Жанр: Драма
Реставрация обеда (легкий завтрак в тени некрополя 2)
...коротать вечность, разглядывая
бонсай... И нужно относиться к моим медитациям над "карликовыми деревьями" - с
юмором. Ведь, наблюдая за психиатром и его пациентом, не всегда с уверенностью можно
сказать, кто болен. Поскольку психиатр серьезно относится к своей работе, а я - нет...
- Мы можем тебе чем-нибудь помешать?! - попеременно барабанили в дверь Янка и
Ирэна.
- Обойдусь, - отзывался я.
- Отрицательные факторы благоприятно сказываются на творчестве! - намекали они,
не переставая барабанить. - Такие, как - шум, критика, голод, нищета и инвалидность!
- Спасибо за поддержку, - благодарил я, а сам был мысленно далеко отсюда...
автобиография
- Сорок лет - ума нет, - констатировал писатель и посмотрел в
окно.
- А как будет сорок пять - пообедаем опять, - добавил он.
Йиржи Геллер
"Я думаю, что он специально нарушил хронологию событий.
Дабы посеять сомнения в подлинности этой истории..."
Вендулка
В начале я родился. И в шесть лет уже бойко зыркал из полуподвала, где размещалось
книгохранилище города Биш. "Мама, мама - где ты греешь жопу? В каких заморских, с
позволения сказать, странах?" Я не был сиротой, просто - с удовольствием жил у бабушки.
То есть успешно скрывался от идиотизма, который стремились привить мне путем
воспитания. "Что могут дать родители, исключая подзатыльник? - раздумывал я и не
находил ничего интересного. Ни сердца, ни ума, ни фантазий...
Книгохранилище в Бише имело жуткую репутацию. Во-первых, все были уверены, что
там обитает привидение и - разгуливает со свечкой, в длинной ночной рубахе. Поэтому,
завидя здание городской библиотеки, где находилось книгохранилище, все стремительно
переходили на другую сторону улицы, что, безусловно, сказывалось на посещаемости этого
"проклятого" места. "Прекрати бродить по ночам, - сетовала бабушка на мой образ жизни, -
всех постоянных читателей распугал..." - "А как же - Мошка?" - припоминал я. "Он
сумасшедший, - возражала бабушка, - а посему погоды не делает!" Иоганн Мошка имел
читательский билет под номером два, был действительным городским сумасшедшим и
служил звонарем в костеле. Он интересовался только специфическими книгами "про
девочек". Например, "Марыся и три медведя", "Белыся и семь гномов", "Алыся в
Зазеркалье" и так далее... Читательским билетом номер один - обладал я. Чем вызывал
восхищение у Иоганна Мошки, который думал, что по церковной иерархии я важнее
архиепископа...
Во-вторых, жители города Биш верили в "черную вдову", которую заживо замуровали
в нашем книгохранилище. Словно ведьму. И, как гласила народная молва, "черная вдова"
время от времени испускала леденящие душу звуки и взывала к бывшему мужу -
"Йиииржиии! Йиииржиии!". Отчего молодухи в радиусе двух кварталов вскакивали по
ночам и с подозрением разглядывали своих благоверных. "Пойди накорми поросенка, -
говорила тогда моя бабушка, - слышишь, как развизжался, .." Этот свиной бифштекс
провалился у нас в погреб, и не было никаких сил поднять его обратно. Как и зарезать...
В-третьих, о чем перешептывались в городе, нашу библиотеку посещал Антихрист. Во
всяком случае, из музыкальной школы видели, как однажды ночью во время дождя
Антихрист залетел в помещение книгохранилища прямо на огненной колеснице, а буквально
через пять минут - выскочил обратно, словно ошпаренный, к ушел под землю возле
дровяного сарая. "Во как!" - отмечали жители скорость, с которой Антихрист покинул
городское книгохранилище. "Читательский билет номер три", - вывел я очередность для
всех проживающих в городе Бит. Потому что на самом деле - это была шаровая молния,
которая едва нас не подпалила. И мы с бабушкой сильно рисковали, ведь никакая пожарная
команда не отважилась бы войти в книгохранилище в темное время суток. Разве что - под
наркозом...
В шесть с половиной лет я вынужден был отправиться в школу и долгое время
придуривался - читая вслух по складам. Дабы никто не догадался, что библиотечное
привидение давно изучило Ги де Мопассана, "лишенного иллюзорности при описании
чувств..." Ха! Пользуясь положением, в шесть лет я видел из полуподвала больше женских
трусов, чем Ги де Мопассан за всю свою жизнь, что. собственно, никак не сказалось на моей
иллюзорности, а только выработалась манера задирать на дамах юбки при ближайшем
знакомстве...
Но некоторые юбки были длиннее, чем память о них. И на первом свидании меня не
покидало чувство, что с этой женщиной мы уже это делали. "А скажи-ка, Мошка, чем
Марыся отличается от Белыси?" - "Если не вдаваться в подробности, - важничал Мошка,
перелистывая свои книги, - то надо обобщать..." - "Давай!" - разрешал я. "Марыси ходят
гуськом, - обобщал Мошка, - на довольно далекие расстояния, подтверждая тем самым
американскую мудрость, что у семи гномов - Белыся без глазу". - "Ну ты и начитался!" -
удивлялся я. "Так точно! - Мошка по-военному отдавал честь и раскрывал страшную
церковную тайну: - А вот у нас пастор - член коммунистической партии!.."
И в какой-то момент меня стали одолевать разногласия между органами и чувствами.
Иначе говоря, необъективное восприятие реальности. То есть при осязании - мною нередко
овладевал страх, а при обонянии нашего поросенка - странная печаль. Все относительно
книгохранилища мне виделось потусторонним, и, выходя на улицу, я боялся навсегда
потерять гравитацию. Тем более что мои опасения подтверждались картинами Марка
Шагала - про то, как евреи летают над странной местностью и не могут определиться. А
город Бпш - тоже не земля обетованная. Никоим образом...
Такое неестественное ощущение отчего дома - меня абсолютно не радовало. Когда
висишь над ним вверх тормашками сорок неполных лет и все время рискуешь расквасить
себе морду о свою же малую родину. Поэтому я загружался камнями для большего тяготения
к отчизне и опускался на землю, вроде как остальные люди. Работал, служил, защищал,
поглаживал, то есть - ничего плохого я своей малой родине не делал. Но между
революциями - не любил... Как, вероятно, не обожает тягловая лошадь - телегу с дерьмом,
нагруженную по чьей-то прихоти. Можете назвать это космополитизмом, а у меня язык не
поворачивается...
В четырнадцать лет я решил озвучить свое чувство ритма, чтобы не петь хором. Ведь,
находясь в подобном обществе, ты не можешь стоять с отсутствующим видом, без
соответствующей справки, как у Иоганна Мошки. И либо должен голосить вместе со всеми,
либо - аккомпанировать. Иначе к тебе появляется масса вопросов от компетентных
организаций...
- Вы знаете, почему помидор красный?!
- Он как нельзя лучше олицетворяет чувство долга!
- Кто?! Помидор?!
- Нет! Чувство долга - олицетворяет цвет помидора! Потому что он частичка красного
знамени!
- Кто?! Помидор?!
- Тыква...
- Ответ неправильный! А что вы думаете о зеленом цвете?
- Путь свободен - можно ехать!
- Размечтались...
И компетентные организации не выпускали меня за пределы города Биш, с такими
неадекватными чувствами. Поэтому приходилось их развивать на соответствие обществу. То
есть учиться, учиться и аккомпанировать, как завещал мне Большой брат, который заходил в
шестьдесят восьмом году и изрядно нагадил на моей малой родине. Наверное, у него были
проблемы с желудком. Впрочем, у кого их не было...
Чувству ритма я отдавался, играя на ударной установке. Петь на родном языке не
решался, дабы не ляпнуть про священный помидор чего-нибудь лишнего. А престарелый
капельмейстер изображал в нашем ансамбле недостающие духовые инструменты. "Кам
ту-гезааа!!!" - орали мы, что в микрофон, что без микрофона, и капельмейстер в
определенный момент делал "ффшшших!" - на аккордеоне, мастерски раздувая меха. "Там,
та, та, тааам! Ффшшших! Там, та, та, тааам! Ффшшших!"
Подобными глупостями я занимался лет десять, изредка предполагая, что напишу об
этом роман и назову его "Камтугеза". Но время шло, и в двадцать пять - я сократил свои
амбиции до повести, а в тридцать - уже чувствовал себя на рассказ с подагрой. Поскольку
чем дольше живешь, тем меньше желаний. И в конце концов мечтаешь о стакане воды,
который тебе подадут перед смертью. Во всяком случае - так говорят... Чувство со временем
выглядит, как старое полупальто, побитое молью. Которое жалко выбросить и - вышло из
моды. Изредка ты достаешь его из кладовки, кряхтя напяливаешь на себя и красуешься на
потеху молоденьким девушкам, пуская от умиления сопли. Ты говоришь: "Мадам, - шаркая
ножкой, - мадам, позвольте вас пригласить на романтический танец", - а на тебя хихикают,
потому что, честно сказать, ты давненько не редактировал себя перед зеркалом. Да еще и
вырядился, как старое чучело, в непонятное чувство...
Когда в двадцать восемь лет я устроился на работу в качестве администратора
танцевального зала - ходил ко мне на дискотеки такой плясун. Исполнять балетные номера
для умирающего лебедя с песочным отверстием. Его не устраивали тихие ретроспективные
вечера "Для тех, кому за тридцать". И он потрясал своими чувствами, как старый экскаватор,
размахивая ковшом больше для устрашения, чем со смыслом. Поскольку уходил с дискотеки
вдвоем с одышкой и никогда - с молоденькой танцовщицей. А ей вначале надо показать сто
пятьдесят баксов, а потом уж и прыгать, и проявлять эмоции. Но скорее всего у этого
плясуна не было иностранных денег, а только чувства, что для мужчины в его возрасте
просто смешно, когда он рассчитывает тряхнуть "ковшом". Вот мне в двадцать восемь - еще
отдавались почти что за просто так. За право пройти на дискотеку по контрамарке. И не
хлопотно, и с перспективой - на абонемент...
В первый, третий и пятый раз - я выписывал этот абонемент на сходное имя. Такое же
развлечение было у Македонского с Александриями... Но то ж города, а это ж - дамы.
Поэтому я разделял всех своих бывших жен на четненьких и нечетненьких, ради удобства, и
присваивал им порядковые номера. Получался - каталог кораблей из "Илиады" Гомера...
"Прима" - считала, что сон - лекарство от всех невзгод. Первую половину дня она
мирно дрыхла, вторую - рассказывала, что видела во сне. В конце концов эти половинки у
нее перемешались, и Прима стала воспринимать меня как фантом. Думала, что семейная
жизнь - это грезы, а наяву я - причудливая сволочь... Когда мы расстались - она спала...
"Секунда" - выкуривала пачку "Житан" минут за сорок и выпивала бутылку вина -
еще быстрее. После чего ей был необходим спарринг-партнер для тренировочного боя. Я
выстоял против нее целых восемь "раундов", покуда в суде нам не сказали - "брек" и
развели по разным углам жизни. Предполагаю, она до сих пор жалеет, что не завершила
нашу встречу нокаутом...
"Терция" - обучала меня английскому языку, а я, как полагается, прогуливал уроки. Не
приходил домой ночевать, выдумывая объективные причины. Что съемки видеоклипов надо
обязательно проводить ночью, поскольку в это время - аренда студии на пятьдесят
процентов дешевле... Был отчислен за неуспеваемость...
"Кварта" - все время думала о перспективах. Как станет вдовой, как меня похоронит, и
в каких это будет тапочках. Мысли о будущем не давали ей покоя, поскольку по моему
некрологу - Кварте оставалось все имущество. И когда в сороковой раз она переспросила -
какого размера обувь я ношу, мне ничего другого не оставалось, как сделать ноги. Да и Бог с
ним, с имуществом...
"Квинтилия" - заботилась о моем здоровье. Не разрешала: пить пива больше одною
литра в день; общаться с посторонними дамами по телефону; курить без перерыва; есть
острое, соленое, перченое и копченое; общаться с посторонними дамами без телефона;
распоряжаться самим собой по собственному усмотрению... Вот я и подумал - а для чего
мне такая оставшаяся жизнь?!
В десять лет Иоганн Мошка решил заменить мне дядю, которого никогда не было.
Смастерил по такому случаю черный цилиндр и заявил, что приехал из Франции. "Ты
знаешь, - вкрадчиво сообщил он при встрече, - что я скончался в прошлом году и оставил
тебе большое наследство?" Разумеется, я и понятия об этом не имел. "Ггрррьяяяя,
ррррьяяяя-ррррьяяяя-ррррьяяяя!.." - стал таинственно напевать Мошка и продолжал
"рррьякать", покуда я не отдал ему читательский билет за номером один. Правда, б обмен на
черный цилиндр и завещание. Другого способа избавиться в тот день от новоявленного
"дядюшки" не существовало... А похоронили Мошку осенью, и я присутствовал на
церемонии в его цилиндре. "Завещаю вам - всё!" - такова была последняя воля Иоганна
Мошки...
В городе Биш проживали два признанных писателя. Почти ежедневно они собирались в
одном месте, чтобы культурно провести время. Только у них ничего не получалось -
обязательно напьются и морду друг другу набьют. Остальные писатели в городе Биш
считались непризнанными, поэтому им приходилось тихо наблюдать за "монстрами" и
обсуждать свои наблюдения. Подобный кошмар назывался - "Литературным
объединением". "Все поэты - онанисты!" - декларировал первый признанный. "Все
прозаики - извращенцы!" - пропагандировал второй. И можно было не разделять какую-то
позицию, но никто не отваживался возражать обоим...
Признанные от непризнанных отличались только публикациями - одним удалось
донести свой бред до читателя, а другим - нет. Отчего так исторически произошло - никто
понятия не имел, но признанные учили непризнанных литературному мастерству и качеству.
Когда им подсовывали листочки с каракулями, признанные охотно объясняли, почему
сочинения эти - дерьмо. Правда, иной раз они ошибались и принимали цитаты из
собственных публикаций за произведения других авторов. Но приговор оставался прежним -
"тоже - дерьмо..." В двадцать пять лет мне надоело оставаться читателем, и я примкнул к
молодым непризнанным...
В группе нас было семь человек и девушка, которая сочиняла рассказы про кораблики с
разноцветными парусами. От этого она в скором времени сильно забеременела и перестала
общаться с литераторами. Принципиально. Еще на сверхзвуковой скорости сошел с ума
боевой летчик. Он отказывался есть мясо, куру, колбасу и фиксировал на бумаге только
поток своего сознания. Больше ему ходить в туалет было нечем... Можно вспомнить и
Александра по прозвищу Пестик, у которого в пяти рассказах - триста пятьдесят раз
упоминался "черный пистолет..." А также нелишне упомянуть безнадежного романиста,
который умудрился написать порнографическую повесть для детей дошкольного возраста
"Про зайчиху Пусси". В связи с чем никого из нашей группы не принимали в стационар. А
только поясняли, что для больных со сходными заболеваниями - мест нет. Ибо Литература -
зараза неизлечимая...
Когда мне стукнуло тридцать, мимо города Биш стали прокладывать автомагистраль и
потревожили отчие могилы, то есть - окончательно разворошили. Тогда я пошел на бывшее
кладбище, разыскал череп Мошки и притащил его домой, чтобы гладить и приговаривать -
"Мой бедный Иоганн!" Это подвигло меня на театральный пост, в том смысле, что - "шоу
мает гоу он" до полного похудания. Театральная труппа тоже делилась на основной состав и
вспомогательный. Что было весьма удобно, когда главный актер погибал для зрителя. Ему
тотчас же находилась замена из вспомогательного состава, если "клон" был в более трезвом
виде. Я поступил на сцену во время поголовной эпидемии и незамедлительно получил роль
"второго фашиста в третьей страже". Без слов. Мы появлялись на пару с "первым
фашистом" и уводили главного героя на расстрел, если он мог передвигаться
самостоятельно. Если нет - бросали главного героя на пулеметную амбразуру и кланялись.
Поскольку на этом шоу заканчивалось. Что вскоре нам надоело, и мы зашвырнули главного
героя в оркестровую яму. Ради импровизации. В связи с чем в труппе произошло резкое
сокращение штата, и всех "фашистов" уволили...
А еще в восемь лет - мы бегали с Мошкой по проволоке, изображая цирковых клоунов.
Для этого бабушка сшила мне специальную шапочку, чтобы я больше походил на полудурка.
При встрече со всеми мы дико хохотали, подпрыгивали и падали на спину, но
малоподготовленные люди не слишком-то разбирались в цирковом искусстве. Особенно в
вечернее время... Поэтому люди окрестили нас "попрыгунчиками" и перестали встречаться.
"Надо поменять амплуа", - догадался Мошка после трех инфарктов, случившихся на пашей
улице. И мы "переклинились" на гильдию жонглеров и эквилибристов. Покуда не выбили
все стекла на первых этажах. Тогда возмущенные граждане ворвались в помещение
книгохранилища, нашли под моей кроватью потрепанный чемоданчик с журналами "Цирк"
и сожгли их на площади... Как бишь назывался этот город?..
В двадцать два года - я поступил на работу в научно-исследовательский институт, в
качестве подопытного кролика. На мне отрабатывалась важная народно-хозяйственная
программа - насколько мартышкин труд облагораживает человека. Опыты проводились в
режиме повышенной секретности, для соблюдения "ноу-хау". Поэтому вместе с другими
"кроликами" я - пил, нецензурно выражался и ничего практически не делал, дабы ввести
посторонние государства в заблуждение насчет интенсивного строительства социализма в
отдельно проклятой стране... Это был тот же цирк, но с большим количеством уродов. И мне
оставалось только сожалеть, что Иоганн Мошка не дожил до этого светлого времени...
После революции - я занялся рекламным бизнесом...
В семьдесят пятом - не закончил школу...
В девяносто восьмом - опубликовал первый роман...
В тридцать три года - посадил дерево...
В девяносто шестом - построил дом...
В канун миллениума - развелся в последний раз...
В девяносто седьмом - лишился дома...
В восемьдесят шестом - сбежал из института...
И теперь вам известно - кто есть я на самом деле...
сюжет
Тем не менее я промолчал, как будто вся эта [история меня] не
касалась. После чего стал перечислять [кушанья] из нашего обеда...
Петроний Арбитр. Сатирикон
В городской библиотеке мне выдали "Сатирикон" Петрония под честное слово, что я
не стану покидать читальный зал с этой книгой, кроме как - вперед ногами. Подобные
сравнения возникали у меня невольно всякий раз, когда я вспоминал о печальной судьбе
Густава Шкреты. Теперь же мне предстояло отыскать гибельные аналогии и в тексте романа.
Я сомневался, что Густав читал "Сатирикон" на языке Петрония, поэтому за основу своих
исследований смело взял перевод, с обширными комментариями...
Первое, что бросилось мне в глаза, - это многочисленные лакуны, отмеченные
квадратными скобками - [ ]. И либо здесь текст был безвозвратно утрачен, либо он подвергся
уничтожительной критике, скорее всего - средневековых переписчиков. Не знаю - с каким
умыслом отсутствовали эти фрагменты. Поскольку приглашенные на следующий уик-энд
гости кажутся всегда интереснее, чем чавкающие сегодня перед тобой болваны. Вдобавок
мои фантазии по поводу загадочной дамы, которая не пожелала со мной отобедать и
повеселиться, простираются намного дальше картинки, когда дама уже "нахрюкалась" и
дрыхнет...
Исследуя "Сатирикон" далее, я осмелел и пришел к выводу, что, невзирая на
многочисленные сцены любовного содержания, - текст романа абсолютно не эротичен,
поскольку осмеянная связь, даже чижика с пыжиком, не побуждает на аналогичные
извращения. То есть любая лакуна - это предмет изучения критика на предмет его
патологии. А для подобных умозаключений у меня нет - ни опыта, ни времени, ни
квалификации...
Обширные комментарии, между прочим, неизменно отсылали меня - домой, в объятия
Морфея. Такие гомосексуальные направления меня не устраивали. И, продолжая
индифферентно рассматривать книгу, я выделил для себя - схолию, с которой не прочь был
и переспать. Данное пояснение относилось к главе LXXXIX, где пелось о крахе Трои. А на
эту же тему была написана и поэма Нерона, как указывалось в "Анналах" Тацита...
[распространился слух, будто в то самое время, когда Рим был объят пламенем, Нерон
поднялся на дворцовую сцену и стал петь о гибели Трои, сравнивая постигшее Рим несчастье
с бедствиями давних времен]
"Экий артист-брандмейстер, - подумал я. - Прямо не история Древнего Рима, а
конкурс пожарной самодеятельности". Но прежде чем разобраться с поджигателями, я
стремительно предположил, что в "Анналах" и "Сатириконе" - речь идет об одной и той же
поэме. А именно - "О гибели Трои", написанной Нероном. "Гиссарлык!!!" - радостно
воскликнул я. Да так, что с библиотечных полок сдуло вековую пыль, а служительница едва
не свалилась со стула...
Итак, окрыленный успехом, я стал защищать свои предположения - сперва от нападок
служительницы, которая все время твердила "Тихо-тихо", затем - от многочисленных
комментариев, которые ни в грош не ставили Нерона и, наоборот, - приписывали авторство
"Сатирикона" некоему Петронию. Когда, по свидетельству самого же Тацита, император
Нерон, кроме театральных подмостков, не чурался и литературного творчества...
[приблизительно тогда же, начав с безделицы, Нерон написал свой роман, но во время
публичного представления вспыхнуло жестокое побоище между жителями Нуцерии и
Помпеи за право инсценировать его]
И поскольку место действия сохранившихся частей "Сатирикона" - италийская
провинция Кампания, то, значит, и жители Помпеи - обладали большими правами на
инсценировку, ввиду расположения этого города по месту действия. Вдобавок известно, что
кроме "Тройки" император Нерон сочинил еще ряд эпических произведений, которые, к
сожалению, - не сохранились. А о творческих изысканиях самого Петрония нам ничего не
известно. Следовательно, их и не было...
Как же тогда развивались события, учитывая вспыльчивый нрав Нерона и
сомнительность безнаказанного плагиата. Откуда на рукописи появилась подпись -
"Петроний Арбитр"? Ведь мало кому придет в голову присваивать себе произведения
императора, разве что - самоубийце. И скорее всего - именно это и произошло...
[случилось, что в эти самые дни Нерон отбыл в Кампанию; отправился туда и
Петроний, но был остановлен в Кумах. И он не стал длить часы страха или надежды, а
вскрыл себе вены. Затем пообедал и погрузился в сон, дабы его конец, будучи
вынужденным, уподобился естественной смерти]
Собственно говоря, здесь мы имеем дело с Геростратом от художественной
литературы, который ценой убийственного плагиата - вошел в историю. Многочисленные
агенты скупали "Сатирикон" по всей империи и доставляли Петронию на подпись. А он, не
моргнув глазом, подмахивал и подмахивал, подмахивал и подмахивал, до кровавых мозолей
на указательном пальце, покуда уж самому - тошно стало...
И спустя полтора века просвещенные бенедиктинские монахи обнаружили экземпляр
за подписью Петрония. Аларих не растерзал его, как бобик тряпку; он не сгинул в руинах
империи; его не уничтожил великий римский пожар шестьдесят четвертого года, великий
римский пожар семидесятого года, великий римский пожар семьдесят третьего года и еще
девять римских пожаров, которые потушили двенадцать брандмейстеров...
["Жизнь двенадцати брандмейстеров" - Сценарий будущего короткометражного
фильма, для конкурсного показа на фестивале в Сан-Себастьяне]
Просто чудом этот экземпляр уцелел, и - ни одного с автографом самого Нерона. Но
какое отношение имеет ко всему перечисленному - Густав Шкрета?.. И тут мы возвращаемся
к образу и персоне Йиржи Геллера, поскольку нельзя рассматривать одно без другого...
[Рецензия на сценарий будущего короткометражного фильма: "Почему же у автора все
горит - то загородный сарай Агриппины, то двухэтажный дом Йиржи Геллера? Что это -
скудость воображения или фрейдистские воспоминания?! Может, авторский папа был
брандмейстером?"]
Я сдал "Сатирикон" служительнице, которая уже не надеялась заполучить его в
целости обратно, и отправился восстанавливать образ Йиржи Геллера на местности. Итак, я
имел на руках два трупа, один из которых проплавал некоторое время в ванной, другой -
сгорел на пожаре. И если это не детектив, то - черт его знает что... Конечно, мне было бы
интересно - как можно задействовать полицию?.. Но стоит ли затягивать повествование
всякими техническими подробностями вроде температуры тела на момент совершения
убийства, опознания мертвой личности и погони за гангстерами, которые все равно окажутся
непричастными к этому случаю. У меня имелся индивидуальный заказ на реконструкцию
событий, как у Эркюля Пуаро, правда, с небольшими оговорками - я не был бельгийцем и
серого вещества у меня в голове отродясь не водилось.
Судя по всему, вначале погиб Йиржи Геллер, а уж потом - Густав Шкрета. И если
первого мы слегка восстановили в поезде на железнодорожном направлении "Брно - Прага",
то второй продолжал сидеть в подпорченном виде - на квартире у первого. Я не слишком
сложно излагаю? Тогда - продолжим...
[в тысяча девятьсот девяносто девятом году я познакомился с человеком, которого не
устраивала собственная жизнь. Представился он как господин N, но не собирался с этим
мириться. Его разногласия с судьбой были скорее всего эстетического характера. Когда в
зрелые годы вдруг обнаруживается, что прожитая до половины жизнь не соответствует ни
сущности, ни формам прекрасного. Да что там говорить - "прекрасного", когда не видится
ничего более-менее сносного... Словно съел за завтраком гадость, которая отрыгивается еще
в обед, и оттого на любую пищу - не можешь взирать без содрогания. Или время меняет
стилистику божьих тварей, и вот уже ты не в состоянии излагать события последовательно, а
тычешься, как щенок, в разные сиськи. Не соображая, что сука-жизнь все равно одна...
Словом, ничего аморального с точки зрения уголовного права этот господин не
совершил. И даже десять библейских заповедей не нарушил, кроме - "не прелюбодействуй"
и "не возжелай жену ближнего своего". Да и то не так часто, как хотелось... А вдобавок
господин N - никого не винил в том, что собственная жизнь казалась ему отвратительной.
Только хотел от нее избавиться... Но не от будущей, а от прежней, и поэтому совсем не
стремился покончить жизнь самоубийством...
"Хорошо бы мне быть писателем, - думал господин N, - да невозможно". Поскольку
всякий толковый автор существует в двух измерениях - в обычной жизни и на
...Закладка в соц.сетях
