Жанр: Драма
Архангел
...равшейся с
охранником. Направляясь к выходу на улицу, Келсо чувствовал, что все трое,
бросив свои дела, смотрят ему вслед. Он провел рукой по лбу - рука стала мокрая
от пота.
На улице было холодно и только начинало светать. Наступало ненастное октябрьское
утро, с реки тянуло сыростью и холодом. Однако по Кутузовскому проспекту уже
вовсю мчались машины, образуя пробку у Калининского моста. Келсо дошел до
проспекта и постоял минуту-другую, дрожа от холода в одной рубашке. Рапавы нигде
не было видно. Только большая серая собака, старая и явно голодная, шла вдоль
монументальных зданий на восток, к пробуждающемуся городу.
Часть первая. Москва
"Высшее наслаждение в жизни - это зорко наметить врага, тщательно все
подготовить, беспощадно отомстить, а затем пойти спать".
И. В. Сталин. Из разговора с Каменевым и Дзержинским
1
Ольга Комарова из Росархива с помощью малинового зонтика собирала в группу и
препровождала через вестибюль гостиницы "Украина" к вертящимся дверям
высокопоставленную делегацию. Двери были старые, из толстого дерева, со
стеклянными панелями и пропускали не больше одного человека, так что ученые
выстроились чередой в сумрачном свете, словно парашютисты перед прыжком, и когда
проходили мимо Ольги, она легонько касалась зонтиком плеча каждого и
пересчитывала, выпуская на морозный московский воздух.
Первым согласно возрасту и занимаемому положению вышел Франклин Эйдлмен из
Йельского университета; за ним - Молденхауэр из Бундесархива в Кобленце с
нелепым двойным титулом: доктор-доктор Карл, как там его, Молденхауэр; затем
неомарксисты: Энрико Банфи из Милана и Эрик Чемберс из Лондонской школы
экономики; после Иво Годелье из Эколь-нормаль-сюпериор; затем мрачный Дейв
Ричарде из Оксфордского колледжа Сент-Энтони, еще один "совьетолог", чей мир
лежал в развалинах; затем Велма Бэрд из Национального архива США; следом Алистер
Финдлей из Эдинбургского центра по изучению военных документов, который все еще
считал товарища Сталина солнцем вселенной; дальше Артур Сондерс из Стенворда и,
наконец, тот, из-за кого они простояли в вестибюле лишних пять минут, - доктор
К. Р. Э. Келсо по прозвищу Непредсказуемый.
Дверь больно ударила его по пяткам. Погода стала еще хуже. Казалось, вот-вот
начнется метель, а пока с неба сыпалась снежная крупа, стуча по серой шири
асфальта, била в лицо, застревала в волосах. У подножия лестницы в облаке
собственного белого дыма стоял старенький автобус, который повезет их на
симпозиум. Келсо остановился закурить.
- Господи, Непредсказуемое вы существо, - посмеиваясь, произнес Эйдлмен, -
выглядите просто ужасно.
Келсо помахал рукой в знак того, что слышал. Неподалеку стояли таксисты,
топавшие ногами от холода. Рабочие пытались вытащить из кузова грузовика катушку
жести. Корейский бизнесмен в меховой шапке снимал группу из двадцати корейцев в
таких же шапках, но Рапавы нигде не было видно.
- Доктор Келсо, прошу вас, а то мы опять вас ждем. - И Ольга укоризненно
погрозила ему зонтом.
Келсо передвинул сигарету в другой угол рта, повесил сумку на плечо и направился
к автобусу.
"Этот потрепанный Байрон" - обозвала его одна воскресная газета, когда он, подав
в отставку из Оксфорда, переехал в Нью-Йорк, и это прозвище вполне ему
подходило: он был бледный, с длинными вьющимися черными волосами, густыми и
вечно спутанными, влажным подвижным ртом и вполне определенной репутацией. Если
бы Байрон не умер в Миссолунги, а последующие десять лет пил виски, курил, не
выходил на улицу и решительно избегал всяких физических упражнений, он вполне
мог стать похож на Келсо Непредсказуемого.
Одет профессор был как всегда: плотная линялая темно-синяя рубашка из хлопка, с
расстегнутой верхней пуговкой, свободно повязанный, не очень чистый темный
галстук, черный вельветовый костюм, черный кожаный ремень, над которым слегка
выпирал живот, красный платочек в нагрудном кармашке, потертые коричневые
замшевые ботинки и старый синий плащ. Эту униформу Келсо носил двадцать лет.
Рапава называл его "парень", это звучало странно по отношению к мужчине среднего
возраста и в то же время очень точно. Парень.
Обогреватель в автобусе работал на всю мощь. Никто особенно не разговаривал.
Келсо сидел в хвосте и протирал вспотевшее стекло, а автобус, качаясь, взбирался
по скользкой дороге, чтобы влиться в поток транспорта на мосту. Сидевший через
проход Сондерс помахал рукой, показывая, что дым от сигареты Келсо мешает ему.
Под ними по грязной Москве-реке медленно двигалась землечерпалка с установленным
на палубе краном.
Самое анекдотичное, что Келсо чуть не отказался от поездки в Москву. Он хорошо
знал, как все будет: плохая еда, пресные разговоры, чертовски унылые будни
академической жизни - бесконечные рассуждения о все менее и менее интересном.
Ведь именно поэтому он бросил Оксфорд и перебрался в Нью-Йорк. Но книг, которые
Келсо собирался написать, он почему-то так и не написал. А кроме того, его
неодолимо притягивала Москва. Даже сейчас, сидя в душном автобусе в час пик
посреди рабочей недели, он чувствовал, как за грязным окном совершает свои
перемены история - на темных переименованных улицах, в больших многоквартирных
домах, в поверженных памятниках. Здесь шаги истории ощущались в большей мере,
чем где-либо, даже больше, чем в Берлине. Именно это и тянуло его в Москву - сам
воздух между закопченными зданиями казался насыщенным историей, как озоном после
грозового разряда.
"Ты думаешь, ты все знаешь про товарища Сталина, парень? Ну так я тебе скажу: ни
хрена ты не знаешь".
Вчера в конце дня Келсо сделал короткое сообщение о Сталине и архивах; говорил в
обычной своей манере, без бумажки, держа руку в кармане, нахально импровизируя.
Русские хозяева симпозиума - на радость Келсо - слушали его не очень
внимательно. Человека два даже ушли. Так что в общем и целом все прошло успешно.
По окончании заседания, оставшись, как и следовало ожидать, в одиночестве, он
решил прогуляться до "Украины". Путь был неближний и уже темнело, но ему
необходимо было подышать воздухом. В какой-томомент - он не помнил, где это
случилось, должно быть, на одной из улочек позади института, а возможно, позже,
на Новом Арбате, - в какой-то момент Келсо понял: за ним следят. Ничего
конкретного, лишь что-то мимолетное, уже не раз попадавшееся на глаза: мелькнуло
пальто или очертание головы, - но Келсо достаточно часто бывал в Москве в
нелегкие былые дни и знал, что редко ошибается на сей счет. Он всегда чувствовал
при просмотре фильма, что перевод - пусть частично - не совпадает с текстом;
всегда ощущал, что кто-то, сколь бы ни было это маловероятно, положил на тебя
глаз, и всегда знал, когда у него сидели на хвосте.
Едва Келсо вошел в свой номер и открыл мини-бар, как позвонил администратор и
сказал, что какой-то мужчина в вестибюле хочет видеть его. Кто именно? Он не
назвался, сэр. Но он настаивает на встрече с вами и не хочет уходить. Келсо
нехотя спустился и увидел Папу Рапаву. Тот сидел на диване под кожу, в выцветшем
синем костюме, из рукавов которого торчали тощие, как палки от щетки, запястья,
и смотрел прямо перед собой.
"Ты думаешь, ты все знаешь про товарища Сталина, парень?"С этой фразы они начали
знакомство.
И в тот момент Келсо понял, что уже видел старика - на симпозиуме, в первом ряду
для публики; он внимательно слушал в наушники синхронный перевод и что-то
сердито бормотал при всяком враждебном высказывании об И. В. Сталине.
Кто ты? - думал Келсо, глядя в забрызганное грязью окно автобуса. Фантазер?
Аферист? Исполнение моих желаний?
Симпозиум должен был продлиться еще только один день, что Келсо воспринял с
облегчением и благодарностью. Заседания проходили в бывшем Институте марксизмаленинизма
- правоверном храме из серого бетона, воздвигнутом во времена
Брежнева, с гигантским барельефом Маркса, Энгельса и Ленина над входом. Нижний
этаж был сдан частному банку, который уже обанкротился, и это усиливало
впечатление развала и упадка.
Напротив, через улицу, под бдительным оком двух скучающих милиционеров собралась
демонстрация - человек сто, не больше, главным образом пожилые люди, но было там
и несколько молодых - в черных беретах и кожаных куртках. Обычная смесь
фанатиков и недовольных: марксисты, националисты, антисемиты. Красные флаги с
серпом и молотом развевались рядом с черными, на которых была вышита царская
эмблема - двуглавый орел. Одна старуха держала портрет Сталина, другая продавала
кассеты с маршами СС. Пожилой мужчина, над которым держали зонтик, обращался к
собравшимся через мегафон, голос звучал искаженно, словно металлический.
Устроители митинга раздавали бесплатно газету "Аврора".
- Не обращайте внимания, - призывала Ольга Комарова, стоя рядом с водителем. И
покрутила пальцем у виска. - Все это психи. Красные фашисты.
- Что этот человек говорит? - спросил Дуберстайн, считавшийся мировым
авторитетом в советологии, хотя так и не удосужился выучить русский язык.
- Он говорит о том, что Институт Гувера пытался купить партийный архив за пять
миллионов долларов, - сказал Эйдлмен. - Говорит, что мы пытаемся украсть их
историю.
- Да кому нужно красть их чертову историю? - фыркнул Дуберстайн. И, постучав по
окну кольцом с печаткой, заметил: - Это не телевизионщики там?
Вид телекамеры вызвал оживление среди ученых.
- По-моему, да.
- Как лестно...
- Как фамилия того, кто возглавляет "Аврору"? - спросил Эйдлмен. - Это все тот
же? - И, повернувшись на сиденье, крикнул в хвост автобуса: - Господин
Непредсказуемый... вы должны это знать. Как же его фамилия? Он еще бывший
кагэбэшник...
- Мамонтов, - сказал Келсо. Водитель резко затормозил, и он сделал глубокий
вдох, чтобы не вырвало. - Владимир Мамонтов.
- Психи, - повторила Ольга, схватившись за поручень, когда автобус резко
остановился. - Я извиняюсь от имени Росархива. Эти люди никого и ничего
непредставляют. Прошу следовать за мной. Не обращайте на них внимания.
Все стали выходить из автобуса, и телевизионщики засняли, как они шли под
улюлюканье митингующих по заасфальтированному подъезду к зданию, мимо обвисших
серебристых елей.
Непредсказуемый Келсо осторожно шагал в хвосте колонны, держа очень прямо, точно
кувшин с водой, болевшую с перепоя голову и стараясь не шевелить ею. Прыщавый
парень в очках с металлической оправой сунул Келсо номер "Авроры", и Келсо,
окинув быстрым взглядом первую полосу, на которой была карикатура на сионистовзаговорщиков
и страшноватый каббалистический символ, что-то среднее между
свастикой и красным крестом, ткнул газету обратно парню в грудь. Демонстранты
заулюлюкали.
Термометр на стене у входа показывал минус один градус. Старую доску с названием
сняли и на ее месте привинтили новую, немного меньше размером, так что сразу
было видно: учреждение переименовано. Теперь оно называлось: Российский центр
хранения и изучения документов новейшей истории.
Келсо снова пропустил всех вперед, а сам тем временем пробежал взглядом по
исполненным ненависти лицам людей, стоявших через улицу. Там было много стариков
с ввалившимися щеками, посиневшими от холода, но Рапавы он не увидел. Келсо
повернулся и вошел в сумрачный вестибюль, отдал плащ в раздевалку и проследовал
под знакомой статуей Ленина в зал.
Начался новый день.
В симпозиуме принимал участие девяносто один делегат, и почти все они толпились
сейчас в небольшом фойе, где подавали кофе. Келсо взял положенную чашку и
закурил.
- Кто выступает первым? - раздался позади него голос. Это был Эйдлмен.
- По-моему, Аксенов. О проекте переснять документы на микропленку.
Эйдлмен тяжело вздохнул. Он был родом из Бостона, ему перевалило за семьдесят, и
он находился втой предзакатной стадии своей карьеры, когда большая часть жизни
проходит в самолетах и заграничных отелях - на симпозиумах, конференциях, на
вручении почетных званий. Дуберстайн утверждал, что Эйдлмен прекратил заниматься
историей и занялся подсчетом проделанных по воздуху миль. Но Келсо не завидовал
его званиям. Эйдлмен был хороший ученый. И бесстрашный человек. У него хватило
мужества тридцать лет тому назад написать о голоде и терроре, тогда как все
другие ученые идиоты наперебой кричали о разрядке.
- Послушайте, Фрэнк, - сказал Келсо. - Прошу прощения, что так получилось за
ужином.
- Да ладно. У вас было что-то поинтереснее?
- Вроде того.
Буфет находился в задней части института и окнами выходил во внутренний двор, в
центре которого среди сорняков валялись статуи Маркса и Энгельса, двух
джентльменов викторианской эпохи, решивших отдохнуть после долгого марша истории
и подольше поспать утром.
- Этих двоих они сбросили, не раздумывая, - заметил Эйдлмен. - Чего легче: оба
иностранцы. Один к тому же еврей. Вот когда сбросят Ленина, станет ясно, что
произошли реальные перемены.
- Вчера вечером ко мне приходил один мужчина, - сказал Келсо, отхлебнув кофе.
- Мужчина? Я разочарован.
- Могу я посоветоваться с вами, Фрэнк? Эйдлмен пожал плечами.
- Валяйте.
- Только чтоб это осталось между нами.
Эйдлмен потер подбородок.
- А вы выяснили, как его зовут, этого человека?
- Конечно, выяснил.
- Его настоящее имя?
- Откуда мне знать, настоящее оно или нет?
- А его адрес? Вам известен его адрес?
- Нет, Фрэнк, у меня нет его адреса. Но он оставил вот это.
Эйдлмен снял очки и стал рассматривать коробок спичек.
- Это ловушка, - наконец произнес он, возвращая спички. - Я бы на это не пошел.
Все это выглядит надуманно.
- Но если это ловушка, - сказал Келсо, взвешивая на ладони коробок, - зачем ему
было убегать от меня?
- Явно затем, чтобы это не выглядело ловушкой. Он хочет зацепить вас - чтобы вы
разыскали его, стали упрашивать помочь найти бумаги. Психологически на этом-то и
строится хитро задуманная фальшивка: жертва прилагает столько усилий, чтобы
заполучить желаемое, что начинает верить, будто это правда. Вспомните историю с
дневниками Гитлера. Либо это такой же блеф, либо ваш собеседник - сумасшедший.
- То, что он говорил, звучало очень достоверно.
- Сумасшедшие часто говорят так, что это звучит достоверно. Или же это просто
розыгрыш. Кто-то хочет выставить вас в глупом свете. Вы об этом не подумали? Вы
ведь не самый популярный ученик в школе.
Келсо задумчиво посмотрел вдоль коридора в направлении зала. Такое предположение
очень вероятно. Там полно людей, которые не любят его. В слишком многих
телепрограммах он выступал, написал слишком много газетных статей,
отрецензировал слишком много никому не нужных книг. В углу болтался Сондерс,
делая вид, будто разговаривает с Мольденхауэром, а на самом деле оба явно
старались подслушать, что он говорит Эйдлмену. (После выступления Келсо Сондерс
нелицеприятно высказался, обвинив его в субъективизме: "Интересно знать, почему
его вообще пригласили? Нам давали понять, что это симпозиум для серьезных
ученых...")
- Не хватает им ума, - сказал Келсо. Помахал Сондерсу с Мольденхауэром и
обрадовался, увидев, что они исчезают. - Или воображения.
- Вы, безусловно, гениально умеете наживать врагов.
- Ну, вы же знаете поговорку: чем больше врагов, тем больше чести.
Эйдлмен улыбнулся и открыл было рот, намереваясь что-то сказать, потом, видимо,
передумал.
- Могу я осведомиться, как поживает Маргарет?
- Кто? А-а, вы имеете в виду бедняжку Маргарет? Отлично, спасибо. Здорова и
процветает, по словам ее адвокатов.
- А мальчики?
- Вступают в весеннюю пору отрочества.
- А как дела с книгой? Прошло ведь немало времени с тех пор, как вы ее начали.
Сколько уже написали?
- Пишу.
- Двести страниц? Сто?
- Что это, Фрэнк, допрос?
- Сколько все-таки страниц готово?
- Не знаю точно. - Келсо облизнул сухие губы. Просто невероятно, но ему хочется
выпить. - Наверное, с сотню. - А перед его мысленным взором возник пустой серый
экран и слабо мелькающий курсор, точно показатель пульса на машине
жизнеобеспечения, просящий отключить ее. Он ведь не написал ни слова. -
Послушайте, Фрэнк, в этом все-таки что-то может быть, верно? Не забывайте:
Сталин любил все сохранять. Разве Хрущев не нашел того письма в потайном
отделении письменного стола после его смерти? - Он потер раскалывавшуюся голову.
- Письма, в котором Ленин возмущался тем, как Сталин обходится с его женой? А
потом этот список членов Политбюро, где против всех, кого он собирался
вычистить, стояли крестики. А его библиотека... помните его библиотеку? В каждой
книге есть его записи.
- Ну и что вы хотите этим сказать?
- Что все возможно, только и всего. Что Сталин, в отличие от Гитлера, делал
записи.
- "Quodvolumuscredimuslibenter", - нараспев произнес Эйдлмен. - Это значит...
- Я знаю, что это значит.
- ... это значит, дорогой Непредсказуемый, что мы всегда верим тому, чему хотим
верить. - Эйдлмен похлопал Келсо по плечу. - Вам этого не хочется слышать,
верно? Извините. Могу солгать, если так вам будет приятнее. Хорошо, я скажу, что
история, рассказанная этим типом, в отличие от миллиона подобных историй,
окажется не выдумкой. Я скажу, что он приведет вас к неопубликованным мемуарам
Сталина, что вы перепишете историю, получите миллионы долларов, женщины будут
лежать у ваших ног, Дуберстайн и Сондерс станут хором петь вам хвалу посреди
гарвардского двора...
- Ладно, Фрэнк. - Келсо прислонился затылком к стене. - Вы высказали свою точку
зрения. Я не знаю. Просто... Возможно, надо быть рядом с этим человеком,
чтобы... - И заговорил быстрее, не желая признавать себя побежденным. - Просто
это наводит меня на некую мысль. А вас не наводит?
- Конечно, наводит. Заставляет насторожиться. - Эйдлмен извлек из кармана
старинные часы. - Пора возвращаться в зал. Вы не возражаете? А то Ольга будет
крайне недовольна. - Он обхватил Келсо за плечи и вывел в коридор. - Так или
иначе, вы ничего не успеете предпринять. Завтра мы возвращаемся в Нью-Йорк.
Поговорим, когда вернемся. Узнайте, нет ли для вас где-нибудь места. Вы были
отличным педагогом.
- Я был плохим педагогом.
- Вы были отличным педагогом, пока не свернули с пути науки и честности,
поддавшись соблазну и дешевому пению сирен журналистики и рекламы. Привет,
Ольга!
- Наконец-то! Заседание вот-вот начнется. Ой, доктор Келсо... не надо, нехорошо
курить, пожалуйста, не курите. - И, пригнувшись к нему, Ольга вынула сигарету из
его губ. Лицо ее с выщипанными бровями и тоненькой ниточкой обесцвеченных усиков
над губой блестело. Она опустила окурок в его недопитый кофе и забрала у него
чашку.
- Ольга, Ольга, почему такой яркий свет? - простонал Келсо, прикрывая рукой
глаза. В зале было светло, как при электросварке.
- Это из-за телевидения, - с гордостью произнесла Ольга. - Нас снимают для
передачи.
- По местному каналу? - Эйдлмен стал поправлять галстук-бабочку.
- Для передачи по спутниковому телевидению, профессор. На весь мир.
- Скажите, а где мы сидим? - шепотом спросил Эйдлмен, прикрывая рукой глаза от
света.
- Доктор Келсо? Всего одно слово, сэр! - Выговор был американский.
Келсо обернулся: перед ним стоял смутно знакомый крупный молодой мужчина.
- В чем дело?
- Меня зовут Эр-Джей О'Брайен, - представился мужчина, протягивая руку. -
Московский корреспондент Спутниковой службы новостей. Мы делаем специальную
передачу о полемике по поводу...
- Думаю, я вам не подойду, - сказал Келсо. - А вот профессор Эйдлмен... я
уверен, будет счастлив ответить на ваши вопросы.
При мысли о возможности дать интервью для телевидения Эйдлмен, как надувная
кукла, словно стал шире и выше.
- Ну, если речь не идет о выступлении в официальном качестве...
- Вы уверены, что мне не удастся вас уговорить? - спросил корреспондент Келсо,
словно и не слышал Эйдлмена. - Вы ничего не хотите сказать миру? Я читал вашу
книгу о крахе коммунизма. Когда же это было? Три года назад?
- Четыре, - поправил его Келсо.
- Вообще-то, по-моему, пять, - сказал Эйдлмен. По-настоящему, подумал Келсо,
около шести... Боже, на что ушли все эти годы?
- Нет, - сказал он. - В любом случае - спасибо. Я держусь подальше от
телевидения. - И посмотрел на Эйдлмена. - Говорят, это дешевая сирена.
- Пожалуйста, потом, - прошипела Ольга. - Интервью будете брать потом. Сейчас
выступает директор. Пожалуйста. - Келсо снова почувствовал между лопаток ее
зонтик, подталкивавший его в зал. - Пожалуйста. Пожалуйста...
После того как пришли русские делегаты плюс несколько дипломатов-наблюдателей,
пресса и человекпятьдесят публики, зал заполнился и стал выглядеть внушительно.
Келсо тяжело опустился на свое место во втором ряду. На трибуне профессор
Валентин Аксенов из Российского государственного архива пустился в долгое
объяснение того, как были сняты на микропленку партийные документы. Оператор
О'Брайена пошел по проходу в глубь зала, снимая присутствующих. Резкий голос
Аксенова будто сверлом буравил барабанные перепонки Келсо. Над залом уже
опустилась этакая металлическая неоновая оторопь. День простирался в
бесконечность. Келсо закрыл руками лицо.
- Двадцать пять миллионов листов... - возглашал Аксенов, - двадцать пять тысяч
коробок микропленки... семь миллионов долларов...
Келсо провел пальцами по лицу и зажал рот. Обманщики! - хотелось ему крикнуть.
Лгуны! Ну зачем они все здесь сидят? Они же знают, как и он, что девять десятых
лучших материалов все еще под замком, а чтобы увидеть большую часть остального,
надо подмазать. Он слышал, что просмотр документов, захваченных у нацистов,
стоит тысячу долларов плюс бутылка виски.
- Я ухожу, - шепнул он Эйдлмену.
- Нельзя.
- Почему?
- Это невежливо. Сидите, ради бога, и делайте вид, как и все, будто вам
интересно. - Эйдлмен произнес это сквозь зубы и не сводя взгляда с трибуны.
Келсо продержался еще с полминуты.
- Скажите им, что я плохо себя почувствовал.
- Я не стану этого делать.
- Пропустите меня, Фрэнк. Меня сейчас вырвет.
- Господи...
Эйдлмен передвинул в сторону ноги и глубже сел в кресло. Келсо пригнулся в
тщетной попытке стать незаметным и пошел по ряду, спотыкаясь о ноги коллег и
пнув по дороге обтянутую черным шелком щиколотку мисс Велмы Бэрд.
- А-а, черт бы вас побрал, Келсо, - буркнула Велма. Профессор Аксенов поднял
глаза от своих бумаг ипрекратил монотонное гудение. Келсо почувствовал усиленную
динамиками гулкую тишину и то, как присутствующие, словно некий огромный зверь,
повернулись в едином порыве и стали смотреть ему вслед. Казалось, этому не будет
конца - во всяком случае, так продолжалось, пока он не добрался до выхода из
зала. И только когда Келсо прошел под мраморным взглядом Ленина и очутился в
пустынном коридоре, монотонное гудение возобновилось.
Келсо сел на стульчак в уборной на первом этаже бывшего Института марксизмаленинизма
и открыл свою сумку. Там лежали орудия его профессии: желтый блокнот,
карандаши, резинка, маленький швейцарский армейский нож, пакет с проспектами от
организаторов симпозиума, словарь, уличная карта Москвы, магнитофон и записная
книжка со старыми номерами телефонов, напоминавшими об утраченных контактах,
бывших приятельницах, о прежней жизни.
Что-то в рассказанной стариком истории было ему знакомо, но Келсо не мог
вспомнить, что именно. Он взял магнитофон, включил "rewind", дал ленте
прокрутиться и нажал на "play". Поднес микрофончик к уху и стал слушать жестяной
голос Рапавы:
"А спальня товарища Сталина была спальней рядового человека. Я тебе прямо скажу:
он всегда был одним из нас..."
Перемотка. Пуск.
"И выглядел он, парень, очень странно: был почему-то в одних носках, а блестящие
новые ботинки держал под мышкой..."
Перемотка. Пуск.
"... Знаешь, что такое Ближняя, парень?.."
"... Ближняя, парень?.."
"... Ближняя..."
В московском воздухе пахло Азией - пылью, копотью и восточными пряностями,
дешевым бензином, черным табаком, потом. Келсо вышел из института и поднял
воротник плаща. Он направился по мостовой в рытвинах, обходя замерзшие лужи,
удерживаясь от желания помахать угрюмой толпе - это могли счесть "западной
провокацией".
Улица шла под уклон на юг, к центру города. Каждый второй дом был в лесах. Рядом
с Келсо по металлическому желобу с грохотом пролетел мусор и фонтаном пыли осел
на землю. Келсо миновал сомнительное казино, о существовании которого оповещала
лишь вывеска с нарисованной на ней парой игральных костей. Меховой магазин.
Магазин, торгующий исключительно итальянской обувью. За пару мокасин ручной
работы любому из демонстрантов пришлось бы отдать месячную зарплату, и Келсо
посочувствовал им. На ум пришла цитата из Ивлина Во, которую он не раз
использовал, говоря о России: "Существование империи часто является бедой для
людей; ее распад - всегда".
Спустившись с холма, Келсо повернул направо, навстречу ветру. Снегопад
прекратился, но холодный ветер дул неумолимо. Он видел согнутые фигурки,
шагавшие по другой стороне улицы под красной каменной стеной Кремля, - золотые
купола церквей, вздымавшиеся над нею, казались огромными метеорологическими
зондами.
Здание, куда он направлялся, находилось впереди. Подобно Институту марксизмаленинизма,
Библиотека имени Ленина тоже была переименована. Теперь она
называлась Российской государственной библиотекой, но все по-прежнему называли
ее Ленинкой. Келсо прошел через знакомые тройные двери, отдал сумку и плащ
гардеробщице, затем показал вооруженному охраннику в стеклянной будке свой
старый читательский билет.
Он расписался в регистрационной книге и поставил время. Десять часов одиннадцать
минут.
Ленинка не была компьютеризована, поэтому сорок миллионов названий все еще
оставались на карточках. Наверху широкой каменной лестницы под сводчатым
потолком находилась картотека - море деревянных ящиков, и Келсо, как много лет
назад, стал пробираться среди них, выдвигая то один ящик, то другой,
просматривая знакомые названия. Ему нужен Радзинский, и вторая часть второй
книги Волкогонова, и Хрущев, и Аллилуева. На карточках с двумя последними
наименованиями стояла буква "с", это означало, что они находились в спецхране до
1991 года. Сколько названий
...Закладка в соц.сетях
