Жанр: Драма
Архангел
...ги. У нее
было все еще приятное лицо. Когда-то она, возможно, выглядела потрясающе: об
этом свидетельствовал ее острый подбородок, выпирающие скулы и кристальный
взгляд единственного здорового голубовато-зеленого глаза. Другой был замутнен
катарактой. Нетрудно было увидеть в ней молодую коммунистку 30-х годов,
строителя новой цивилизации, героиню социализма, согревавшую душу Уэллса или
Шоу. Келсо готов был биться об заклад, что она боготворила Сталина.
"Мама, дом такой скромный! Всего два этажа. Твое доброе большевистское сердце
порадовалось бы такой простоте!.."
- ... поэтому, если возможно, - закончил он, - мы бы хотели, чтобы вы уделили
нам немного времени, и были бы вам чрезвычайно за это признательны.
Келсо неловко перекладывал пакет из одной руки в другую. Он чувствовал, как
снежинки попадают ему за воротник и, растаяв, пробираются струйкой вниз по
спине, как вода стекает с волос, и буквально спиной ощущал, как О'Брайен, стоя
возле крыльца, снимает все происходящее.
О боже, выстави нас вон! - вдруг мысленно взмолился Келсо. Скажи, чтобы мы
убирались к черту вместе со всей нашей ложью. Я бы именно так поступил на твоем
месте.
Однако она лишь повернулась и заковыляла в комнату, оставив дверь широко
открытой.
Келсо вошел первым, О'Брайен - следом, ему пришлось скрючиться, чтобы не
стукнуться головой о притолоку. В комнате было темно. Единственное окно покрыто
слоем снега.
Если хотите чаю, сказала она, тяжело опускаясь на стул с прямой жесткой спинкой,
вам придется самим его вскипятить.
- Чаю? - тихо спросил Келсо у О'Брайена. - Она предлагает нам вскипятить чай. Я
ничего не имею против.
- Конечно. Я все сделаю.
Она несколько раздраженным тоном дала ряд инструкций. Голос этой согбенной
женщины оказался удивительно глубоким, похожим на мужской.
- Зачерпните воды в ведре, затем... нет, не этот чайник. Вон тот, черный.
Возьмите черпак, вон там, нет, нет... - она постучала палкой по полу, - не так
много. А теперь поставьте на печку. И подбросьте заодно несколько поленьев. -
Еще два удара палкой. - Дрова. Огонь.
О'Брайен беспомощно посмотрел на Келсо.
- Она хочет, чтобы вы подкинули дров в печку.
- Чай в той банке. Нет, нет. Да. В этой.
Келсо просто не мог поверить, что все это наяву: заснеженный город, старая
женщина, деревянный дом, стремительность событий... Все как во сне. Он подумал,
что надо кое-что записать, и, достав желтый блокнот, приступил к инвентаризации
всего, что было перед глазами. На полу большой квадрат серого линолеума. В
комнате один стол, один стул и кровать, застеленная шерстяным одеялом. На столе
пузырьки с лекарствами, экземпляр северного выпуска газеты "Правда", раскрытый
на третьей странице. Стены голые, если не считать одного угла, где мерцающая
красная свечка на деревянной полке высвечивает фотографию Ленина в деревянной
рамке. Рядом с ней - две медали и грамота в честь пятидесятилетия ее членства в
коммунистической партии, помеченная 1985 годом. В честь шестидесятилетия новой
грамоты, скорее всего, не было. Костяк коммунизма и Варвары Сафоновой рухнули
одновременно.
Келсо и О'Брайен неловко примостились на краешке кровати. Они пили чай. Чай был
с особым привкусом трав, довольно приятным - чувствовалась морошка, аромат
лесов. Хозяйка, кажется, не видела ничего удивительного в том, что два
иностранца явились в ее дом с японской телекамерой якобы для того, чтобы снять
фильм об архангельских коммунистах. Она будто ждала их прихода. Келсо подумал,
что вряд ли что-нибудь может ее теперь удивить. В ней была какая-то
невозмутимость, старческая бесстрастность. Здания и империи возводились и
рушились. Снегопад начинался и прекращался. Люди приходили и уходили. В один
прекрасный день за ней явится Смерть, и она этому тоже нисколько не удивится и
встретит ее с таким же точно равнодушием - если только Смерть будет вести себя
как положено: "Нет, нет, не туда. Сюда..."
Да, она помнит прошлое, сказала она, устраиваясь поудобнее. Никто в Архангельске
не помнит прошлое лучше. Она помнит все.
Она помнит, как большевики вышли на улицы в 1917-м и как ее дядя подкидывал ее в
воздух и радостно целовал, говоря, что царя больше нет и скоро наступит рай. Она
помнит, как дядя и отец прятались в лесах, когда в 1918 году пришли англичане,
чтобы подавить революцию, - большой серый военный корабль вошел в Двину, и
долговязые английские солдаты высадились на берег. Она играла под звуки
артиллерийской канонады. И еще она помнит, как однажды утром пришла в гавань и
увидела, что корабль исчез. В тот же день вернулся дядя, а отец не вернулся: его
забрали белые, и больше его никто не видел.
Она хорошо все это помнит.
А кулаков?
Да, и кулаков. Ей было семнадцать. Их привезли на железнодорожную станцию,
тысячи людей в странной национальной одежде. Украинцы. Вам, конечно, не довелось
видеть столько людей, покрытых язвами, с узлами в руках, их заперли в церквах, а
местным жителям запретили к ним подходить. Правда, не очень-то и хотелось.
Говорили, что от кулаков идет зараза,и все это знали.
Их язвы были заразные?
Нет. Сами кулаки были заразные. Их души были заразные. Они несли заразу
контрреволюции. Пауки, кровопийцы, вампиры - так называл их Ленин.
И что же стало с кулаками?
То же, что и с английским кораблем. Ложишься вечером спать - они тут,
просыпаешься утром - их нет. Все церкви после этого закрыли. Но теперь они снова
открыты, она сама это видела. Кулаки вернулись. Они повсюду. Это трагедия.
И Великая Отечественная война, она помнит ее - корабли союзников стояли в устье
реки, и причалы работали день и ночь под героическим руководством партии, а
фашистские самолеты бомбили и жгли город, по большей части деревянный, и сожгли
его чуть ли не весь. То были самые трудные времена - муж ее воевал на фронте,
она работала вспомогательной медсестрой в морском госпитале, в городе не было ни
горючего, ни еды, каждую ночь затемнение, бомбежки, а ведь ей одной надо было
растить дочь...
Чтобы выслушать ее, потребовалось больше времени, чем все это записать. Она
много раз постукивала палкой по полу, повторяла одно и то же, перескакивала с
одного на другое, и Келсо чувствовал, как рядом нетерпеливо ерзает О'Брайен. А
за окном наметались сугробы и все окутывалось снегом. Но он ее не перебивал. Раз
или два он пнул под столом О'Брайена по лодыжке, призывая его потерпеть. Он
хотел, чтобы она рассказала обо всем сама.
Непредсказуемый Келсо был в этом деле мастер - умел разговорить собеседника.
Он потягивал маленькими глотками остывший чай.
Итак, у вас была дочь, товарищ Сафонова? Это очень интересно. Расскажите нам о
ней.
Варвара постучала палкой по полу. Ее рот приоткрылся, и уголки поползли вниз.
Это не имеет никакого отношения к истории архангельской партийной организации.
- Но ведь это касается вас лично?
Да, конечно, ее это касается. Как-никак она мать. Но что такое ребенок в
сравнении с силами истории? Это вопрос субъективного и объективного. Кто - кого.
И других партийных лозунгов, которые она уже не помнит, но они верны и помогали
ей жить все это время.
Она совсем сгорбилась.
Келсо достал кожаный мешочек.
- Так уж случилось, что мне кое-что известно о вашей дочери, - начал он. - Мы
нашли тетрадь, дневник, который вела Анна. Ведь ее звали Анна, не так ли? И я
хотел бы его вам показать.
Ее глаза внимательно, хотя и устало, следили за движениями рук Келсо, когда он
начал развязывать шнурок.
Ее пятнистые от старости, как и сама тетрадь, пальцы не дрожали, когда она
открыла обложку. Увидев фотографию Анны, она неуверенно прикоснулась к ней,
затем прижала ко рту костяшки пальцев. Принялась их посасывать. Медленно
поднесла страницу к лицу, почти вплотную.
- Я должен запечатлеть это, - прошептал О'Брайен.
- Не вздумайте пошевелиться, - прошипел Келсо.
Он не видел выражения ее лица, но слышал ее тяжелое дыхание, и у него снова
возникло странное чувство, что она их ждала - может быть, долгие годы.
- Где вы это нашли? - наконец спросила она.
- Это откопали. В московском саду. Вместе с бумагами Сталина.
Когда она положила тетрадь на стол, глаза ее были сухи. Она закрыла тетрадь и
протянула ее Келсо.
- Нет, вы должны это прочитать, - сказал он. - Это дневник вашей дочери.
Но она замотала головой. Она не хочет этого делать.
- Скажите хотя бы, ее ли это почерк?
- Да. А теперь уберите.
Она словно отмахнулась от тетради и не успокоилась, пока Келсо не спрятал ее в
мешок. Затем откинулась к спинке стула правым плечом, прикрыла здоровый глаз
ладонью и постучала палкой по полу.
- Анна, - произнесла она через некоторое время.
Итак, Анна.
С чего же начать?
По правде говоря, она уже была беременна Анной, когда выходила замуж. Но в то
время на такие вещи не обращали внимания - партия покончила с попами, слава
богу.
Ей было девятнадцать лет. Михаил Сафонов был старше ее на пять лет, он работал
слесарем по металлу на верфях и состоял членом комитета партии.
Красивый парень. Дочь пошла вся в него. Анна была очень хорошенькая. В этом-то и
вся трагедия.
- Трагедия?
И к тому же умная. Она выросла хорошей молодой коммунисткой. По примеру
родителей вступила в партию. В детстве была пионеркой. Потом комсомолкой. В
форме выглядела - ну прямо как на плакате. Вот почему ее выбрали в делегацию
архангельского комсомола для парада на Красной площади, а это высочайшая честь.
Выбрали, чтобы она прошла перед глазами самого вождя на майской демонстрации
1951 года.
Потом фотографию Анны напечатали в "Огоньке", все говорили о ней. С этого-то и
началось. И все изменилось.
Через неделю приехали товарищи из Центрального Комитета и начали все про нее
выяснять. И про семью тоже.
Как только об этом стало известно, кое-кто из соседей начал их избегать. Всетаки,
хотя архизлодей Троцкий был уже мертв, его шпионы и саботажники не
исчезли. Кто знает, может быть, Сафоновы - вредители и уклонисты? Но, конечно,
об этом не могло быть и речи.
Однажды Михаил пришел домой с верфи раньше обычного вместе с товарищем Мехлисом
из Москвы. Она никогда не забудет его фамилию. Он-то и передал им добрую весть.
Сафоновых тщательно проверили и установили, что они настоящие коммунисты.
Особенно они могут гордиться своей дочерью: ее отобрали для специальной
партийной работы в Москве - для обслуживания высшего руководства. Домашнего
обслуживания, но тем не менее эта работа требует ума, умения хранить тайны. А
потом дочь вернется к учебе с самыми лучшими характеристиками.
Анна... ну, как только Анна услышала об этом, ее уже было не остановить. Варвара
тоже обрадовалась. Только Михаил был против. Что-то случилось с ним. Ей больно
об этом говорить. Случилось это еще во время войны. Они ни разу это не
обсуждали, за исключением одного случая, когда Анна восхищалась гением товарища
Сталина. Михаил сказал, что видел на фронте, как умирали его товарищи, и если
товарищ Сталин такой гений, почему же погибли миллионы людей?
Варвара велела ему выйти из-за стола, вот этого самого - она постучала по
столешнице рукой, - выйти во двор за глупость, которую он себе позволил. Нет,
это после войны он стал совсем другим человеком, чем раньше. Даже не пошел на
вокзал проводить дочь.
Она замолчала.
- И вы никогда ее больше не видели? - тихо спросил Келсо.
Нет, почему же, удивленно возразила Варвара. Мы ее видели.
Она сделала круговое движение рукой у живота.
Они увидели ее, когда она приехала домой рожать.
Повисла напряженная тишина.
О'Брайен закашлялся и наклонился вперед, низко опустив голову, руки его были
плотно сжаты, а локти уперлись в колени.
- Что она сказала? - спросил он.
Келсо сделал вид, что не слышит. Он всеми силами старался сохранить нейтральный
тон.
- Когда это было?
Варвара на минуту задумалась, постукивая палкой по полу.
Весной 1952 года, сказала она наконец. Вот так. Она приехала поездом в марте
1952 года, когда начались первые оттепели. Приехала без предупреждения - просто
вошла в дом, ничего не объясняя. Ей и не надо было отчитываться. Достаточно было
на нее посмотреть. Она находилась уже на седьмом месяце.
- А кто отец... Она что-нибудь сказала? Нет.
И резко встряхнула головой.
- Но у вас имелись предположения? - спросил Келсо.
Нет, она ничего не говорила об отце, о том, что случилось в Москве, и вскоре они
перестали спрашивать. Она сидела в углу и ждала срока. Она стала очень молчалива
и совсем не похожа на их прежнюю Анну. Она не виделась с друзьями, вообще не
выходила за порог. По правде сказать, она была напугана.
- Напугана? Чем?
Предстоящими родами, разумеется. Разве это непонятно? Ох уж эти мужчины! -
сказала Варвара. Разве они что-нибудь понимают? Естественно, она боялась. Любая
на ее месте боялась бы. Да и ребенок не давал ей покоя, маленький дьяволенок. Он
высосал из нее всю доброту. Толкался, как настоящий дьяволенок! Так они и сидели
вечерами и смотрели, как колышется ее живот.
Время от времени приезжал товарищ Мехлис. И тогда в начале улицы стояла машина,
в которой сидели несколько человек.
Нет, они так и не спросили, кто отец будущего ребенка.
В начале апреля у нее началось кровотечение. Они отвезли ее в больницу. Вот
тогда и видели ее в последний раз. В родильном отделении кровотечение у нее не
прекратилось. Доктора им потом все рассказали. Ничего нельзя было сделать. Через
два дня она умерла на операционном столе. Ей было двадцать лет.
- А ребенок?
Ребенок выжил. Мальчик.
Все хлопоты взял на себя товарищ Мехлис.
Он обязан это сделать, сказал он. Он чувствует себя ответственным за
случившееся.
Именно Мехлис обеспечил лучшего доктора, ни больше ни меньше - академика,
ведущего специалиста страны, его доставили самолетом прямо из Москвы; Мехлис же
организовал и усыновление. Сафоновы и сами охотно бы вырастили внука, они
просили об этом, даже умоляли, но у Мехлиса была бумага, подписанная Анной, где
говорилось, что, если с ней что-нибудь случится, она хочет, чтобы ребенка
усыновили. Она назвала в бумаге родственников отца ребенка, супружескую чету
Чижиковых.
- Чижиковы? - переспросил Келсо. - Вы уверены?
Уверена.
Ребенка они даже не видели. Им не разрешили зайти в больницу.
Ну, она с этим согласилась, потому что Варвара Сафонова уважала партийную
дисциплину. И до сих пор уважает. И будет верить в нее до самой смерти. Партия
всегда была ее божеством, и, как и у Бога, пути партии подчас бывают
неисповедимы.
Но Михаил Сафонов больше не верил в непогрешимость партии. Он поставил себе
целью найти этих Чижиковых, что бы ни говорил Мехлис, и у него было еще немало
друзей в областном комитете партии, готовых ему в этом помочь. Вот так он и
узнал, что Чижиковы - вовсе не мифические личности из Москвы, а северяне, как и
Сафоновы, и живут они в лесной деревне неподалеку от Архангельска. Чижиковы - не
настоящая их фамилия, и они сотрудники НКВД.
К тому времени уже наступила зима, и Михаил не мог ничего предпринять. С
приходом весны он каждый день смотрел, не начинается ли оттепель. Но однажды
утром они проснулись под звуки траурной музыки из репродуктора и узнали, что
товарищ Сталин умер.
Она плакала, да и Михаил не сдержал слез. Вас это удивляет? Они выли, вцепившись
друг в друга! Они рыдали так, как никогда в жизни, даже после смерти
Анны они так не убивались. Весь Архангельск скорбел. Она до сих пор помнит день
похорон. Тишина, разорванная залпом тридцати пушек. Эхо салюта неслось через
Двину, как гул далекой грозы.
Через два месяца, в мае, когда сошел лед, Михаил упаковал рюкзак и отправился на
поиски внука.
Она знала, что ничего хорошего из этого не выйдет.
Прошел день, два, потом три. Михаилу было всего сорок пять лет - здоровый,
сильный мужчина.
На пятый день рыбаки выловили его из желтой талой воды неподалеку от
Новодвинска, в тридцати километрах вверх по течению.
Келсо развернул карту, купленную О'Брайеном, разложил ее на столе. Варвара
надела очки и начала водить пальцем вдоль синей линии реки, приблизив здоровый
глаз чуть ли не вплотную к карте.
Вот здесь, сказала она наконец и ткнула пальцем. Вот место, где нашли тело ее
мужа. Это дикая чащоба! В этих лесах водятся волки, медведи и рыси. Кое-где
деревья растут так густо, что даже человек не может пройти. И болота, готовые
проглотить вас в одну минуту. И сплошь да рядом человеческие кости - там, где
были когда-то кулацкие поселения. Почти все кулаки, кстати говоря, вымерли. В
таких местах мало чем можно поддержать свою жизнь.
Михаил хорошо знал лес, как и все местные мужчины. Он с детства бродил по тайге.
Милиция утверждала, что это был сердечный приступ. Может, он хотел набрать воды?
Но упал в холодную желтую воду, и сердце остановилось от шока.
Она похоронила его на Кузнецком кладбище, рядом с Анной.
- А как называлась деревня, - спросил Келсо, чувствуя, что О'Брайен из-за его
спины снимает их своей проклятой миниатюрной камерой, - в которой, по мнению
вашего мужа, жили Чижиковы?
Ну, вы с ума сошли! Как может она это помнить? Прошло почти пятьдесят лет...
Она снова уткнулась лицом в карту.
Наверное, здесь. Она опустила трясущийся палец на какую-то точку к северу от
реки. Где-то здесь. Поселок слишком маленький, чтобы его запомнить. Может, у
него даже нет названия.
Сама она никогда не пыталась искать?
Нет!
Она в ужасе посмотрела на Келсо.
Ничего хорошего из этого не вышло бы. Ни тогда.Ни теперь.
24
Незадолго до полудня большая машина резко притормозила и свернула с Московского
шоссе к военно-воздушной базе в Жуковском. Мрачный Феликс Суворин удержался на
заднем сиденье, вцепившись в поручень. У контрольно-пропускного пункта поджидал
джип. Как только поднялся шлагбаум, джип тронулся, блеснув включенными
габаритными огнями, и они двинулись за ним вдоль боковой стены здания
аэровокзала, проехали ворота в чугунном ограждении и оказались на бетонном поле.
Маленький серый самолет, винтовой, шестиместный, как он и просил, заправляли
топливом. За самолетом выстроились в ряд темно-зеленые военные вертолеты с
поникшими роторами, возле них стоял большой "зил".
Так, подумал Суворин, кое-что пока еще работает.
Он запихнул свои записи в портфель и пулей помчался под дождем и ветром к
"зилу"; водитель Арсеньева уже открывал ему заднюю дверцу.
- Ну? - прозвучал нетерпеливый голос из теплой кабины.
- Ну... - сказал Суворин, усаживаясь рядом с Арсеньевым, - это не то, что мы
думали. Спасибо за самолет.
- Подождите в другой машине, - бросил Арсеньев шоферу.
- Слушаюсь, товарищ полковник.
- Что именно не то и кто что думал? - спросил Арсеньев, когда дверца за шофером
захлопнулась. - Между прочим, здравствуйте.
- Доброе утро, Юрий Семенович. Тетрадь. Все считали, что там записи Сталина. На
самом деле это оказался дневник, который вела девушка - прислуга Сталина, Анна
Михайловна Сафонова. Он выписал ее из Архангельска для обслуживания летом 1951
года, примерно за полтора года до смерти.
Арсеньев заморгал от неожиданности.
- Вот как? И Берия это выкрал?
- Да. Дневник и какие-то бумаги, имеющие отношение к ней, скорее всего.
Арсеньев удивленно смотрел на Суворина, а затем начал смеяться. И облегченно
покачал головой.
- Ну, вашу мать! Этот старый мерзавец спал со своей прислугой? В этом все дело?
- Очевидно, так.
- Этому нет цены. Это просто замечательно! - Арсеньев стукнул по спинке
переднего сиденья. - Как бы я хотел при этом присутствовать! Увидеть выражение
лица Мамонтова, когда он узнает, что завещание великого Сталина - всего лишь
отчет прислуги о том, как она спала с великим вождем! - Он взглянул на Суворина,
его полные щеки раскраснелись от восторга, в глазах блеснули искры. - Что с
вами, Феликс? Только не говорите мне, что вы не видите в этом ничего смешного. -
Он перестал смеяться. - В чем же дело? Вы уверены, что это так, а не иначе?
- Вполне уверен, товарищ полковник. Все это со слов женщины, которую мы
задержали вчера ночью, Зинаиды Рапава. Она прочитала этот дневник вчера днем -
отец припрятал его для нее. Не могу себе представить, что она выдумала такую
историю. Это превосходит всякое воображение.
- Верно, согласен. Так почему же вы невеселы? И где теперь эта тетрадь?
- В этом-то и состоит первое затруднение, - неуверенно сказал Суворин. Ему было
неприятно портить хорошее настроение собеседника. - Поэтому я и хотел поговорить
с вами. Похоже, она показала тетрадь английскому историку Келсо. По ее словам,
он забрал тетрадь.
- Забрал?
- В Архангельск. Он хочет найти девушку, которая вела дневник, эту Анну
Сафонову.
- Когда он уехал?
- Вчера днем. В четыре или в пять. Она не помнит.
- На чем?
- На машине.
- На машине? Так это прекрасно! Ты его легко перехватишь. Когда ты приземлишься,
то будешь отставать всего на несколько часов. Он теперь там как мышь в
мышеловке.
- К сожалению, он не один. С ним американский репортер О'Брайен. Вы его знаете?
Корреспондент спутникового телевидения.
- Вот как... - Арсеньев выпятил нижнюю губу и потеребил вислую кожу на шее.
Потом добавил: - Даже если так, шансы на то, что эта женщина до сих пор жива,
незначительны. А если и жива - что ж, это тоже не катастрофа. Пусть пишут свои
книги и делают свои мерзкие репортажи. Я не верю, что Сталин доверил своей - как
бы это выразиться - горничной послание будущим поколениям. Как вы полагаете?
- Меня все же беспокоит...
- Его горничная? Да будет вам, Феликс! Он был грузин, да к тому же старик.
Товарищу Сталину женщины были нужны только для трех вещей: готовки, стирки и
рождения детей. Он... - Арсеньев на мгновение умолк. - Нет...
- Это безумие, - сказал Суворин, подняв руку. - Понимаю. Я беспрерывно твержу
себе, что это безумие. Но ведь он и был безумцем. И грузином. Подумайте об этом.
Зачем ему понадобилось устраивать такую проверку девушке? Ему, видимо, доставили
ее медицинскую карту. Он требовал выяснить, нет ли у нее наследственных изъянов.
И потом, зачем он хранил в своем сейфе ее дневник? Кроме того, видите ли...
- Кроме того? - Арсеньев уже не постукивал по спинке переднего сиденья, а
буквально вцепился в нее.
- Если верить Зинаиде, в дневнике девушки есть ссылки на Трофима Лысенко. Ну, вы
знаете: наследование приобретенных свойств и прочая дребедень. И, видимо, он
говорил, что у него никчемные дети и чтодух России - на Севере.
- Ладно, Феликс. Это уже слишком.
- И еще есть Мамонтов. Я никак не могу понять, почему понадобилось идти на такой
безумный риск - убивать Рапаву, да еще таким способом. Зачем? Это я и хотел
сказать вам вчера: что Сталин мог написать такого, что отразилось бы на России
пятьдесят лет спустя? Но если Мамонтов знал - или до него дошли какие-то слухи,
возможно, много лет назад, от старых работников Лубянки - о том, что Сталин мог
оставить после себя наследника...
- Наследника?!
- ... то тогда многое становится на место, не так ли? Вот почему он пошел на
это. Подумайте! Ведь Мамонтов такой псих, что он... ну, не знаю, как сказать, -
ему пришло в голову самое абсурдное объяснение, - захочет провести сына Сталина
в президенты или что-нибудь в этом роде. У него есть полмиллиарда рублей - для
начала...
- Минутку, - сказал Арсеньев. - Дайте мне подумать. - Он взглянул на летное
поле, на выстроившиеся в ряд вертолеты. Суворину бросилось в глаза, как мышца,
по форме напоминавшая рыболовный крючок, задвигалась на его внушительном
подбородке. - И мы до сих пор не знаем, где Мамонтов?
- Он может быть где угодно.
- В Архангельске?
- Не исключено. Вполне вероятно. Если у Зинаиды Рапава хватило мозгов, чтобы
разыскать в аэропорту Келсо, то почему этого не мог сделать Мамонтов? Он мог
идти по их следу двадцать четыре часа в сутки. Они не профессионалы; он -
профессионал. Они ни о чем даже не догадаются, пока он не нанесет удар.
Арсеньев застонал.
- У тебя есть мобильный?
- Конечно. - Суворин опустил руку в карман и достал телефон.
- Не прослушивается?
- Предположительно.
- Позвони в мой офис.
Суворин начал набирать номер.
- Где сейчас дочь Рапавы? - спросил Арсеньев.
- Я велел Бунину отвезти ее домой. Я договорился о ее охране. Она не в лучшей
форме.
- Ты, полагаю, это видел? - Арсеньев достал из кармана на спинке сиденья
последний номер газеты "Аврора". Суворину сразу же бросился в глаза заголовок:
"Насилие неизбежно".
- Я слышал в новостях.
- Ты можешь себе представить, с каким удовольствием это прочитали в...
- Готово. - Суворин протянул телефон.
- Сергей? - сказал Арсеньев. - Это я. Слушай. Ты можешь соединить меня с
президентом?.. Правильно. Второй номер. - Он прикрыл рукой микрофон. - Ну, иди.
Хотя нет. Подожди. Скажи, что тебе нужно.
Суворин развел руками. Он не знал, с чего начать.
- Хорошо бы милиции проверить всех Сафоновых в Архангельске к моему приезду. Это
прежде всего. Нужно, чтобы меня встретили на аэродроме. Мне потребуется
транспорт. И место, где остановиться.
- Сделаем. Будь осторожен, Феликс. Надеюсь... - Но Суворин так и не узнал, на
что надеялся полковник, потому что Арсеньев вдруг предупреждающе поднял палец. -
Да. Я готов. - Он задержал дыхание и выдавил из себя улыбку. Если бы он мог
встать и отдать честь, он бы это сделал. - Добрый день и вам, Борис
Николаевич...
Суворин бесшумно вылез из машины.
Заправщик уже залил топливо, шланг убрали. Радужные пятна поблескивали в лужах
под крыльями. Вблизи помятый и тронутый ржавчиной "Туполев" выглядел еще старше,
чем издали. Лет сорок, скорее всего. Старше самого Суворина. Господи, ну и
ржавое корыто!
Несколько техников смотрели на него без всякого любопытства.
- Где летчик?
Один из них мотнул головой в сторону самолета. Суворин поднялся по ступенькам в
кабину. Внутри было холодно и пахло как в старом автобусе, который много лет
провел на стоянке. Дверь в кабину была открыта. Он видел, как летчик от нечего
делать включает и выключает кнопки. Он просунул к нему голову и потрепал по
плечу. У летчика было опухшее лицо и унылые, налитые кровью глаза горького
пьяницы. Великолепно, сказал себе Суворин. Они обменялись рукопожати
...Закладка в соц.сетях
