграл, - сказал он, - я им такое устраиваю, я живо с ними расправляюсь".
Все началось с одной старой женщины, загипсованной до живота, ему нужно
было внести ее вверх по лестнице. Только на
секунду остановился в неположенном месте, как тут же появляется полицейское
дерьмо и собирается его оштрафовать. "Ну,
я его сделал, - сказал мой рыцарь автобана, - процесс я проиграл, но это был
единственный". С этого момента нарушения -
типа слишком быстрой езды, не правильной парковки, обгонов справа - были связаны
только с экстремальными ситуациями.
"Пропустите меня, или у вас на совести будет человеческая жизнь!" - "Я что,
должен был оставить человека умирать?"
Мы ехали со скоростью 170 км в час там, где разрешались 80, и я получила
указание - если полицейские остановят, не
произносить ни слова, только хрипло хватать ртом воздух и пускать слюну,
"сердечный приступ, ясненько?".
Ясненько. Как это ни смешно, но я действительно чуть не заработала
сердечный приступ, но все же я здоровее, чем
думают, и мы доехали до Центрального вокзала быстрее, чем на электричке.
"Выздоравливай
...Закладка в соц.сетях
